{457} Отдел второй Образ Глава 1 Можно ли жить на сцене лично «от себя»? Можно ли жить на сцене лично «от себя»

Уже много раз было сказано о том, как при верном сценическом самочувствии свое личное «я» странным образом изменяется и делается неким сложным «я» — в одно и то же время и «я» и кем-то другим — «не я».

Здесь следует сделать только некоторые дополнения.

Школьные театральные программы с полной категоричностью предписывают все упражнения и отрывки в первые два учебных года играть только «от себя» и лишь на третьем году приступать к образу и играть уже не от себя, а «от него» — от образа.

Делается это из тех соображений, что быть в образе трудно, а еще труднее действовать в нем, — и этому надо учиться, а играть от себя, от своего я (быть собой) — легче. И сначала надо напрактиковаться играть «от себя», а потом уже переходить и к работе над образом.

Так оно давно принято, узаконено… Так оно кажется логичным, верным… Да и в самом деле: разве можно сразу, без подготовки и последовательных переходов, сыграть какого-нибудь Плюшкина, Хлестакова или Шейлока?

Однако, прежде чем соглашаться со всем этим, всмотримся в некоторые факты.

В группу поступил новый актер. Группа уже значительно подвинута вперед, и он, хоть и старается все поскорее усвоить и догнать, многого не понимает, многого не испытал еще на себе, а что испытал — в этом пока не разобрался. Но искренне старается преодолеть все трудности.

{458} — Вот, все они, — жалуется он, — говорят, что им «кажется», «представляется» — одному, что он инженер, другому — ученый… отец, муж, брат, сын, серьезный, легкомысленный, деляга, рабочий… И по тому как они все делают, я вижу, что говорят правду, не выдумывают… А я… конечно, может быть, еще рано — я еще тут совсем недавно, но мне ничего не кажется. Как был я, так и остаюсь всегда я.

Он обескуражен и расстроен — должно быть, я не актер: никакого таланта к «перевоплощению»…

— Не огорчайтесь. И собой быть — это тоже не так плохо в нашем деле… Однако давайте проверим, действительно ли вам ничего не кажется и не пропускаете ли вы чего у себя.

Нарочно возьмем что-нибудь самое простое, что не заставляло бы вас думать о каком-то там «образе» или «перевополощении». Возьмем такое, что вы могли бы говорить и думать целиком «от себя». И «на сцену» выходить не будем, а вот, как вы сидите на своем стуле, так и оставайтесь.

Дам вам с вашим случайным соседом какой-нибудь совсем несложный текст, вроде тех, какие давал в первые уроки.

Пускай он спросит вас: «Вы что-то хотите мне сказать?» — А вы ответите: «Да, хочу».

Вот и все. Ничего не требуйте от себя, ничего не предрешайте, — как само собой пойдет, так и ладно. Повторите текст и начинайте.

Сосед его, свободный от мучительных сомнений — сам он живет и действует в своем этюде или не сам, — повторив текст, выбросил все на секунду из головы и стал рассеянно смотреть по сторонам, в окно… взглянул мельком и на нашего актера… Тот сидел несколько беспокойный и озабоченный — очевидно, забота эта осталась у него от разговора со мной.

Из всего того, что попадалось на глаза рассеянному молодому человеку (а он, учуяв в себе эту рассеянность, как видно, пустил себя именно на нее), — партнер и его беспокойство всего более привлекли его. Он стал присматриваться к озабоченному актеру.

{459} А тот, как был, так и остался сам собой. Задание никак не подействовало на него — или он плохо сделал его, или не дал хода толчкам, шедшим изнутри.

Он был занят какими-то своими мыслями, однако, почувствовав пристальный взгляд соседа, повернулся к нему и вопросительно посмотрел: «В чем, дескать, дело? Чего вы так уставились на меня?»

Тот, ни капли не смутившись, продолжал его разглядывать, а потом совершенно неожиданно и спрашивает: «Вы что-то хотите мне сказать?»

Первый опешил. И по лицу, по глазам и по всему внешнему виду его можно было прочесть: «Я хочу сказать? Я? Откуда вы взяли?» Но он ничего не говорил… Молчал, молчал, а потом вдруг повертывается ко мне: «Я не могу сказать тех слов, какие должен. Там слова “да, хочу” — а я ничего “не хочу” ему говорить».

— Ну, ничего, не будем смущаться этой неудачей. Давайте возьмем тот же текст, только переменимся ролями: теперь вы спросите его, а он вам ответит.

Повторите текст.

Еще раз повторите.

И еще в третий раз повторите. Теперь начинайте.

Зачем это сделано? Актер был очень занят наблюдением за собой, он только и думал о том, как бы не пропустить момент, когда он потеряет свое «я». Нужно было выбить его из этого состояния самонаблюдения. И если бы показалось, что повторение текста не привело к цели — следовало попросить актера задать себе текст и в четвертый раз. Тут трех повторений оказалось достаточно. Видно было, что текст проник в актера.

И, действительно, едва он включился, как тотчас его потянуло посмотреть на партнера (подсказ режиссера: верно, верно… так, так).

Партнер оказался мрачным, чем-то встревоженным, к чему-то прислушивался, чего-то ждал… Это заразило актера, беспокойство передалось ему (так, так! Верно, верно… хорошо!). Глаза их встретились, и актер не заметил, как у него вырвался вопрос: «Вы… что-то хотите мне сказать?» Тот, быстро оглянувшись кругом, по секрету, как что-то важное, страшное и спешное, прошептал: «Да… хочу».

{460} — Ну, вот, хорошо. Скажите, на этот раз, как видно, опять никакого образа не было, а были вы сами?

— Да, я.

— А он? Кто был он?

— Он — тоже он. Сам собой.

— И что же он? Как он себя чувствует?

— Он точно боится… страшно ему.

— Чего же боится?

— Да это еще все… во время войны… самолеты летят (а в это время и на самом деле прогудели несколько самолетов)… свои или чужие — неизвестно…

— Страшно?

— Конечно, страшно. Я еще и сейчас не могу успокоиться.

— Вы что же всегда были таким нервным и боязливым?

— Я? Нет. Я этих налетов почему-то не боялся. Я фаталист: чему быть, то все равно будет, а чему не быть — не будет.

— А здесь, сейчас?

— А здесь сейчас почему-то ужасно стало беспокойно: и он нервничает, и дом какой-то мрачный… и погода… Из окна — двор… как на окраине… И самолеты… они ведь низко летели…

— Да, в центре они так свободно не разлетались бы. А он кто же и почему он здесь?

— Какой-то знакомый… сосед что ли…

— Значит, вы здесь недалеко живете?

— Должно быть.

— А сюда зачем пришли?

— Что-то узнать…

— Об эвакуации?

— Вот, вот, пожалуй, об эвакуации… только сам я эвакуироваться пока не хочу… Должно быть, это я для кого-то другого…

— Для родных? Или знакомых? Может быть, для детей?

— Пожалуй… для детей… Брата… или сестры…

— А теперь скажите: вы лично где сейчас живете?

— А тут неподалеку в общежитии.

— Значит, с окраины переехали?

{461} — Нет, я тут уж давно; я не переехал.

— Вы один или женаты?

— Нет, не женат — один.

— И никого у вас в Москве нет?

— Есть брат. Студент.

— Женат?

— Нет, тоже одинокий.

— Как же так? Я что-то не понимаю — брат у вас детей не имеет, а вы собираетесь этих детей эвакуировать; вы живете в центре, а соседа имеете на окраине: человек, вы, как видно, не робкий, да еще к тому же и фаталист, а тут струхнули от гула самолета… Что-то тут одно с другим не сходится. Уж вы ли это были?

— Я. Конечно, я! — ведь я же все время и видел, и слышал, и соображал, и отдавал себе отчет…

— А если и вы, то, все-таки… какой-то несколько странный…

— Какой же странный? Только обстоятельства не мои.

— Да, обстоятельства. Но обстоятельства, имейте в виду, это ведь не так мало. Вот вы холостой, а ну‑ка вообразите себя многосемейным (с женой, с детьми, с новой родней), — вот уж вы и не совсем-то такой, как вы есть сейчас, — вы уж не вы, а — плюс что-то и в то же время минус что-то.

— Да, но все-таки это — я.

— А если добавлять вам обстоятельства за обстоятельством: и профессия ваша другая, и национальность наша другая, и воспитание ваше другое, и идеалы ваши другие, и все тело ваше другое, и возраст другой — от нашего личного сегодняшнего «я» многое, может быть, и останется, но ни мы, ни даже сами вы, пожалуй, себя не узнаете.

— Если так, то, конечно, на такого меня, какой я сейчас, — это похоже не будет… Но все-таки, как вы ни вертите меня, хоть вверх ногами ставьте, хоть наизнанку выверните, — я хоть и переменю привычки и вкусы, хоть и изменюсь до неузнаваемости, а останусь все же сам собой.

— А вы что думаете? Думаете, что надо самому бесследно исчезнуть, и на ваше место станет кто-то совсем другой? Если бы такая беда стряслась, вам следовало бы по поводу этого случая обратиться за помощью к психиатру.

{462} Не бойтесь же того, что вы останетесь сами собой. И даже больше того: только оставаясь собой, вы и будете способны стать другим.

Но не утруждайте понапрасну неискушенных мозгов ваших учеников, не погружайте их раньше времени в опасный анализ. Вы только отпугнете этим от самого важного: от непроизвольности творческого процесса. Отложите теоретизирования (как бы они ни были для вас соблазнительны), а лучше всего совсем оставьте их, — актер, верно воспитанный, все сам своевременно поймет на деле.

Теперь же, кроме всех зол, какие причинят ему ваши теоретические рассуждения, они привьют ему зловреднейшую и недостойную привычку: разглагольствовать со спокойной совестью о том, в чем он еще профан, чего не успел как следует понять и практически изучить.

Поэтому отвлекайте его всеми средствами от излишних преждевременных разговоров и переводите его внимание на его успехи: второй этюд был сделан уже так, как надо, во всяком случае, он шел уже по верному пути. Вот и удерживайте его на этом пути. Тем более, что и сам он чувствует, что второй этюд захватил его — не то что первый.