Разум на практике

Для самых важных, кардинальных проблем философии, и чистого разума вообще, кантовская «конституция разума» предлагала один, универсальный рецепт – компромисс. По мнению Канта, у этих проблем нет однозначного решения.

Так, в споре верующих и атеистов правыми оказываются... и те и другие. Чисто теоретически их доказательства равноценны. Существует ли в действительности Бог, этого знать с достоверностью нельзя, – вот и все, что смог сказать Кант относительно самого предмета полемики. Правда, Кант склонен был полагать, что верить в Бога все же было бы для человека предпочтительнее – из соображений морали.

В сфере «практического разума» Кант компромиссы не жаловал. Здесь его мысль делается весьма и весьма категоричной: каждый человек обязан исполнять веления долга.

Разум «чистый» превращается в «практический», когда им определяется воля человека, сознательно совершаемые людьми поступки. Тут нечего и пытаться усидеть между стульями тезиса и антитезиса, приходится выбирать что-либо конкретно. Чистый разум взвешивал истинность мыслей; теперь же, в практическом применении, разум заботит нравственность поступков. И во весь рост встает проблема свободы – та самая, что была выдворена за границы познания антиномией номер три.

Как может быть человек свободен в мире, где действуют непреложные законы природы и все вещи связаны по рукам и ногам причинно-следственными узами? Никак, это невозможно, отвечает Кант. Факт свободы личности указывает на ее принадлежность к миру иному – кругу «вещей в себе». Одной ногой человек стоит в чувственном, «феноменальном» мире природы, другой ногой – в сверхчувственном мире «вещей в себе».

Каждый из нас имеет чувственные склонности, требующие своего удовлетворения и, однако, люди в какой-то мере способны эти склонности сдерживать, усмирять, погашать, – если они идут вразрез с нашим чувством долга. Этот факт Кант толкует как свидетельство сверхъестественной природы морального чувства. Чувство долга – не от мира сего. Исполнение человеком долга, нравственного закона, есть акт свободы. Причина нравственного поступка – в тебе самом, в твоей человеческой природе и «доброй воле». В природном мире свободы воли нет, все происходящее там обусловлено естественными причинами и законами. В чистом чувстве долга Кант видит единственный и безусловный мотив нравственного поведения.

Конкретнее понимание долга отливается Кантом в форму «категорического императива» – безусловного повеления: совершай лишь те поступки, которые могли бы стать законом для всех людей. Представь, что ты – верховный законодатель нравов, и все люди равняются на тебя. Действуй так, чтобы каждый твой поступок мог стать нормой жизни для всех.

Категорический императив принято сравнивать с евангельским заветом: «как хочешь, чтобы с тобой поступали люди, так и ты сам поступай с ними». Кант облагородил эту заповедь. Поступай с людьми по-человечески не из желания того же для себя лично, но просто потому что ты – человек.

«Человек... есть цель сама по себе, т.е. никогда никем (даже богом) не может быть использован только как средство, не будучи при этом вместе с тем и целью, что, следовательно, само человечество в нашем лице должно быть для нас святым» [Кант: Критика практического разума, 1788].

Человек должен быть конечной целью, самоцелью любых наших действий, и никогда – простым средством достижения цели. Звучит возвышенно. Проблема в том, что на практике святые цели – «свобода, равенство, братство» – требуют человеческих жертв и достигаются не иначе как в схватках взаимоисключающих воль.

Великая французская революция (начавшаяся всего год спустя после того, как Кант предложил городу и миру свой категорический императив) эту истину наглядно продемонстрировала. Заставив философов призадуматься о том, почему категорические императивы, нагорные проповеди и тому подобные «общечеловеческие ценности» не в силах изменить объективный ход истории.

Впрочем, из истории видно, что число «степеней свободы» век от века растет. Для этого людям приходится работать, трудиться, не уповая на добрую волю «вещей в себе». Чем активнее люди осваивают этот мир, тем свободнее в своих поступках и мыслях человеческая личность. Свобода и нравственность не пришельцы из трансцендентной реальности, но имманентные⁵ формы нашей практической деятельности.

«Действовать! действовать! – вот для чего мы существуем», – с энтузиазмом воскликнет Иоганн Фихте [Несколько лекций о назначении ученого, 1794].

Дело Канта продолжат, каждый по-своему, Фихте, Шеллинг и Гегель. В трудах последнего классическая немецкая философия достигнет вершины своего развития.