{256} Законный наигрыш

У нас, впрочем, тоже встречается один вид наигрыша… О нем следует серьезно поговорить.

На этюд вызван простой, добродушный, но несколько стеснительный юноша и разбитная общительная девушка.

Она. — (одна. У себя дома. Стук)

Она. — Войдите.

Он. — Скажите, здесь живет Перфильева?

Она. — Здесь.

Он. — Вера Андреевна?

Она. — Да, это я.

Он. — Моя фамилия Порзнев. Сестра Таня просила зайти к вам и предупредить, чтобы вы ее не ждали — она прийти не может, — она больна.

Она. — Что с ней?

Он. — Точно не знаю. Повышенная температура и кашель.

Она. — А зайти к ней можно?

Он. — Да, конечно. Она будет очень рада.

Она. — Я приду часа через два.

Он. — Хорошо. Я передам ей. До свидания.

Она. — До свидания.

Он. — (уходит).

Молодой человек держался очень официально. Весь разговор он провел чрезвычайно сдержанно, даже суховато. Он почти не смотрел на «Веру Андреевну» и, исполнив поручение, без всякого промедления вышел. Он не был груб или небрежен — он был вполне корректен. Как будто бы занят своими делами, и у него нет времени отвлекаться… Едва он ушел — спрашиваешь партнершу: ну, как он вам показался?

— Знаете, очень понравился… Только… что это он ни разу не взглянул на меня?.. как будто бы и нет меня… И все-таки очень приятный молодой человек, Прямой, смелый — таким вот и должен быть мужчина. Такой загадочный…

Входит молодой человек.

— Что вы скажете о себе?

— Что скажу?.. Напустил на себя важность, неприступность… подумаешь, граф какой! И главное — зачем? Так вдруг, ни с того ни с сего, «аристократа» разыграл.

{257} — Так что, вы недовольны собой?

— Чем же быть довольным? Сплошной наигрыш.

— А вот ей вы понравились. Она не заметила никакой фальши. Говорит, что вы подлинный.

— Я подлинный? Ну, это уж я не знаю… Может быть, она близорука немножко… Какой же я подлинный, когда все это напускное.

— Ах, это вы насчет чего? Насчет того, что вы не вели себя со мной, как с равным товарищем, что держали меня на расстоянии? Так что ж тут такого? Ведь мы не знакомы… вы приходите ко мне в первый раз… ну и, конечно, ведете себя строго официально… Что же тут такого. Какой же это наигрыш.

— Да ведь вы же подруга моей сестры.

— Ну и что? Подруга сестры — и вы должны улыбаться? Мне, наоборот, понравилось, что вы такой независимый, строгий… что держитесь с достоинством…

— Какой там черт, с «достоинством»! — я напустил на себя глупую важность, да и все тут.

— Ничего не напускал, а просто — воспитанный молодой человек, пришел в первый раз… ну и повел дело официально…

Дашь им время поспорить еще и, когда дело окончательно запутается, вмешаешься.

— Да‑аа! Вот так штука! Он утверждает, что все напускное, а она говорит, что так и должно быть. Он уверен, что это все фальшь, а она накидывается на него и убеждает, что все — правда. Это ведь неспроста — что-нибудь тут да есть интересное…

Итак, вы утверждаете, что вы были деланный, фальшивый. Она, оказывается, и заметила, но истолковала это очень убедительно для себя и в вашу пользу. Проверим, как это бывает у нас в жизни.

Скажите, в жизни вы со всеми одинаковы? Со всеми подлинны?

— То есть как?

— А вот, например, вы совершенно одинаково держитесь как со своими товарищами, так и с преподавателями? Ведь есть же, вероятно, разница: с одними вы непосредственны, с другими сдержанны? С одними вы не стесняетесь, с {258} другими — берете себя в руки и из уважения к ним не позволите себе многого, что позволили бы с товарищами?

— Да, конечно. Но это делается невольно, само собой.

И вы, вероятно, совершенно по-разному станете разговаривать с разными людьми. Допустим, к кому-то у вас самое отрицательное отношение — он и неумен и нечестен… да еще назойлив. Как вы будете с ними держаться? Будете ли вы с ним искренним? Нараспашку?

Конечно, нет. Я, вероятно, постараюсь с ним так держаться, чтобы только поскорее от него отделаться.

— А почему вы с ней так важничали, с «Верой Андреевной»?

— Не знаю… Показалось мне, что она какая-то легкомысленная… Еще подумает, что я нарочно к ней пришел… под тем предлогом, что больна сестра… Так чтобы не подумала лишнего…

Вы заблаговременно и надели на себя плащ неприступности, холодности и деловитости?

— Вот. Должно быть так.

— Значит, и нужно было так сыграть?

— Да, это как-то само собой так сыгралось…

— Действительно, в жизни мы «наигрываем» довольно-таки часто.

Возьмем такой случай: мы пришли домой после какой-нибудь своей неудачи, после неприятности. Дома никого нет, и мы отдаемся своему настроению. Но достаточно прийти кому бы то ни было, хотя бы и самому близкому человеку — не желая показывать ему почему-либо своего состояния, мы делаем вид, что ничего особенного не случилось, что все в порядке и т. п. Будет ли это правдой? Ведь это ложь, фальшь, наигрыш? Конечно. Однако это так обычно, что нам никогда и в голову не придет назвать это фальшью и наигрышем. Но почему же, спросим себя, почему так неприятно видеть наигрыш на сцене?

Ответ очень простой: потому что в жизни мы наигрываем (или «представляем») для нашего партнера — чтобы подействовать на него — в этом не только большой смысл, но в этом частично и состоит наше бытовое общение.

{259} А на сцене актер наигрывает для публики. Партнер ему не важен, партнера он даже и не видит — он играет «в публику» и для публики.

Это положение в высшей степени противоестественное, и смотреть на него неприятно и оскорбительно.

Вот вы, например, наиграли (это вы верно заметили), но вы наиграли для нее. Вам хотелось посадить ее на место, оградить себя от излишних недоразумений — и вы сыграли неприступного, важного молодого человека, которому не до легкомысленных разговоров. Сделали свое дело и ушли. Это был способ вашего воздействия на нее. Это была правда. Самая настоящая ваша правда.

Вот если бы вы вошли и, не думая ни секунды о ней, стали бы играть своего неприступного и важного молодого человека для нас — это была бы та самая антихудожественная фальшь, с которой следует бороться всеми самыми жесточайшими мерами и которой… полны театры.

А некоторые актеры настолько убежденно все делают для публики, а не для партнера, что даже совершенно откровенно отвертываются от него и обращаются к зрительному залу. И вообще только туда и направляют все свои слова, все внимание и всю «игру» свою.

Это уже самое откровенное, неприкрытое ремесло.

Всякая наша перестройка — удачная или неудачная, сознательная или невольная, на сцене или в жизни — названа здесь «наигрышем».

Для ученика, чтобы не усложнять вначале его представлений о творчестве, пусть пока что так и будет. На самом же деле все это не так просто. Иногда это действительно наигрыш, а иногда, и нередко, это не что иное как перевоплощение. Только без перегримировки и перекостюмировки.

Ведь перевоплощение не такой уж редкий феномен и бывает не только на сцене, но и в жизни.

И оно совсем не признак фальши и двуличности, а наша естественная реакция на изменение обстоятельств жизни. С одним человеком мы одни, с другим — совсем другие: мы сами не узнаем себя. В одних обстоятельствах — одни, в других — просыпаются такие качества и силы, о каких мы и не подозревали в себе, которые как будто ничего {260} общего и не имеют с нами — будто нас подменили. А костюм! Как он влияет на наше самочувствие и на наше самосознание! Иногда такое «перевоплощение» очень резко и удивляет нас самих, иногда же едва уловимо.

Таким образом, «перевоплощение» не есть только привилегия актеров и их искусства — оно одно из основных качеств вообще человека.

Вот, между прочим, одна из причин, почему так многие рвутся играть на сцене, почему так развита театральная самодеятельность и почему некоторые сразу, без особенной подготовки играют там очень недурно.

Это свойство перевоплощения лежит в основе каждого человека. Только не надо извращать его, превращать в «изображение», «представление» и вообще идти по принципу внешней формы.