274 Глава 3. Интерпретации гегелевской философии права в XX в.

В крайне резких тонах учение Гегеля освещается В. Таймером. В своей «Истории политических идей» он оценивает «Философию права» как «монумент реакции», а ее автора как «монстра феодальной реакции»¹¹³⁶[46]. Таймер характеризует гегелевское учение как восхваление прусской монархии и обожествление абсолютистского государства, философское обоснование войны, колониализма и империалистической политики, национализма и мифа об избранном народе.

Хотя Таймер и признает, что от Гегеля исходят не только «консервативные и авторитарные направления», но также и «радикально-прогрессивные движения»¹¹³⁷[47], однако как само гегелевское учение, так и исходящие из него доктрины Таймер освещает в односторонне критическом духе. Для прогрессивных партий, считает Таймер, диалектика не нужна. Она трудна для понимания и не доказуема. Она не содержит никаких полезных моментов для понимания современной политики. Лишь марксисты и коммунисты используют «диалектику как ключ к политике»¹¹³⁸[48].

Хотя Гегель, по оценке Таймера, был первым, кто связал абсолютистское государство с «понятием тотальности» и от него исходит сильное влияние (вплоть до Муссолини) в понимании государства как «высшей ценности»¹¹³⁹[49], однако само гегелевское учение он не квалифицирует как «тоталитарное». Дело в том, что «теория тоталитета», по Таймеру, «развита не писателями», хотя те или иные авторы политических учений и развивали отдельные идеи, созвучные этой теории (восхваление авторитета против свободы, господства элиты против демократии, коллектива против личности, инстинкта против разума, силы против гуманности)¹¹⁴⁰[50]. «Теория тоталитета», согласно Таймеру, это наскоро сработанное (в ходе борьбы за власть или после захвата власти) сочинение того или иного фюрера¹¹⁴¹[51].

Если развитие политических взглядов Гегеля на различных этапах его творческой биографии напоминает Таймеру образ хамелеона, то другой критик гегельянства, Г. Эдлин, напротив, исходит как раз из постоянства политической мысли Гегеля. Правда, это не ведет к существенному расхождению их критических оценок, если не считать того обстоятельства, что Эдлин прямо называет Гегеля «тоталитарным мыс-

2. Либеральная критика Гегеля как «тоталитариста» во второй половине XX в. 275

лителем»¹¹⁴²[52]. Характеризуя Гегеля как «восхвалителя войны», Эдлин писал, что «автократический принцип», который делает индивида «рабом государства», проявляется и в гегелевской концепции всемирной истории.

Философское учение Гегеля о нравственном характере войны не только в оценке Эдлина, но и подавляющего числа критиков «реакционного», «тоталитарного» Гегеля предстает как прямой призыв к войне, милитаризм и оправдание несправедливой, захватнической, агрессивной войны.

В политико-правовом плане философская формула Гегеля о «нравственном моменте войны» резюмирует, как мы видели, гегелевские представления именно о внутриполитических правах государственного целого по отношению к индивидам, их объединениям, всему обществу. Это – яркая формула этатизма, государственнических воззрений, но не милитаризма или оправдания внешней агрессии. Гегелевское разумное и нравственное государство, это шествие бога в мире, в ситуации войны обязывает индивида идти на смерть во имя сохранения нравственного целого.

Этот гегелевский нравственный этатизм существенно отличается от приписываемого ему (исторически более позднего) тоталитаризма. В свете практики тоталитаризма XX в. (фашизм, национал-социализм, большевизм и т.п.), успешно, трезво и холодно использующего смерть как нужное средство и в мирных условиях (массовые внесудебные расправы, террор, концлагеря и т.п.), кажется несколько сентиментально-патриархальной гегелевская жесткая привязка смерти (во имя нравственного государства) лишь к ситуации войны.

Искажая философско-правовой смысл гегелевского учения, интерпретаторы Гегеля в духе милитаризма, апологии войны и агрессии (например, А. Лассон, неогегельянцы И. Пленге, Г. Лассон, Ю. Биндер, В. Шмидт и др.) сконструировали линию преемственности от Гегеля к Клаузевицу и Мольтке, к бисмарковской политике «крови и меча», к идеям первой и второй мировых войн¹¹⁴³[53].