§ 3. Общие выводы, сделанные в ходе исследования повестей о княжеском убиении и княжеской смерти

Итак, главная задача летописных повестей о княжеской смерти – создание образа такого правителя, который соответствовал бы христианскому идеалу, то есть человека, смиренно относящегося к своей участи и принимающего покаяние перед смертью. Этот единый образец обусловливает «похожесть» поведе­ния князей в повестях. «Похожесть» князей репрезентируется как непосредственной в характеристике «от автора», выраженной эксплицитно с помощью оценочных эпитетов, сравнений и пр., а также в имплицитных характеристиках князя: экфразисе построенных им церквей, молитвах, про­изнесенных князьями перед смертью, характеристик княжеских врагов (если речь идет о убийстве князя) и т. д.

Характеристика «от автора», который априорно перечисляет те или иные качества добродетельного князя, часто строится по следующей схеме: этикетный атрибутив-эпитет «благоверный» занимает в словосочетании препозицию по отношению к определяемому существительному «князь», после именования которого следует дальнейшее описание персонажа. После указанной этикетной характеристики следует некоторая индивидуализация (в известной степени, разумеется) образа князя. Именно по такой модели строится панегирический фрагмент Повести о убие­нии Андрея Боголюбского, а также повестей о смерти Мстислава Ростиславича, Давида Ростиславича, Владимира Василь­ковича.

Что касается имплицитной характеристики князей, то в большинстве повестей она выражена церковным экфразисом или описанием городов, основанных князем. Так, характеристика князя Андрея Боголюбского, который «    » [581], базируется на экфрастиче­ском сравнении души князя с красной палатой. Это сравнение коррелирует с пространным экфразисом созданных князем Успенского собора и церкви Рождества Богородицы. Описание храмов структурировано тройным лексическим повтором «оурасить». Таким образом, сначала Андрей украшает душу, «яко красную палату», теперь он украшает церковь. Экфразис в Повести о убиении Анд­рея Боголюбского как имплицитная его характеристика репрезентирует и такое качество князя, как мудрость: созданные Андреем церкви дважды сравниваются со «святая святых» Соломона, и сама аналогия «Андрей – Со­ломон» трижды в тексте повести приведена. Экфрастический элемент как существенная деталь характеристики княжеского благочестия характерен Повести о смерти Владимира Василь­ковича. В соответствующей повести описание церкви, построенной последователем Владимира Мстиславом, является украшением для созданного Влади­миром Васильковичем города. Этот город традиционно ассоциируется у повествователя с Богоро­дицей. Первоначально в основе аналогии «Богородица – град» лежит по­нятие «мудрость», которой, следовательно, наделяется Владимир как строи­тель города.

Смыслообразующую функцию выполняет и церковное пространство в повестях о княжеской смерти. Топос смирившегося со своей судьбой князя выражается в повестях в несопротивлении князя заговорщикам, а также в его «пассивности»: действия князей в повестях выражены предельно малым коли­чеством акциональных глаголов, князь почти не совершает действий-движений. Во многих повестях князь «движется» лишь в пределах церковного про­странства. Между тем именно в храме «время получало… горизонтальную протяженность. Человек, входивший в храм, по мере продвижения к алтарю повторял весь путь человечества – от сотворения мира до Рождества и крестных мук Спасителя, от Его воскресения до Страшного суда…» [Данилевский, 1998; 252], то есть перемещение князей в пределах церкви настойчиво показывает их причастность сакральному христианскому историческому времени. Так, в Повести о смерти Давида Ростиславича глагол «ходити», характеризующий действия князя, – это единственный акциональный глагол в данной повести, определяющий положение субъекта действия в про­странстве, и пространство это ограничено церковью. За пределами церкви он либо не совершает ника­ких движений, либо князь выступает как объект действия.

В Повести о смерти Ростислава Мстиславича также встречаются два глагола движения, характеризующие действия князя: «повезите мя Киеву» (реплика больного князя) и «поидоша с ним из Смолен­ска» (исполнение воли князя). Не связанные собст­венно с церковным пространством, эти глаголы имеют к нему косвенное отношение: они связаны с желанием князя «лечи» не в Смоленском мона­стыре, а в Киевском Печерском монастыре, то есть князь и здесь не перемеща­ется за церковными пределами. То же в Повести о смерти Владимира Васильковича, где сцена произнесения князем молитв в церкви единственная содержит акциональные глаголы – «вниде, ставати, съде» (эта сцена, собственно, маркирована и анафорой, со­стоящей из акциональных глаголов: «И вниде во церковь, И вниде во алтарь малый»).

При анализе повестей, посвященных княжеским убиениям, действия князей необходимо рас­сматривать в контексте действий их убийц. Образы князей, не препятст­вующих заговору против них, объединяют эти повести.

Образы правителей-страстотерпцев и их врагов в повестях всегда изображаются антитезой. Так, противоборствующие стороны занимают особое положение в пространстве повестей. Убийцы Бориса Владимировича, Игоря Ольговича и Андрея Боголюбского нападают на них извне, в то время как все эти князья находятся в замкнутом пространстве (шатер Бориса, церковь Игоря, ложница Андрей). Более того, князь и его убийцы, находящиеся за пределами его помещения, вне мира его христианского благочестия, никогда не встречаются лицом к лицу. Перед смертью князя Бог, смотря на икону Которого, он молится, обращен лицом к правителю.

Еще одним уровнем антитезы в изображении князя-страстотерпца и его противников можно считать речевую практику персонажей. «Говорящие» князья противопоставлены в повестях «безмолвным» убийцам. Так как задача книжника – пред­ставить образцового правителя–христианина, то наиболее полно репрезенти­рует себя князь в предсмертном монологе-молитве. Исследователями отмечен тот факт, что молитвы разных князей цитируют друг друга. В настоящей ра­боте мы привели подробный разбор каждой из молитв князей, продемонстри­ровав функцию каждой в структуре каждой повести. Молитва князя всегда комментируется контактно к ней расположенными лексемами «сердце» и «слезы». Круг понятий «слезы», «сердце», «слово» характеризует только князей, молитвы которых часто вводятся в повествование ремаркой: «       ­  ». Слезы символизируют очищение, а сердце фактически оказывается органом речи для князей, которые из сердца направляют молитву к Богу; не случайно и Борис замолчал (его не может слышать Глеб, согласно монологу последнего), когда его пронзили в сердце.

Образ князей всегда соотносится с образом света. В повестях о убие­нии Бориса Владимировича, Андрея Боголюбского приводятся сравнение князей со «светлой звездой» и «звездой светоносной» соответственно. Традицион­ным является и сравнение князя с солнцем, а смерти князя – с зашедшим солнцем. Подобное сравнение мы встречаем и в Повести о убиении Бори­сове, и в Повести о убиении Игореве, и в Повести о смерти Мстислава Рос­тиславича, и в Повести о убиении Андрея Боголюбского, и в Повести о смерти Владимира Васильковича. Смерть же образцового правителя ассоцииру­ется с тьмой, в который погружается потерявший правителя народ. Так, в Повести о смерти Владимира Васильковича лишившиеся князя влади­мирцы произносят: «Нын, Господине, уже к тому не можемъ тебе зрти, уже бо солнче наше зайде ны, и во обид всхъ остахомъ» [Памятники, 1981; 408]. В повестях же о убийстве князей в качестве этой тьмы выступают враги князя. Так, в Повести о убиении Борисове противопоставлены два фрагмента: рассуждение повествователя о «ангелах и бесах», в котором отчетливо проявляется аналогия «Святополк – дьявол». Этот фрагмент спровоцирован возвращением убийц князей к Святополку. Подобное воз­вращение летописец сравнивает с возвращением грешников в ад. Про­странство ада, сформированное вокруг заговорщиков («ад как бы локализуется там, где они находятся» [Ранчин, 2007; 78]), ассоциируется с отсутствием света. Именно такой цветовой фон завершает ту часть повесть, что связана с муками убиенных Святополком Окаянным князей.

Особая роль в создании образов убитых князей-страстотерпецев принадлежит постоянной для соответствующих повестей аналогии «князь – Иисус Христос», которая раскрывается в многочисленных цитатах речей Христа и аллюзиях, приводимых как самими князьями, так и повествователем (чего, напомним, нет в рассказах о княжеской смерти). Благочестивые князья, терпящие мучения, мыслят свои страдания аналогичными страданиям Иисуса Христа, а потому и принимают свою смерть с готовностью, безропотно. Как истинные христиане они к ней готовы. Если в ответ на злодеяния недругов князья ничего не совершают и ведут себя, как мы говорили, пассивно, не защищая свою, так сказать, физическую жизнь, то об активности правителей можно говорить в связи с их стремлением к духовному спасению, что выражается, в частности, в предсмертных молитвах. С аналогией «князь – Иисус Христос» связана и особенная роль «сердца» в создании образа князя: в повестях благочестивые князя мыслятся как бессмертные, как обретшие вечную жизнь. Между тем «восставший Христос» [Мейендорф, 2001; 195] традиционно мыслится именно как сердце Церкви, бессмертие Которого означает бессмертие «членов Церкви» [там же].