«Джон – Ячменное Зерно»

В первый раз я напился, когда мне было пять лет. День был жаркий, мой отец пахал в поле за полмили от дома. Меня послали отнести ему пива. «Да смотри, не расплескай по дороге!» - наказали мне на прощание. Пиво было, помнится, в деревянном ведерке, с широким верхом и без крышки. Я нес его и плескал себе на ноги. Я шел и размышлял: почему это пиво считается такой драгоценность? Небось, вкусно! А то почему мне не велят его пить? Ведь все, что родители запрещают, всегда очень вкусно. Значит, и пиво тоже… Я сунул нос в ведро и принялся лакать густую жидкость. Ну и дрянь же! Все-таки я пил. Не может быть, чтобы взрослые так ошибались! Трудно сказать, сколько я выпил тогда: я был карапуз, а ведро казалось огромным, а я все хлебал, не отрываясь, погрузив лицо по самые уши в пену. Но глотал я, признаться, как лекарство: меня тошнило, и хотелось скорее покончить с этим мучением.

…Я проспал под деревьями до вечера. На закате отец разбудил меня, и, с трудом поднявшись, я побрел за ним. Я был еле жив: ноги казались свинцовыми, резало в животе, к горлу подступала тошнота. Я чувствовал себя отравленным. Собственно говоря, это и было самое настоящее отравление.

(Джек Лондон)

Растление душ.

Как капля постепенно точит камень,

Так яд рекламы растлевает души.

И трудно разобраться в этом хламе,

Что бьет со всех сторон в глаза и уши.

Реклама пива, водки, сигарет.

Как защититься от ее нападок?

Тех, кто поверит в этот явный бред,

Ждут впереди круги хмельного ада.

Поет реклама здравицы пивку -

В нем истина, здоровье и удача!

И лишь нырнув в хмельную глубину

Поймешь, что круто одурачен.

(Н.Абрамов)

Кузька.

Рассказ

Публика разбрелась. Но сердце Кузьки становилась все тяжелей и тяжелей: он не выносил с гулянья ни одного приятного ощущения; рубль семь гривен, которые он пожертвовал себе на увеселенья, были целехоньки.

«Неужели ж, - подумалось ему, - с тем и домой воротиться?» Как за последнюю надежду ухватился он за мысль снова пойти в кабак.

В кабаке было множество посетителей! Пили, говорили с пьяных глаз что-то совсем непонятное, спорили, жаловались. Внимание Кузьки было привлечено компанией подгулявшей молодежи.

- Нет, не выпьешь, - крикнул один.

- Ан врешь!

- Что такое?

- Да вот Федор берется четверть пива выпить на спор!

- Дай, об чем?

- И спорить не хочу!..

- Нет, нет, пущай его! Друг, пива!

- Поглядим!

Явилась четверть пива в железной мерке; Федор перекрестился, поднял ее обеими руками и принялся цедить.

Публика следила за ним с особым вниманием.

- Н-нет, - произнес неожиданно Федор и хлопнул четверть об стол.

- А-а!.. – послышалось со всех сторон.

Охмелевший Федор присел к столу. Глаза его смотрели бессмысленно.

Кузька, в минуту неудачи Федора, вдруг почувствовал в себе сознание чего-то небывалого. Громадные нетронутые силы, давно ждавшие какого-нибудь выхода, зашевелились. Он видел теперь перед собой такое дело, которое понимал вполне и которое могло прославить его по крайней мере в з-ском кабаке. Кузька, чувствовал, что ему теперь предстоит сделать первый сознательный и смелый шаг. Он смело подошел к гулякам и проговорил:

- А что дадите, я выпью четверть?

- А ты чем стоишь?

- Берите, что есть, рубль семь гривен.

- Ладно! А с нашего боку, ежели выпьешь, пей сколько хочешь и чего твоей душе угодно… Деньги наши… Идет?

- Кричи…

- Пив-ва, - заорала компания.

Скоро все общество в кабаке столпилось около Кузьки, который удивил всех своим богатырским подвигом. Четверть пива быстро подходила к концу: Кузька ни разу еще не передохнул, только лицо его медленно наливалось кровью, глаза выкатились и сверкали белками…

- Ах, прорва, - говорил удивленный зритель.

- Батюшки, шатается, - вскрикнул другой, - шатается.

- Держи, держи его… Расшибется.

- Уйти от греха, - прошептал третий и выскользнул из кабака.

На улице он слышал, как в кабаке что-то грузное рухнуло наземь.

Мне остается прибавить еще очень немного: Кузька умер в больнице, в бреду. Сонные нервы его были разбиты слишком непривычным хмелем.

(Г. Успенский)