{102} Глава 6 Слабость сценических связей актера Выключение

Ошибок, на которых спотыкается молодой актер, очень много. Если не знать или, если и знать, да не уметь убрать их, — они окрепнут и разрастутся до того, что уничтожат самую возможность творческого состояния.

Начинать надо с ошибок явных, очевидных для всех, а потом постепенно переходить к скрытым, замаскированным. Описанные до сих пор ошибки принадлежат к явным. Есть еще более очевидные, резко бросающиеся в глаза.

Она спрашивает его: «Вы идете сегодня вечером в театр?»

— Да, иду.

— А если я попрошу вас остаться?

— Я останусь.

Как будто бы грехов особенных не было, как будто бы поняли друг друга: она с детской игривостью и лукавством попросила его остаться, обещая своим взглядом, своим тоном, что здесь им будет гораздо интереснее и веселее, чем там ему в своем театре… Он посмотрел на нее, неожиданно улыбнулся, почувствовал, что не может отказать, и, не долго думая, решил остаться. Словом, все как будто верно, но почему-то как только он ответил ей: «Я останусь», — так сейчас же повернулся ко мне и смотрит на меня выжидательно: вот, мол, все. Кажется, сошло на этот раз благополучно — похвалите меня.

— Ну, а я-то вам зачем нужен? — спросишь у него.

— Все… Больше слов нет.

— Как все? Насколько я понял, только теперь и начинается. Вы согласились остаться, вы отказались от театра… по-видимому, вам здесь будет интереснее… И вдруг теперь, когда должно бы начаться это интересное, вы бросили ее, да ко мне повернулись.

— Так дальше ведь слов-то нет.

— А на что вам слова? Вот и хорошо, что их нет. Судя по тому, что произошло между вами, вы едва ли и {103} сможете заговорить сразу друг с другом: она вон смущена, вы тоже в таком состоянии… Вы, вероятно, не сразу оба найдете о чем и разговаривать. Да разве это молчание, эта заминка и не больше скажет друг другу, чем если бы вы с места в карьер начали болтовню?

Все эти мои замечания, конечно, педагогическая дипломатия. Ничего он не бросал и ничего не обрывал — оборвалось у него само собой. Оборвалось потому, что и связи-то серьезной не было никакой. Если бы связь была — не так легко было бы оборвать ее.

А этим случаем пользуешься чтобы лишний раз сказать: не вмешивайтесь — верьте себе, раз жизнь началась — не смейте нарушать ее. Вот, когда я буду говорить вам: «Довольно, кончайте», а вы никак не сможете оторваться друг от друга, когда я крикну на вас: «Да кончайте же, наконец!», а вы, уйдя с нашей «сцены» и сев на свои места, все еще не сумели отвлечься один от другого и все еще будете поглядывать друг на друга, — вот тогда я скажу: это жизнь, это верное самочувствие, и «техника» ваша верна.

— Техника? — вырвется у кого-нибудь. — Техника, это, вероятно, уметь включиться, уметь и выключиться? — Думать об «умении выключиться» вам никогда не придется, — скажешь ему. — Вы оглянитесь только вокруг себя: вас все толкает на это выключение. Зрительный зал так и тащит вас к себе; выглядывающие из-за кулис физиономии отвлекают и мешают… а рампа? А софиты? А фонари, которые лупят вам прямо в глаза? А плохая игра партнера? А грим, может быть, очень хороший издали, но вблизи всегда грубый и резкий? А декорации?.. Все ополчилось на актера и все кричит: Это театр! Это фальшь и подделка!

Есть ли хоть что-нибудь, что не отвлекало бы вас и не разбивало? Вы висите на ниточке вашей фантазии. Чуть порвалось… и вы летите вниз.

Когда вы, неопытный, взялись пройти по натянутому канату, нечего заботиться о том, как бы вам постараться нарушить равновесие да шлепнуться, — это совершится и без ваших усилий. Так и нам, актерам, нечего думать об искусстве «выключения».

{104} Если вы, кончив вашу роль, еще долго не сможете остыть от нее, беда небольшая. Ведь это значит только, что вы отдали ей частичку вашей души, что вы были не ремесленником, а художником, что вы действительно жили, а не притворялись.

Ермолова, кончив свою роль, долго не могла прийти в себя. Она отвечала, спрашивала, действовала, но душой она, казалось, еще отсутствовала, еще была где-то там на сцене… еще была Иоанной, Марией, Сафо…

Тут расскажешь им, как неприятно бывало приходить к Станиславскому за кулисы, в его артистическую уборную, когда он играет Фамусова, — ко всему придирается, все ему не нравится, начнет читать нравоучения… Зато когда он Штокман — приветливее, отзывчивее и добродушнее не было человека на свете. Проведав это обстоятельство, ловкие люди подсовывали ему тогда особенно щекотливые бумажки для подписи… Конечно, это скоро выплыло наружу, и строго-настрого было запрещено обращаться к нему по делам во время «Доктора Штокмана»…