3. Слово героя и слово рассказа в романах достоевского.

Характерна наполненность внутренней речи Раскольникова чужими словами, только что услышанными: из письма матери, Дунечки, Мармеладова. Он наводняет этими чужими словами свою внутреннюю речь. Благодаря этому его внутренняя речь строится как вереница живых и страстных реплик на все слышанные им и задевшие его чужие слова, собранные им из опыта ближайших дней. Почти каждому из героев он возвращает его собственные слова с измененным тоном и акцентом, при этом каждое слово, каждый новый человек сейчас же превращается для него в символ, а его имя становится нарицательным: «Эй ты, Свидригайлов! Вам чего тут надо?» (видит человека, который страстно смотрит на уличную девку, а накануне получил письмо от матери про Свидригайлова).

 Правда, по замыслу Достоевского, Мышкин — уже носитель проникновенного слова, то есть такого слова, которое способно активно и уверенно вмешиваться во внутренний диалог другого человека, помогая ему узнавать свой собственный голос. В один из моментов наиболее резкого перебоя голосов в Настасье Филипповне, когда она в квартире Ганички отчаянно разыгрывает «падшую женщину», Мышкин вносит почти решающий тон в её внутренний диалог:

«— А вам и не стыдно! Разве вы такая, какою теперь представлялись. Да может ли это быть! — вскрикнул вдруг князь с глубоким сердечным укором.

Настасья Филипповна удивилась, усмехнулась, но, как будто что-то пряча под свою улыбку, несколько смешавшись, взглянула на Ганю и пошла из гостиной. Но, не дойдя ещё до прихожей, вдруг воротилась, быстро подошла к Нине Александровне, взяла её руку и поднесла её к губам своим.

— Я ведь и в самом деле не такая, он угадал, — прошептала она быстро, горячо, вся вдруг вспыхнув и закрасневшись, и, повернувшись, вышла на этот раз так быстро, что никто и сообразить не успел, зачем это она возвращалась».

Подобные же слова и с таким же эффектом он умеет сказать и Гане, и Рогожину, и Елизавете Прокофьевне, и другим. Но это проникновенное слово, призыв к одному из голосов другого как к истинному, по замыслу Достоевского, у Мышкина никогда не бывает решающим. Оно лишено какой-то последней уверенности и властности и часто просто срывается. Твёрдого и цельного монологического слова не знает и он. Внутренний диалогизм его слова столь же велик и столь же беспокоен, как и у других героев.

4. Диалог у достоевского.

Самосознание героя у Достоевского сплошь диалогизировано: в каждом своём моменте оно повернуто вовне, напряженно обращается к себе, к другому, к третьему. Вне этой живой обращенности к себе самому и к другим его нет и для самого себя.

Диалог здесь не преддверие к действию, а само действие. В диалоге герой становится тем, что он есть, не только для других, но и для самого себя. Быть – значит общаться диалогически. Когда диалог кончается, всё кончается.