276 Глава 3. Интерпретации гегелевской философии права в XX в.

Уравновешивая крайности промилитаристской апологетики Гегеля, прошлые и современные критики его концепции войны по-своему повторяют (правда, с отрицательным знаком) утверждения о гегелевском оправдании войны и агрессии¹¹⁴⁴[54].

В подобного рода критических интерпретациях тоже зачастую игнорируются как философский профиль гегелевской концепции войны, так и ее внутриполитический смысл. Между тем гегелевское положение о нравственном моменте войны по сути своей и прежде всего – суждение о внутриполитическом смысле суверенитета, а не о стратегии и формах внешней политики. И это обстоятельство хорошо видно из сравнения позиций Гегеля и его современника Карла фон-Клаузевица, чье имя нередко упоминается в связи с характеристикой гегелевской концепции войны.

Знаменитое положение Клаузевица о том, что «война – просто продолжение государственной политики другими средствами»¹¹⁴⁵[55], фиксирует ту мысль, что война – есть одна из форм и средств внешней политики, продолжающей политику внутреннюю. Война, по Клаузевицу, – именно насильственная форма внешней политики, и она направлена не вовнутрь, а вовне: «Война есть проявление насилия с целью вынудить противника исполнить нашу волю»¹¹⁴⁶[56].

То, что Клазуевиц говорит о войне, сопоставимо по своему смыслу и значению не с гегелевским нравственным моментом войны, а с тем аспектом войны, в котором она характеризуется Гегелем как «естественное состояние». Причем если, по армейской стратегии Клаузевица, «война есть проявление насилия, применению коего не может быть предела»¹¹⁴⁷[57], то Гегель, напротив, для смягчения и ограничения войны как состояния насилия и зла мобилизует весь арсенал общепризнанных в то время международно-правовых норм и принципов.

Гегелевская концепция войны нередко сравнивается с гераклитовской («война – отец всего», «война всеобща и правда – борьба»). К этому прибегают, например, такие либеральные критики гегелевского «тоталитаризма», как К. Поппер, Б. Рассел, Я. Гоммес и др. Так, Рассел писал, что у Гегеля все существенное принимает форму войны¹¹⁴⁸[58]. Прямо

2. Либеральная критика Гегеля как «тоталитариста» во второй половине XX в. 277

в духе афоризмов Гераклита о войне трактовал гегелевскую концепцию Я. Гоммес¹¹⁴⁹[59].

Отрицать общее влияние Гераклита и, прежде всего, его диалектики, на Гегеля, конечно, не приходится. Однако приведенные выше сближения в вопросе о войне представляются необоснованными преувеличениями и натяжками.

Если перейти на язык гераклитовской афористики, то война, по Гегелю, – не отец всего, а дитя нравственности. Кроме того, «война » Гераклита – это всего лишь концентрированный образ борьбы, другими словами, – образное, не понятийное, иносказательное обозначение борьбы противоположностей, а вовсе не специфический феномен, соответствующий своему названию. Далее, война у Гераклита именно потому всеобща и «отец всего», что у него отсутствует мысль о чем-то третьем (т.е. синтезе) по отношению к борющимся противоположностям. Гегелевски говоря, у Гераклита нет идеи синтеза противоположностей, а его представление о гармонии непосредственно совпадает с фактом борьбы этих крайностей. Отсюда ясно, почему война у Гераклита – «отец всего», у Гегеля – лишь «момент» нравственной целостности, синтезирующей предшествующие противоположности. Синтез, по Гегелю, снимает борьбу, примиряя противоположности в рамках данной целостности. В частности, война как столкновение и борьба отдельных суверенных государств подчинена во внутригосударственном плане – требованиям нравственного целого, а во внешнем плане – более высокому резону всемирной истории, синтезирующей борющиеся противоположности.

В целом современные обвинители Гегеля в тоталитаризме, апологии насилия и произвола допускают, на наш взгляд, ряд принципиальных просчетов.

Во-первых, они, игнорируя специфический смысл гегелевской философской концепции государства, не считаются с тем, что Гегель восхваляет государство лишь как идею свободы и права, правовое государство, но отнюдь не государство как механизм насилия или аппарат произвольного политического властвования. Лишь состояние реализованной в общественно-политической жизни свободы и объективированного в ней права Гегель квалифицирует как действительное государство (идею государства), ибо идея государства и есть, по Гегелю, реальная осуществленность понятия права. И в этом – радикальное отличие Гегеля от этатистов обычного толка, восхваляющих государство как орудие властвования (во всяком случае не как идею свободы и правовое