Глава вторая Соединенный процесс в истории и действующем законодательстве на западе Европы

§ 18. Соединение публичного и гражданского, вытекающих из преступления, исков в одном производстве, несомненно, составляет продукт более развитой юридической жизни общества, когда в законодательстве устанавливается известное разграничение уголовной и гражданской юрисдикции, когда для дел уголовных и гражданских создаются особые процессуальные порядки и особые органы суда. Каждый народ в его прошлом необходимо переживает эпоху, исключающую по своим особенностям всякую возможность возникновения и развития рассматриваемой процессуальной формы. Там, где нет различия между преступлением и гражданской неправдой, где производство по всем делам, возникающим из правонарушения, подчиняется одним и тем же процессуальным правилам, наконец, там, где преступление, в виде общего явления, влечет за собою имущественные взыскания в пользу потерпевшего, - там, очевидно, не может быть никакой почвы для соединенного производства уголовного и гражданского исков. Таким образом, разграничение уголовной и гражданской юрисдикции следует считать исходным моментом в истории соединенного процесса.

§ 19. Различие между преступлением и гражданской неправдой довольно рано усвоено было в юридическом сознании римского народа, и, в связи с этим, установилось различное производство для гражданских и уголовных дел*(40); со времени lex Calpurnia repetundarum, в половине VII века, это разграничение получает дальнейшее развитие, отчасти путем преторских эдиктов относительно гражданского права и процесса (ordo judiciorum privatorum), отчасти чрез leges judiciorum publicorum, которые определяли уголовное право и процесс*(41). Обыкновенный порядок судебного разбирательства в римском праве был тот, что публичные преступления (crimina publica) подлежали ведению уголовных судов, а преступления частные (crimina privata) и все чисто гражданские претензии составляли предмет деятельности гражданских судов. Разделение это строго выдерживалось; подобно тому, как не дозволялось в одном деле соединять разбор нескольких различных преступлений, не допускалось и смешение гражданских требований с уголовным обвинением*(42). В одном только случае римляне допускали исключение из общего начала разделения уголовной и гражданской юрисдикции, а именно - в случаях взяточничества и других незаконных деяний со стороны провинциальных чиновников (crimen repetundarum), о чем будет сказано ниже.

Существовавшее в римском праве различие между публичными и частными преступлениями, в связи с целою системой исков, имевших целью обеспечить имущественные интересы потерпевшего от преступления, вообще весь склад юридической жизни римского народа, в течение долгого времени устраняли необходимость соединения публичного и гражданского исков в одном производстве*(43). С древнейших времен у римлян существовал обычай вознаграждать обвинителя из имущества осужденного, и самая незначительная вина (culpa levissima) обязывала к вознаграждению за вред*(44); с этой стороны интересы потерпевшего от преступления вполне были обеспечены, тем более что он пользовался исключительным правом иска в так называемых частных преступлениях (crimina privata), которые, как известно, влекли за собой денежное взыскание в пользу потерпевшего*(45).

Предъявляя иск о вознаграждении за вред в гражданском суде, потерпевший в частных преступлениях получал полное удовлетворение его гражданской, вытекавшей из преступления, претензии. Очевидно, при этих условиях не было никаких оснований для соединенного процесса, который мог иметь место только в публичных преступлениях (crimina publica), за которые установлены были общественные или главные наказания (poena publica capitalis). В некоторых случаях к этим наказаниям присоединялось вознаграждение за вред, например, в международных исках или в исках народов, подвластных Риму*(46), а также в случаях crimen repetundarum*(47).

§ 20. Допущение соединения уголовного и гражданского исков в одном производстве в случаях crimen repetundarum объясняется особою природой этого преступления. Понятие названного преступления, установленное в период "quaestiones perpetuae" no lex Calpurnia repetundarum (605 г.), обнимало собою взяточничество, особенно вымогательство, вообще-употребление с корыстною целью всяких противозаконных средств (peculia oblata, capta, coacta conciliata, aversa) со стороны провинциальных чиновников*(48). Государство, преследуя подобные деяния как публичные преступления, в то же время стремилось по возможности оградить имущественные интересы потерпевших от незаконных действий чиновников, в видах чего и было допущено исключение для crimen repetundarum из общего начала о разделении гражданской и уголовной юрисдикции.

Иски, вытекавшие из crimen repetundarum, предъявлялись в сенат, к которому обыкновенно обращались иностранцы. Сенат по этим искам или переносил дело к народу (judicium publicum) или передавал на разрешение особого рода судебного присутствия (judicium privatum) из так называемых recuperatores, избиравшихся из сената*(49). Иск имел двоякую цель: наказание и вознаграждение за вред*(50). Для определения размера денежного взыскания в римском праве установлено было особое производство: "оценка процесса" (litis aestimatio), которое составляло исключительную особенность дел о вымогательстве (crimen repetundarum)*(51). Относительно порядка производства "оценки процесса" сведения очень скудны. Из позднейшего Ацилиева закона известно только, что обвинитель, для предварительного определения взыскания представлял известный расчет. Претор, по осуждении виновного, по большинству голосов участвовавших в деле судей, определял приблизительно сумму вознаграждения за вред и требовал от обвиняемого поручительство в размере этой суммы. В случае непредставления поручительства на имущество осужденного налагалось через квестора запрещение*(52). В более сложных случаях присяжные или recuperatores делились на группы для разрешения отдельных вопросов*(53). Оценка дела, litis aestimatio, производилась по свойству и рыночной цене вещи*(54). Денежное взыскание, имевшее целью вознаградить потерпевшего за вред, было первоначально простое, а со времени lex Acilia-четвертное*(55). За исключением указанных выше случаев, соединение публичного и гражданского исков в одном производстве, в период "quaestiones perpetuae", в виде общего правила, не допускалось.

§ 21. В императорский период, хотя и удерживается прежнее начало относительно производства дел о delicta privata, по которому потерпевший от преступления получал имущественное вознаграждение за причиненный ему вред, но наряду с этим устанавливается то правило, что всякое частное преступление может влечь за собою, extra ordinem, уголовное наказание. Частные наказания в эту пору истории римского народа оказываются недостаточными. Всякому, имевшему право требовать частное наказание, предоставлялся выбор или предъявлять иск, по-прежнему, гражданскому судье, или выступить обвинителем пред уголовным судом*(56). По мере увеличения круга публичных преступлений и расширения гражданской юрисдикции путем extra ordinem получает все большее и большее распространение правило о соединении уголовного и гражданского исков в одном производстве*(57). Правило это, по мнению Планка, образовалось путем судебной практики; соединение исков рассматривается известным юристом Paulus как нечто новое, но со времени императора Валериана оно становится общим правилом. Существование соединенного производства уголовного и гражданского исков в позднейшее время римского права не подлежит уже никакому сомнению.

Относительно порядка этого производства известно следующее: природа обоих, вытекавших из преступления, исков остается без изменения; каждый иск подчинялся правилам соответствующего процессуального порядка; оба иска начинались у одного и того же судьи, имевшего в этом случае общую компетенцию; необходимо было одновременное вчинение исков, причем окончание одного обусловливало судьбу другого; допущение соединения исков вполне зависело от усмотрения судьи*(58).

§ 22. Итальянские юристы не допускали одновременного производства уголовного и гражданского исков in eodem libello, но на практике нередко бывали подобные случаи. С течением времени установилось положение-imploratio officii judicis, по которому уголовная юрисдикция распространялась на гражданские вопросы, причем последние в этом случае рассматривались как случайное, побочное обстоятельство*(59). Итальянская юриспруденция, основанная на экзегетическом толковании отдельных мест в источниках римского и канонического права, в связи с практикою судов больших итальянских городов, послужила одним из элементов, из которых сложилось средневековое германское право.

Первоначально, при отсутствии определенного разграничения между публичным и частным правом и господстве обвинительных форм суда, когда право иска почти исключительно принадлежало потерпевшему от преступления, уголовный и гражданский иски не различались, соединяясь в одной жалобе*(60). Потерпевший от преступления искал, в виде общего правила, выкупа (compositio), вознаграждения за вред по цене вещи*(61). В период Каролингов (VIII - X века) замечается большой прогресс в уголовно-процессуальном законодательстве*(62). Публичный характер преступлений все более и более выясняется, система композиций, как предмета частного права, ограничивается и уступает свое место общественным наказаниям, а постепенное усиление следственного принципа в процессе имело следствием то, что голый донос (Dйnonciation) заменил прежнее обвинение, стал почти общим правилом. При этих условиях в средневековом германском праве устанавливается вполне определенное разграничение уголовной и гражданской юрисдикции, а вместе с тем создается почва для возникновения соединенного процесса.

§ 23. В Германии, подобно тому, как в римском праве, соединенное производство уголовного и гражданского исков устанавливается первоначально путем судебной практики*(63). Под влиянием итальянских криминалистов в Германии возникла доктрина о необходимости соединения исков на основании правила о continentia causae. Для обоснования этого общеправового учения практика ссылалась на различные места римского права и судебника Карла V (Carolina). В последнем, действительно, допускалось расширение уголовной юрисдикции на некоторые вопросы гражданского свойства*(64), но собственно присоединение (adhasion) в позднейшем значении его не было известно Судебнику 1532 г.*(65) Таким образом, соединенный процесс возник в Германии путем доктрины и судебной практики, без законодательной санкции*(66).

Партикулярное немецкое законодательство до 1848 года, под влиянием доктрины общего права, относилось вообще благоприятно к соединенному производству уголовного и гражданского исков, вытекавших из преступления. По австрийскому и прусскому законодательствам, судья, по долгу службы, ex officio, обязан был заботиться о вознаграждении потерпевшего за вред, причиненный преступлением*(67). Иную и более правильную постановку вопроса представляет баварское уложение 1813 года, проект которого составлен был под влиянием французского права, допускающего на весьма широких основаниях соединение исков. Баварское уложение устанавливает одновременное с уголовным делом исследование решения в порядке уголовного суда вопросов относительно издержек, понесенных потерпевшим, о восстановлении в правах и вознаграждении за вред, причиненный преступлением*(68).

§ 24. Преобразованное германское законодательство после 1848 г. представляет большое разнообразие определений относительно соединенного процесса; но в общем направление этого законодательства можно считать вполне благоприятным для исследуемой процессуальной формы. Первоначально почти во всей Германии, под влиянием французского законодательства, принят был соединенный процесс, а именно: в Виртемберге, Бадене, Кургессене, Ганновере, Тюрингене, Альтенбурге, Саксонии и Франкфурте; исключение составляли лишь законодательства Пруссии, Баварии, Гессен-Дармштадта и Нассау*(69).

Из числа законодательств принявших первоначально соединенный процесс, впоследствии одни вовсе отказались от этой процессуальной формы*(70), другие - значительно ограничили область применения соединенного процесса*(71). Но, с другой стороны, в некоторых местностях Германии устанавливается вновь соединенное производство уголовного и гражданского исков, напр., в Любеке (1864) и Гамбурге (1869). В начале семидесятых годов, ко времени вступления в действие германского уложения, соединенный процесс (Adhasionsprocess) действовал в значительной части Германии и в Австрии*(72). Общие правила относительно предъявления гражданского иска в уголовном суде, установленные в немецком законодательстве, выражаются в нижеследующем*(73).

Каждый из двух соединенных в одном производстве исков имел в основании своем принцип соответствующего процессуального порядка; уголовный иск подчинялся следственному началу, гражданский - состязательному или обвинительному. Гражданский иск предъявлялся одновременно с уголовным обвинением, причем мог быть возбужден в течение всего процесса, как на предварительном следствии*(74), так равно и на судебном следствии, до заключительных прений*(75). Что касается прекращения гражданского иска, то общим правилом в германском законодательстве было то, что потерпевший мог во всякое время процесса отказаться от его гражданской, вытекающей из преступления, претензии*(76). В качестве гражданской стороны (Civilpartei) в процессе присоединяющийся в уголовном деле подчинялся правилам гражданского процесса по вопросам о подсудности, представительстве и т. д., насколько уголовно-процессуальный закон не устанавливал здесь какие-либо особые правила*(77).

Во время предварительного следствия присоединяющийся пользовался правом присутствовать при всех следственных действиях, правом осмотра актов следственного производства*(78) и протеста против всякого невыгодного для его претензии определения следственного судьи; в частности, в некоторых уставах допускался протест против освобождения из-под стражи обвиняемого*(79). В тех из немецких законодательств, которые рассматривали предварительное следствие как подготовительное к судебному следствию производство, существовало требование о сообщении обвиняемому требований гражданского истца*(80).

На судебном следствии гражданский истец вызывался с предупреждением, что в случае неявки иск его останется без рассмотрения*(81); присоединившийся пользовался правом отвода судей наравне с обвинителем и обвиняемым*(82). Участие потерпевшего в судебном следствии выражалось, главным образом, в собрании и проверке доказательств в интересах гражданского иска; с этою целью ему предоставлялось предлагать посредственно или непосредственно вопросы свидетелям и экспертам*(83), приводить своих свидетелей и экспертов, представлять особые доказательства гражданского иска, насколько это допускается законом и усмотрением судьи*(84). Самостоятельность обоих соединенных исков, между прочим, выражалась в том, что потерпевший от преступления, будучи гражданским истцом, мог быть свидетелем по делу, причем от судей зависело определить достоверность подобного свидетельского показания. По заключении судебного следствия гражданский истец допускался к участию в заключительных прениях, но не иначе, как после речи представителя публичного обвинения*(85).

Обвинительный по уголовному делу приговор имел последствием, в виде общего правила, признание гражданского, вытекающего из преступления, иска. Содержание судебного решения по отношению к гражданскому иску могло быть различно. Если право собственности или владения потерпевшего было вне сомнения, то вещи, добытые преступлением или служившие орудием для его совершения, возвращались по принадлежности по вступлении в силу судебного решения (restitutio)*(86). Независимо от этого, судебное решение могло заключать в себе признание требования гражданского истца об удовлетворении за вред, причиненный преступлением. Оправдательный приговор по уголовному делу далеко не всегда имел своим последствием освобождение обвиняемого от обязанности возмещения происшедшего от преступления имущественная вреда; многие из немецких законодательств устанавливают правило, по которому, в случае оправдания обвиняемого, потерпевший может обратиться с иском в гражданский суд*(87).

Относительно порядка обжалования, состоявшегося в соединенном процессе, решения гражданского иска, одни из немецких законодательств вовсе не определяют этот порядок, другие-допускают апелляцию со стороны потерпевшего или без всяких ограничений*(88), или под условием подачи апелляции также обвинителем или обвиняемым*(89).

§ 24. Таково было положение вопроса в Германии до издания германского устава уголовного судопроизводства 1 февраля 1877 г. Первоначально, при обсуждении проекта общегерманского устава, предполагалось допустить присоединение потерпевшего от преступления в уголовном суде; так, в мотивах ко второму проекту, составители его (Фриберг, Шварце, Цахария и др.) категорически высказываются в пользу необходимости и полезности допущения соединенного процесса, причем доказывают неосновательность тех возражений, которые обыкновенно высказываются против допущения Adhasionsprocess'a*(90).

Но при окончательной редакции проекта получило перевес противоположное мнение, и по действующему в Германии закону гражданский, вытекающий из преступления, иск может быть предъявлен только в порядке гражданского суда. "Главное возражение против допущения соединенного процесса, замечают редакторы германского устава, заключается в том, что он ведет к усложнению и замедлению, вредит главной цели уголовного судопроизводства". Но это возражение представляется неубедительным составителям общегерманского устава; более серьезного внимания заслуживает другое, по их мнению, решительного свойства (?) соображение, по которому соединенный процесс не может быть допущен вследствие различия правовых систем в гражданском и уголовном процессах. Благодаря этому различию страдают интересы обвиняемого, который не пользуется в соединенном процессе, подобно потерпевшему, правом выбора между гражданским и уголовным судом и должен принять тот порядок судебного разбирательства по гражданскому иску, который изберет потерпевший. В этом редакторы германского устава усматривают неравенство сторон, которое не может быть допущено в интересах правосудия*(91).

Насколько изложенные соображения против допущения соединенного процесса убедительны - указано выше. Независимо от этих соображений, постановка вопроса о соединенном процессе в общегерманском уставе объясняется другими невысказанными в мотивах к нему причинами. Прежде всего, соединенный процесс в новейшей истории немецкого законодательства получил развитие под исключительным почти влиянием французского устава уголовного судопроизводства 1808 г.; законодательство объединенной Германии необходимо должно было отвергнуть процессуальную форму французского происхождения и французской обрисовки. Затем, работы по составлению общегерманского устава производились преимущественно прусскими юристами и на почве прусского процессуального законодательства, которое не допускало, начиная с 1849 года, соединенное производство уголовного и гражданского исков, и с этой стороны оказало сильное влияние на действующее германское законодательство.

§ 25. Из немецких процессуальных уставов, допускавших до последнего времени присоединение потерпевшего в уголовном суде, рассматриваемая процессуальная форма удержалась только в австрийском уставе 23 мая 1873 г.*(92)

Действующее в Австрии процессуальное законодательство, по возможности, стремится обеспечить в порядке уголовно-судебного разбирательства удовлетворение потерпевшего от преступления; исключение составляют случаи, где возникает вопрос о недействительности брака, подлежащий решению компетентного гражданского суда (§§ 371 и 5).

Имущественный вред, причиняемый преступлением потерпевшему, и все прочие вытекающие из наказуемого деяния частно-правовые последствия устанавливаются по австрийскому уставу ex officio (won Amtswegen), независимо от требования потерпевшего от преступления (§ 365). Положение это составляет почти исключительную особенность австрийского права, так как все законодательства текущего столетия, допускавшие или допускающие соединенное производство уголовного дела и связанного с ним гражданского иска, ставят возбуждение последнего в уголовном суде в зависимость от усмотрения потерпевшего. Распространяя действие следственного принципа на гражданские последствия преступного деяния, австрийский устав предписывает уведомлять в известных случаях потерпевшего о возбужденном производстве, дабы он мог воспользоваться своим правом участия в процессе. Вступление потерпевшего в процесс допускается во всякое время в течение всего судебного следствия (§ 355).

Но присоединение (Adhasion) не есть исключительный путь, которым потерпевший может получить удовлетворение его гражданской претензии; если он не считает возможным удовольствоваться состоявшимся в порядке уголовного суда решением, напр., в случае оправдания обвиняемого, то закон предоставляет ему право предъявить иск самостоятельно в гражданском суде (§§ 366, 372 и 373).

Взаимные отношения уголовного и гражданского исков в австрийском соединенном процессе таковы, что первый признается главным, второй - побочным, второстепенным. Во всех случаях, где есть основание опасаться замедления уголовно-судебного разбирательства, дело о вознаграждении за вред направляется в гражданский суд; сюда относятся случаи, где уголовный суд признает имеющиеся в деле данные недостаточными для решения вопроса о вознаграждении за вред (§ 366), или когда возникает вопрос о правах собственности на похищенные вещи (§ 368), или когда сумма вреда не может быть с точностью установлена (§ 369)*(93). Частное удовлетворение потерпевшего от преступления может быть достигнуто путем возвращения похищенного имущества, но если права потерпевшего на это имущество не могут быть восстановлены, то он имеет право требовать вознаграждения за причиненный ему вред и убытки.

Сумма вреда обыкновенно определяется самим потерпевшим; в случае сомнения в правильности определения суд может установить размер вознаграждения по соображению всех обстоятельств дела и на основании показаний экспертов (§ 369). В некоторых преступлениях, а именно - в случаях государственной измены и мятежа, виновный может быть присужден, помимо возмещения вреда и убытков, также к уплате издержек, сопряженных с восстановлением нарушенного порядка (§ 370). Судебное решение по вопросу о вознаграждении за вред, причиненный преступлением, зависит от доказательств виновности; поэтому всякий обвинительный по уголовному делу приговор влечет за собой, как логически вытекающее из преступления последствие, признание гражданского иска. Впрочем, не всегда требуется судебное решение для восстановления прав потерпевшего на имущество; в некоторых случаях права эти могут быть восстановлены путем судебного распоряжения или определения. Если имущество, принадлежащее потерпевшему, будет найдено в пожитках обвиняемого и соучастника, то суд делает распоряжение о возращении имущества собственнику или владельцу его по вступлении приговора в законную силу. С согласия обвиняемого вещи немедленно могут быть возвращены по принадлежности. Подобного рода восстановление прав потерпевшего допускается австрийским уставом и до судебного следствия; если вещь не требуется для доказательства виновности обвиняемого или кого-либо из соучастников, то следственный судья возвращает ее с согласия обвиняемого и обвинителя потерпевшему от преступления (§ 367).

§ 26. В основании австрийского законодательства относительно исследуемого вопроса лежит совершенно правильная мысль. Государство, преследуя общественные интересы в области уголовного суда, не может считать чуждым своей задаче ограждение интересов частных лиц, потерпевших от преступления. Общественный и частный вред, причиняемые наказуемым деянием, вытекают из одного и того же факта, имеют общее основание, а потому едва ли, без ущерба для дела, могут быть искусственно разделяемы. С этой стороны, стремление австрийского законодательства по возможности обеспечить, в порядке уголовного суда, восстановление нарушенных преступлением прав частных лиц не может вызвать возражения. Но наличность тесной связи между общественным и частным вредом не дает еще основания отождествлять их и распространять, как это мы видим в австрийском уставе, действие следственного принципа на исследование вопросов чисто частного свойства. Вознаграждение за вред, причиненный преступлением, составляет предмет частного права, подобно тому, как вознаграждение за всякий иной вред, вытекающий из недозволенных человеку действий; преступление, как причина имущественного вреда, не изменяет нисколько юридическую природу того права, источником которого служит этот вред. Область частно-правовых отношений, по природе своей, исключает применение следственного начала, по которому дело о восстановлении нарушенных прав возбуждается ex officio, по почину общественной власти.

Установление обязательного исследования в уголовном суде вопроса о вознаграждении за вред, независимо от желания потерпевшего, вносит в исследование этого вопроса совершенно чуждый ему элемент; практически подобное правило ведет нередко к совершенно бесполезной трате времени, так как потерпевший может отказаться от права своего на вознаграждение и участия в деле и предпочесть путь гражданского суда. К тому же распространение следственная принципа на исследование гражданских последствий преступления противоречит общему характеру допускаемого австрийским уставом присоединения и тем правилам, которые определяют участие потерпевшего в соединенном процессе. Предоставляя потерпевшему право присоединения к делу в течение всего судебного производства и отказа от искового требования во всякое время, австрийский устав строго держится обвинительного начала гражданского процесса; начало это существенно нарушается допущением правила, по которому вопрос о вознаграждении за вред исследуется ex officio.

§ 27. Особенное развитие соединенный процесс получил во французском законодательстве, где института "partie civile", в современной его обрисовке, имеет историческое происхождение и составляет, по выражению одного из исследователей, "одну из наиболее оригинальных черт французского уголовного судопроизводства."*(94).

История французского законодательства вполне подтверждает то указанное выше положение, по которому соединение публичного и гражданского исков в одном производстве составляет продукт более развитой юридической жизни общества. В древнейший период французского законодательства, до XIII в. включительно, французский процесс всецело проникнут был обвинительным началом. Потерпевшее от преступления лицо пользовалось исключительным правом обвинения по всем делам, и самое обвинение, будучи чисто частного свойства, не шло дальше требования вознаграждения за вред; юстиция того времени довольствовалась тем, что частные интересы потерпевшего получали имущественное удовлетворение*(95). В период феодальной юстиции не было еще разграничения уголовной и гражданской юрисдикции, и существовали общие формы производства для дел уголовных и гражданских*(96). С течением времени, по мере выяснения общественного характера преступления и наказания, процессуальные формы изменяются в смысле усиления следственных начал, а вместе с тем постепенно устанавливается то разделение юрисдикции, которое обусловливает возникновение и развитие соединенного процесса. Начиная с XIII в. преследование преступлений ex officia делает быстрые успехи во французском законодательстве, а с XIV в. возбуждение уголовных дел по почину общественной власти становится почти преобладающим началом французского уголовного процесса*(97). Древняя форма обвинения потерпевшим от преступления постепенно заменяется извещением или доносом (la denonciation); извещение было самым обыкновенным способом уголовного преследования и влекло за собой производство следствия, но кроме этого способа уголовного преследования во французском уголовном процессе XIV-XV вв. существовали еще два других, а именно: обвинение (l'accusation), как остаток прежней обвинительной формы, и официальное преследование (la poursuite d'office) - по усмотрению судьи, с участием публичной и гражданской стороны или без всякого какого-либо вмешательства. Соединение или смешение извещения (la denonciation) и обвинения (l'accusation) привело к образованию в XV в. института, известного во французском законодательстве под именем "constitution partie civile" в уголовном суде*(98). "Мы знаем, говорит один из французских юристов XVI в. (Jean Jmbert), два рода обвинителей: одни, которые преследуют интересы короля и публичного порядка и которых мы называем слугами короля, именно-королевскими адвокатами и прокурорами, они добиваются телесного наказания и денежного взыскания; другие (L'accusation prive, que nous appelons partie civile) - требуют удовлетворения их гражданского интереса, пострадавшего от проступка, направленного против их личностей или имущества; они вовсе не добиваются телесного наказания (ils ne tendent point а punition corporelle)".

Но различие между публичной и гражданской сторонами в процессе в течение долгого времени было более теоретическим*(99); в действительности институт прокуратуры развивался медленно, и потерпевшее от преступления лицо сохраняет еще в XVI в. некоторый черты обвинителя, а именно - подобные лица возбуждали уголовное преследование путем доноса или извещения, получали приказание судьи о следствии, собирали справки, обвиняли на суде, давали заключение о наказании; часто публичная сторона, в лице королевского прокурора, была скорее стороною присоединяющейся, нежели главною, и ограничивалась лишь требованием наказания. С конца XVI в. положение дел изменяется. По ордонансу 1579 г. королевские прокуроры и их товарищи возбуждают и производят следствие, не ожидая доноса потерпевшего от преступления или гражданской стороны; спустя столетие, в ордонансе 1670 г., права гражданской стороны получили дальнейшее ограничение.

Потерпевшие от преступления лица, в том случае, когда они являются гражданскою стороной, продолжают, по ордонансу 1670 г., фигурировать в процессе в качестве главной стороны (parties principales), но они не могут более производить следствие, которое всецело сосредоточивается в руках судей; процесс ведется от их имени и представитель публичного министерства рассматривается как "partie jointe". "В случаях присоединения публичной стороны к гражданской, говорит известный французский юрист Jousse, или вмешательства гражданской стороны в к процесс, начатый фиском, гражданская сторона всегда предпочитается публичной в преследовании обвинения; королевский прокурор или прокурор фиска только присоединяются к сторонам". Но гражданский истец (partie civile) не может более давать заключения о наказаниях и может только просить о присоединении публичного министерства (la jonction du ministиre public) для представления этого заключения*(100). Гражданский истец требует вознаграждения за вред, но если цель иска более широкая, то иск его соединяется в процессуальных формах с публичным иском. Гражданская сторона испрашивает разрешение произвести расследование, вызывает свидетелей для устных или письменных показаний и очной ставки; ей сообщают процессуальные акты, за исключением тех, которые признаются секретными; она имеет право подавать всякого рода заявления и оспаривать освобождение обвиняемого из-под стражи; обжаловать в апелляционном порядке окончательные и неокончательные решения и, наконец, путем примирения, гражданская сторона приостанавливает уголовное преследование в случаях, не влекущих за собою телесного наказания, а возражения ее уничтожают действие помилования*(101).

§ 28. Революционное французское законодательство удержало в значительной части постановления предшествующего законодательства относительно гражданского иска в уголовном суде. По законам 10 августа 1790 г. и 16-29 сентября 1791 года, потерпевшие от преступления лица пользовались, до известной степени, правом участия в публичном иске в пределах их личного убытка. Жалоба или извещение потерпевшего обязывала полицейского комиссара вызвать свидетелей, снять показания и, после выяснения природы и тяжести деяния, установить обвинение; в случае отказа жалующийся или доноситель могли предъявить обвинение непосредственно суду присяжных. С передачей дела директору жюри вмешательство стороны не прекращается; обвинительный акт составляется по соглашению с нею, а если этого соглашения не было, - стороне предоставлялось отдельно редактировать обвинительный акт и даже отдельно, самостоятельно, предъявлять его, если директор жюри не находил в известном деянии признаков преступления. На суде сторона (le plaignant ou le dйnonciateur) представляла доказательства и пользовалась правом слова для поддержки обвинения. При обсуждении последнего пункта было высказано то соображение, что нельзя отнять у гражданской стороны, преследующей гражданские интересы, право доказывать обвинение, так как самый иск об удовлетворении за вред основан на доказательствах преступления. Уложение брюмера IV года устанавливает различие публичного и гражданского исков; всякое преступление по уложению дает место публичному иску и в тоже время служит основанием для гражданского иска (art. 4). Публичный иск имеет предметом наказание посягательств, направленных против общественных порядков; гражданский иск-вознаграждение вреда, причиненного преступлением. Первый принадлежит народу и предъявляется от его имени специально назначаемыми для сего правительственными агентами; второй, т. е. гражданский иск, принадлежит тому, кто терпит вред (art. 5 и 6). Сторона жалующаяся сохраняет право самостоятельного предъявления обвинения в том случае, если не может прийти к соглашению с директором жюри; она пользуется правом представлять свидетелей и поддерживать на суде обвинение (art. 227, 317 и 370).

Таково было положение вопроса об участии "partie civile" в уголовном суде в период подготовительных работ к изданию действующего во Франции в настоящее время устава уголовного судопроизводства. В основании уголовного преследования лежали три принципа: принцип преследования публичным министерством, в видах уголовной репрессии, принцип преследования по почину судьи (ex officio) и принцип преследования потерпевшей стороною. Преследование потерпевшей стороною, сливаясь в древности и первые века французского законодательства с публичным иском, всегда сохраняло, как остаток прежнего порядка, много весьма важных привилегий во французском уголовном процессе; стороны не переставали возбуждать уголовный иск, принимать деятельное участие в процессе и часто брали на себя главную в нем роль. Вмешательство потерпевшей стороны в производство уголовных дел редакторы действующего во Франции устава рассматривали как существенное правило, стоящее вне спора; они нашли это начало в законодательстве и постарались его удержать*(102). Таким образом, институт "partie civile", в современной его обрисовке, развился путем медленного, исторического процесса; многие правила, определяющие этот институт, относятся к весьма отдаленному от нас времени, к XV-XVI вв.

§ 29. Соединение публичного и гражданского исков в одном производстве составляет одно из основных начал действующего во Франции уголовного судопроизводства, проведенное с строгою последовательностью во всех частях процесса*(103).

Всякое действие человека, причиняющее вред (un dommage), обязывает его вознаградить этот вред. Если деяние это чисто частного характера, возникающий отсюда иск подчиняется правилам гражданского судопроизводства; если же оно представляет нарушение уголовного закона и нарушает как публичный порядок, так и частный интерес, то возникает два иска: публичный (l'action publique) и гражданский (l'action civile). Различие между этими двумя исками устанавливается в первых двух статьях французского кодекса; иск публичный имеет целью применение наказания, гражданский иск - вознаграждение за вред, причиненный преступлением, проступком или правонарушением. (Code d'instruct. criminelle, art. 1 и 2). По духу французского законодательства, публичный и гражданский иски, вытекающие из преступления, не должны быть разделяемы; одновременное рассмотрение этих двух исков одним и тем же уголовным судом есть общий принцип, устанавливаемый законом, и предъявление гражданского иска отдельно в порядке гражданского суда составляет как бы исключение (art. 3). Но право потерпевших от преступления предъявлять их гражданский иск в уголовном суде, в свою очередь, есть изъятие из общего начала о компетентности уголовных и гражданских судов, а потому иск гражданский по отношению к публичному является добавочным (accessoire), имеет второстепенное значение (art. 3, 159, 161 и 172). Оба иска независимы один от другого; это начало проведено во многих постановлениях французского законодательства.

§ 30. Право иска принадлежит только потерпевшему от преступления, проступка или правонарушения (art. 1 и 63). Гражданский иск, вытекающий из преступного деяния, должен быть основан на имущественном или денежном интересе; таково положение, издавна установившееся во французской литературе. По словам писателя XVI в. Jean'a Jmbert'a, гражданская сторона преследует только ее гражданские и денежные интересы (partie civile ne poursuit que son intйrкt civil et pйcuniaire); та же мысль проводится в трудах Pierre Ayraul'a, Rousseaux de Lacombe'a, Jousse'a, Myart de Vouglans и в новейших французских исследованиях. Вред, служащий основанием гражданского иска, по учению французских криминалистов, должен быть оценимый (apprйciable); кроме того, он должен быть прямым результатом преступления и личным (personnel) ущербом. С точки зрения последнего условия, нет необходимости, чтобы преступное деяние было направлено против нас самих; достаточно, если преступление, будучи направлено прямо (directement) против другого лица, в то же время заключает в себе посягательство на нашу честь или имущество*(104). Здесь допускается гипотеза, по которой можно лично потерпеть, не будучи вовсе жертвой преступления; по этой гипотезе, отец может искать от своего имени в случаях морального вреда, причиненного его детям; дети могут искать возмещения вреда от преступления, направленного против их отца; преступление, нарушающее честь или имущественное право замужней женщины, касается также и ее мужа; мать или жена имеют право на вознаграждение за вред, когда преступление, жертвою коего стали сын или муж, было причиною понесенного им ущерба. В силу того же общего принципа, хозяева и поручители, наставники и ремесленники могут, по французскому праву, искать во всех случаях, когда преступное деяние направлено против прислуги или действующих за поручительством, или воспитанников и учеников, напр., в случае ограбления слуги, имевшего при себе деньги или вещи своего хозяина; равным образом иск о вознаграждении открыт для кредиторов, когда преступление или проступок лишает должника всего или части его имущества (Code civil, art. 1166), а также для корпораций, коллегий, компаний и всякого рода ассоциаций в случаях обиды, причиненной одному из членов (Закон 26 мая 1819, art. 4; 25 марта 1822, art. 15 и 16).

В случае смерти потерпевшего иск переходит к их наследникам, а также к тем из близких к покойному лицам, которые, не будучи наследниками, имущественно потерпели; напр., правом иска пользуется вдова умершего, который давал семье средства к жизни, муж, пользовавшийся доходами жены, восходящие, которые жили на счет убитого и т. д.*(105) Относительно так назыв. способности к процессу во французском праве действуют правила гражданского права и судопроизводства; к самостоятельному иску о вознаграждении не допускаются несовершеннолетние (С. civ., art. 372 и 450), находящиеся под опекою по закону или суду (art. 507), замужние женщины, если они не имеют полномочия от мужей или суда (art. 215 и 216), в некоторых случаях иностранцы (art. 16), а также общины, корпорации и другие юридические лица при отсутствии на этот счет специальных указаний в правилах, определяющих деятельность юридических лиц.

§ 31. Всякое нарушение уголовного закона, причиняющее вред, будет ли оно совершено сознательно и умышленно (dolo) или неосторожно (culpa), налагает на виновных обязанность вознаградить потерпевшего, так как виновности и ответственности нет там, где отсутствует сознание и свобода действий, поэтому малолетние до 6 лет не могут отвечать по иску о вознаграждении в уголовном суде. По общему правилу, каждый отвечает только за свои собственные действия, но в некоторых случаях известные лица, не будучи физическими виновниками, несут гражданскую имущественную ответственность по иску, которая имеет основанием своим небрежность, допущенную в наблюдении за лицами, находящимися под надзором и попечением (С. civ., art. 1382; С. d'instr. crim., art. 1). Соучастники в преступлении несут солидарную ответственность (Code penal art. 55). В случае смерти обвиняемого по гражданскому иску отвечают его наследники (С. d'instr. crim., art. 2, § 2). Не всякое лицо, виновное в совершении преступления, может отвечать по гражданскому иску о вознаграждении, так - за несовершеннолетних, находящихся под опекою, отвечают опекуны (С. civ., art. 450)*(106).

§ 32. Потерпевшее от преступления лицо, подавая жалобу, тем самым образует собою гражданскую сторону (la partie civile) в процессе (art. 63 и 66). Жалоба потерпевшего от преступления (la plainte) и извещение (la dйnonciation) представляют собою во французском законодательстве два различные понятия: жалоба имеет целью вознаграждение за вред и исходит только от потерпевшего, между тем как простое извещение не идет дальше сообщения судебной власти о факте преступления, причем извещение это может быть сделано всяким гражданином, и известитель не есть сторона в процессе; таким образом, жалоба потерпевшего от преступления ведет к образованию гражданской стороны в уголовном судопроизводстве. Жалоба подается прокурору или судебному следователю (art. 63 и 64); в случае отказа прокурора поддержать жалобу и дать ход делу жалующийся может обратиться или к судебному следователю, или непосредственно к суду - по делам, подлежащим ведению судов простой или исправительной полиции (art. 105, 147, 182 и 183). Право потерпевшей стороны предъявлять гражданский иск в уголовном суде подчиняется известным правилам: во-первых, гражданский иск должен быть предъявлен одновременно с публичным иском и в том же суде (art. 3); во-вторых, деяние, причиняющее вред частным интересам лица, должно быть последствием преступления (crimes), проступка (delit) или полицейского правонарушения (contravention), и там, где нет преступления, очевидно, не может быть публичного иска, так как гражданский иск допускается к рассмотрению в порядке уголовного суда только по связи с публичным иском; в-третьих, гражданская сторона пользуется правом вступления (intervention) в уголовное дело в течение всего его производства, до заключения прений (jusqu'а la cloture des debats), и формулирует требование свое о вознаграждении за вред до судебного решения (art. 67 и 359).

Взаимная независимость публичного и гражданского исков более всего выражается в способах их прекращения. С одной стороны, причины, прекращающие публичный иск, а именно - смерть (art. 2) и помилование, не прекращают гражданский иск, а с другой - гражданский иск погашается по особым, исключительно ему свойственным, обстоятельствам, напр., в случаях примирения, отказа от иска и передачи прав по иску. Отказ или отречение (la renonciation) от гражданского иска не может ни замедлить, ни остановить публичный иск (art. 4) равным образом, примирение относительно гражданских интересов, вытекающих из проступка, не препятствует уголовному преследованию (С. civ., art. 2046). Давность составляет общую причину прекращения как публичного, так и гражданского исков, но сроки давности различны (С. d'inst. crim., art. 637, 638 и 640).

§ 33. Гражданская сторона (partie civile) может предъявить ее гражданский иск в уголовном или гражданском суде, но производство иска в последнем случае приостанавливается до окончательного решения уголовного дела, начатого раньше или во время производства в гражданском суде (art. 3); таким образом, публичный иск является преюдициальным по отношению к гражданскому иску. Иск о вознаграждении, предъявленный в уголовном порядке, подлежит ведению судов простой полиции (art. 139, 139, 159 и 161), исправительной полиции (art. 148, 159, 182 и 213) и суда присяжных (art. 358 и 359), причем все вопросы, связанные с гражданским иском, разрешаются уголовным судом. Исключительные суды не компетентны в рассмотрении гражданского иска, но суды специальные, несомненно, имеют эту власть (art. 585).

Предъявляя иск о вознаграждении за вред, причиненный преступлением, гражданский истец несет известную ответственность, ведет иск на свой риск и страх. Ответственность эта может быть или уголовною или гражданскою. Если жалоба и обвинение потерпевшим окажутся клеветническими, то гражданский истец подлежит уголовной ответственности, "pour fait de calomnie", по выражению закона*(107); в противном случае, при отсутствии признаков клеветы, гражданская сторона может быть присуждена к вознаграждению за вред, причиненный оправданному (art. 66, 159, 191 и 358). Кроме того, гражданская сторона, в известных случаях, несет судебные издержки (art. 162, 194 и 368) и присуждается к уплате убытков за причиненный подсудимому вред, в случаях неправильной жалобы на определения следственного судьи или окончательные решения в кассационном порядке (art. 136 и 436). Изложенные правила относительно ответственности гражданской стороны относятся исключительно к тем из потерпевших от преступления, которые предъявляют и поддерживают гражданский иск в уголовном суде; те же, кто не образует собою гражданскую сторону и ограничивается лишь требованием возвращения имущества, не подвергаются изложенной выше ответственности (art. 366).

§ 34. Потерпевший от преступления, предъявляя гражданский иск в уголовном суде, есть сторона в процессе и, в качестве таковой, в большинстве случаев, пользуется равными с обвинителем и обвиняемым правами. Права и положение гражданской стороны не одинаковы в различных судах. В области суда простой полиции потерпевший имеет право непосредственного обращения к суду (art. 145 и 147), представляет своих свидетелей (art. 148) и дает заключение (art. 153). На предварительном следствии потерпевший, пользуясь правом жалобы судебному следователю (art. 63) и образуя собою гражданскую сторону, представляет возражения против всякого определения, нарушающего его гражданские интересы (art. 135); так, ему предоставляется право возражать против принятия судебным следователем залога (art. 114), прекращения следствия (арт. 128 и 129), против освобождения из-под стражи (art. 131), а также в случаях признания дела неподсудным (art. 539); по заключении предварительного следствия, гражданская сторона может наравне с обвиняемым представлять в апелляционный суд свои замечания ("tels memoires qu'ils estimeront convenables", по выражению art. 217). В суде исправительной полиции гражданская сторона, подобно тому, как на предварительном следствии и в суде простой полиции, непосредственно предъявляет жалобу в суд (art. 182 и 183); обращение это признается достаточным поводом для одновременного производства публичного и гражданского исков. Кроме того, гражданская сторона пользуется правом представительства (art. 183, 186, 190 и 204), вызова свидетелей (art. 189) и апелляции (art. 202), независимо от публичного обвинителя, но последнее право предоставляется потерпевшему только в том случае, когда он был гражданским истцом в первой инстанции суда.

В апелляционном суде (cour d'appel) с участием присяжных - гражданская сторона также может действовать чрез поверенного (art. 295, 335, 417 и 468); она представляет суду список свидетелей для вызова их в суд (art. 315), в случае ложного показания свидетеля может просить об отсрочке дела до следующей сессии (art. 330 и 331), участвует в заключительных прениях (аrt. 335)*(108), наконец, представляет свои замечания, по произнесении вердикта присяжных, о вознаграждении за вред (dommages-interets) и возвращении вещи (restitution) (art. 353 и 359).

Гражданская сторона имеет право жалобы на определения обвинительной камеры, но право это строго ограничивается пределами гражданского интереса (art. 373, 412 и 413); затем, всякое окончательное судебное решение может быть обжаловано гражданской стороною в кассационном порядке (art. 177, 216, 373, 412 и 413). В области суда исправительной полиции обжалование этого рода допускается вообще относительно нарушений уголовного закона, хотя бы оно касалось исключительно публичного иска, причем кассация состоявшегося судебного решения имеет место как в случае оправдания, так и в случае осуждения обвиняемого. В делах, подлежащих в ведению присяжных, право гражданской стороны на кассацию подлежит некоторому ограничению; гражданская сторона может жаловаться только по поводу нарушения ее гражданских интересов (art. 373) и, притом, в случаях обвинительного приговора. По французскому закону, гражданский истец ни в каком случае не может обжаловать оправдательный приговор или решение об освобождении от наказания (art. 412).

§ 35. Наиболее резкую особенность соединенного процесса во французском законодательстве составляет недопущение свидетельских показаний гражданской стороны. Положение это, основанное на правиле "nullus testis idoneus in re sua intelligitur". установлено еще легистами XVI в.; по словам одного из них (Farinacius), показание гражданской стороны не есть улика, и родственники ее, а также находящиеся в услужении устраняются от свидетельства на суде. Тот же взгляд на показания гражданской стороны проводится французскими юристами последующих веков (Pierre Ayrauld, Rousseaud de la Combe, Jousse и др.) и нашего времени*(109).

В действующем французском законодательстве нет прямого указания относительно недопущения гражданской стороны к свидетельским показаниям, но все комментарии к закону и французская судебная практика признают несовместимыми обязанности свидетеля с положением в процессе гражданской стороны. Сторона эта, говорят, не требует наказания, но косвенно, доказывая факт преступления и участие в совершении его обвиняемого, гражданский истец поддерживает обвинение; гражданский истец является, таким образом, частным обвинителем, ограниченным пределами его гражданского требования. Помимо денежного интереса, гражданская сторона морально заинтересована в обвинении, как лицо потерпевшее от преступления. Может ли, при этих условиях, гражданская сторона быть свидетелем по делу, в котором она вдвойне заинтересована? Специальный характер гражданской стороны отчасти указывается в той статье французского кодекса, по которой председатель суда спрашивает свидетелей - не находятся ли они в родстве или свойстве с гражданской стороной и если находятся, то в какой степени (art. 317). Если законодатель предполагает, что родственные отношения свидетелей к гражданской стороне могут подрывать доверие к их показаниям, то как же, спрашивает Фостен Эли, может быть дозволено самой стороне фигурировать на суде в качестве свидетеля? Закон предоставляет гражданской стороне право возражать против допущения заподозренного свидетеля; но как допустить, что сторона, призванная наравне с публичным обвинителем и обвиняемым контролировать свидетельские показания, будет давать со своей стороны показание в качестве свидетеля?

Таковы, в сущности, доводы, приводимые против допущения гражданской стороны к свидетельству на суде. Французская судебная практика несколько смягчает суровость этого правила и допускает гражданскую сторону к свидетельству, если ни прокурор, ни обвиняемый не возражают против этого (по аналогии art. 322), но правильность подобного толкования оспаривается во французской литературе*(110).

§ 36. По своему содержанию судебное решение относительно гражданского иска может состоять в удовлетворении требования о вознаграждении за вред (dommages-intreкts) и в возвращении вещи (restitution); французский закон ясно различает эти две составные части судебного решения (art. 161). Обе эти части, выражая собой двойственность предмета гражданского иска, могут быть разделены или соединены в одном судебном решении. Восстановление вещи определяется судом ex officio, без особого о том требования потерпевшего; военные суды, которые не компетентны в разрешении иска о вознаграждении, могут тем не менее определять по французскому закону восстановление вещи в состояние, предшествовавшее преступлению (С. de justice milit., art. 55). Реституция может быть последствием всякого судебного решения и имеет место относительно всякой вещи, изъятой из владения другого лица и находящейся в натуре хотя бы и во власти обвиняемого; по окончании дела или в случае заочного решения похищенные вещи возвращаются их собственнику или владельцу (art. 366 и 474). Реституция, по словам Гарро, допускается не только в пользу участвующих в деле, но и третьих лиц*(111). Что касается вознаграждения за вред (dommages-intйrкts), то удовлетворение потерпевшего в этом отношении может быть только по требованию стороны и в пределах иска; признание иска о вознаграждении за вред подлежащим удовлетворению может быть последствием как обвинительного, так и оправдательного приговора (art. 358, 359 и 366).

Глава третья Исторический очерк русского законодательства

§ 37. Процесс выделения уголовных дел в особое судопроизводство весьма медленно совершался в истории нашего законодательства; ведя начало свое с древнейших времен, он едва закончился в конце прошлого столетия. На Западе, где сильно было влияние рецептированного права и юристов, разграничение уголовной и гражданской подсудностей, как продукт взаимодействия теории и практики, явилось в истории далеко раньше и в более определенных формах, чем у нас. Наше право до Петра Великого развивалось почти исключительно на почве народного юридического самосознания и практических потребностей; наши предки были чужды каких-либо отвлеченных юридических понятий, а потому в течение всей истории нашего законодательства до учреждения о губерниях Екатерины II не было и не могло быть ясного и твердого разграничения уголовной и гражданской юрисдикции, не было принципиального различия уголовных и гражданских дел. Если с течением времени уголовные дела и выделяются в особое производство, как это будет указано ниже, то подобного рода явление, будучи всецело обязано практике, самой жизни, вызывалось всегда интересами общественной безопасности и порядка, соображениями чисто практического свойства*(112).

Признаки выделения уголовных дел в особую подсудность и следственные начала появляются довольно рано в древнерусском праве*(113), но эти признаки только подготовляли почву для эпохи Судебников, когда, с возникновением губных учреждений, губные старосты - на местах, а Разбойный приказ - в Москве, в качестве центрального учреждения, стали ведать наиболее важные уголовные дела. Вместе с тем для подобного рода дел устанавливается особый процессуальный порядок, следственный или розыскной процесс ("розыске"), наряду с обвинительным процессом ("суд"), который до Судебников был общей формою суда для всех дел без исключения, как гражданских так и уголовных*(114). Первоначально, как это видно из Губной Белозерской Грамоты (1539), розыском ведались только дела о разбое с поличным, но впоследствии компетенция губных учреждений постепенно расширяется и распространяется на дела о душегубстве, татьбе с поличным, поджоге, измене, ябедничестве и прочих преступлениях ("иное какое лихое дело"), если виновным в совершении их оказывался "ведомый лихой человек". Начинался розыскной процесс или чрез поимку с поличным или чрез оговор с пытки (язычная молка) или чрез так назыв. лихованный обыск; последний в течение долгого времени сохраняет первенствующее и решающее в деле значение. Основанием разграничения розыскного и обвинительного процессов в Московский период истории русского права служили не внутренняя важность известного преступления, не существо различия, лежащего в природе уголовной и гражданской неправд, а обстоятельства обнаружения преступления, т. е. чисто внешний и случайный признак. Признание на обыске кого-либо "ведомым лихим человеком" имело следствием розыск; при отсутствии лихованного обыска ("а скажут в обыску, что он добрый человек") дело разрешалось по "суду", т. е. обвинительным порядком*(115). Значение обыска несколько изменяется в эпоху Уложения, а именно - наряду с обыском направление дела определяют и другие доказательства, а именно - поличное и язычная молка, причем дела о разбое и татьбе ведаются или в Разбойном или в Судном приказах*(116). Таким образом, из одного и того же факта могло возникнуть уголовное или гражданское дело; одно и то же преступление, в зависимости от обстоятельств обнаружения его, могло быть предметом розыскного или обвинительного процесса. Неопределенность общего принципа, положенного в основание разграничения "розыска" и "суда," в связи с отсутствием в период Судебников и Уложения ясного сознания различия между уголовным и гражданским процессами*(117), вызвали на практике смешение этих двух форм судебного разбирательства, причем, с одной стороны, многие уголовные дела продолжают ведаться прежним общим для всех дел обвинительным порядком, иначе "судом", с другой стороны, некоторые чисто гражданские дела, напр., поместные, вотчинные и др., подлежали розыску*(118). Распространение следственных форм на гражданские дела было настолько велико, что в XVII в., по справедливому замечанию г. Дмитриева, "не было такого гражданского дела, которое бы при известных условиях не могло принять полного характера розыска".

Изложенное приводит к тому заключению, что провести границу, отделявшую в истории процесса "розыск" от "суда", установить здесь какое-либо общее начало, очень трудно; всякая попытка в этом направлении может быть только приблизительно верною. Не подлежит сомнению, что различие между "розыском" и "судом" не вполне соответствует тому, которое существует в наше время, по современным понятиям, между уголовным и гражданским судопроизводством, но едва ли можно отрицать вообще генетическую, внутреннюю связь между "розыском" древнерусского права и современным следственным уголовным процессом. Следственные начала в истории получили впервые применение в уголовных делах, губные учреждения возникли исключительно по делам о разбое, и розыском первоначально ведались только наиболее важные с точки зрения общественного порядка преступления. Если впоследствии розыск распространяется и на гражданские дела, то это указывает лишь на то, что в период Судебников и Уложения розыск не был исключительною формою для уголовных дел; распространение розыскного порядка судебного разбирательства на чисто гражданские дела было исключением из общего правила, своего рода аномалией, имевшей свои причины в складе и условиях образования права в Московском государстве. С указанной точки зрения, возникновение в XVI в. губных учреждений и розыскного процесса для дел уголовных следует признать начальным моментом в истории разграничения гражданской и уголовной юрисдикции в нашем законодательстве*(119). С этого момента только может быть начато изложение интересующего нас вопроса о соединенном производстве вытекающих из преступления уголовного и гражданского исков.

§ 38. В ту пору народной жизни, которая следует непосредственно за периодом мести, возмещение убытков, понесенных потерпевшим от преступления, имущественное его вознаграждение, является суррогатом частной мести, а потому составляет предмет особой заботливости законодателя. Первые законодательные памятники наши несомненно обнаруживают следы такой заботливости, так - вся система денежных взысканий имела отчасти задачей вознаграждение потерпевшего; затем, по договорам с греками, взыскание в случае бегства убийцы обращается на его имущество, которое шло в пользу родственников убитого, за исключением части, следовавшей жене убийцы, вор должен был возвратить не только украденную вещь, но еще столько же, сколько эта вещь стоила, и т. д. Подобное же правило существовало и в Русской Правде относительно многих имущественных преступлений*(120). В этом законодательном памятнике ясно различается уголовный штраф (вира, продажа) и частное вознаграждение (головщина, урок)*(121); древнее учреждение "свод", путем коего потерпевший от преступления искал вознаграждения за вред, а также случаи потока и разграбления, когда из конфискованного имущества прежде всего удовлетворялся потерпевший, несомненно указывают на первенствующее значение частного вознаграждения пред уголовным наказанием в эпоху Русской Правды и уставных грамот (IX-ХIII в.)*(122). Явление это замечается и позднее, до конца XV в.; так, в случаях обвинения кого-либо в татьбе, разбое или душегубстве закон предписывает "на виноватом истцово доправити", а затем устанавливается уголовное наказание*(123); Судебник 1497 года запрещает выдавать истцу головою воров, разбойников, душегубцев, ведомых лихих людей, если они не в состоянии были вознаградить его, а предписывает казнить, из чего видно, что до этого запрещения частное удовлетворение потерпевшего имело первенствующее пред наказанием значение*(124).

§ 39. Дальнейшее, прогрессивное развитие нашего законодательства, подобно тому как и развитие всякого иного законодательства, выражается в постепенном усилении общественного элемента и ограничении прав потерпевшего в области суда и наказания за преступления, но в этом поступательном движении законодательства не забываются имущественные интересы потерпевших от преступления; они ревниво оберегаются законодателем. Образовавшееся в XVI в. различие между "розыском" и "судом" нисколько не изменило отношение государства к правам потерпевших от преступления, насколько это касалось имущественного их вознаграждения за вред и убытки; розыск, как это будет указано ниже, вполне обеспечивал эти права. Что касается древнего обвинительного процесса (суда), то по искам о вознаграждении за вред, причиненный преступлением, действовали здесь общие правила судебного разбирательства по гражданским делам. Число преступлений, подлежавших ведению Земского приказа, Судного и других учреждений, было довольно значительно, и компетенция этих учреждений нередко распространялась на такие преступления, которые при иных условиях обнаружения составляли предмет розыска*(125). Потерпевшие от преступления в обвинительном процессе имели право иска на общем основании для всех гражданских дел; подобное же право иска существовало и в розыскном или следственном процессе на основании особых правил, к изложению коих мы и перейдем.

§ 40. Соединение исков, в видах ускорения дел, вообще допускалось в рассматриваемый период истории русского права. Соединение это могло вытекать из тождества истца или ответчика, или имело основанием своим близкую связь между предметами исков, так, напр., иски об убытках большей частью соединялись с главными исками; соединение исков в последнем случае представлялось в то время настолько важным в практическом отношении, что в конце XVII в. состоялся указ (7 мая 1691 г.), которым категорически было запрещено отыскивать убытки отдельно от главного дела*(126). Относясь, таким образом, благоприятно к соединению исков вообще, законодательство XVI-XVII вв., конечно, не могло иначе относиться к этому в делах, которые подлежали ведению губных учреждений и Разбойного приказа; иск об убытках, вытекающих из преступления, в виде общего правила, соединялся с уголовным делом. Во всех относящихся до розыска законодательных памятниках, наряду с определением порядка розыска и наказания, встречаются определения, касающиеся частного вознаграждения: виновных подвергнуть наказанию и "истцов иск доправити" или "животы его отдати истцом в выть" или "животы их продати в выть" или "ей истцовы иски имати выти" или "что покрал, и то взяти из животов их" и т. д. - таковы стереотипные выражения исторических памятников XV-XVII вв.*(127)

Относительно удовлетворения "истцовых исков" в разбое и татьбе существовали подробные правила. "А животы разбойничьи и татиные оценя отдати в платежи истцом" - таково было общее, основное положение розыскного процесса*(128). Затем, для обеспечения интересов потерпевших, последние должны были письменно заявить о том в приказах, воеводам и губным старостам, а также представить подробную опись похищенного имущества ("в явках те свои животы описывати имянно")*(129); в связи с этим всякий обыск вел за собою, в виде общего правила, опись и наложение ареста на имущество обвиняемых в разбое и татьбе*(130).

§ 41. Удовлетворение потерпевших от разбоя или татьбы вменено было, на первых же порах при возникновении губных учреждений, в обязанность губным старостам: "А которых розбойников ведомых поймаете и обыскав их казните", читаем мы в Белозерской Губной Грамоте, "и тех бы розбойников подворья, животы и статки отдавали б естя тем людем, которых учините у собя в головах, а они б отдавали тем людем, которых те розбойники розбивали, в их иски; а сколко у которого розбойника животов возмете и раздадите исцем, и вы б то себе все писали на списки". Губные старосты обязаны были также, по показаниям обвиняемых, проверять путем обыска размеры вреда, причиненного преступлением, напр., в случаях пожара при разбое*(131).

Все разбойные дела решались на месте, и имущества лихих людей раздавались истцам, т. е. потерпевшим; в Москву сообщались только списки взятого у разбойников и розданного истцам имущества*(132). В то время как уголовное преследование возбуждается по почину общественной власти, ex officio, вознаграждение за вред составляло предмета частного иска потерпевших от преступления; "ведомому лихому человеку, по Судебнику, живота не дати, казните его смертною казнию. А будет из тех которому лихому истец, ино заплатити истцово из его статна"*(133). Условная форма определений закона относительно гражданского иска ("а будут в чем истцы"), часто встречающаяся в памятниках, указывает на то, что частное вознаграждение имело место в розыскном процессе только при наличности челобитной о том потерпевших, т. е. истцов, которые всегда могли примириться с виновным в его гражданской претензии; такое право, естественно вытекавшее из обвинительного начала частного иска, подтверждается в Новоуказанных статьях*(134).

§ 42. По общему правилу, право иска было личное, принадлежало лично потерпевшим от преступления, но в случаях неумышленного убийства крестьянина частное вознаграждение платилось "тому, у кого он человека убил", т. е. помещику, который являлся, таким образом, гражданским истцом*(135).

В челобитных большей частью определялась и цена иска, причем в исковую сумму входили не только непосредственный убыток, т. е. ценность похищенного имущества или потерянный доход, но также всякое взыскание, падавшее на истца вследствие преступления, так, напр., в случаях убийства истцы отыскивали кабальные и бескабальные долги убитого, так как платеж этих долгов падал на них*(136). При таком способе определения убытков цена иска часто преувеличивалась в челобитных, что вызвало недоверие законодателя и соответствующие меры к устранению чрезмерного увеличения цены иска; в видах чего размер частного вознаграждения определялся по показаниям с пытки обвиняемых в разбое ("и истцом в их иски то и правити, что розбойник сказал"), причем если обвиняемые не укажут, "что ... животов взяли" или дадут неполное в этом отношении показание, то размер частного вознаграждения принимался в половину или в четверть того, который указан в челобитных истцов ("и тем истцам по их челобитным указывати в четверть их исков"*(137).

§ 43. По делам уголовным, подлежавшим ведению губных учреждений, в рассматриваемый период истории русского права действовало правило личной ответственности за преступления, но действие этого правила не распространялось на имущественную ответственность по искам, вытекавшим из преступления; наследники виновного отвечали по искам за умерших ("а которые задворные люди помрут, и тех людей в выти продавати животы"*(138), дети боярские, приказные люди, дворяне, т. е. землевладельцы, отвечали за своих дворовых*(139). В имущественной ответственности по искам потерпевших следует различать ответственность, вытекавшую непосредственно из виновности лица, и ответственность, имевшую отчасти полицейский, отчасти карательный характер. По всем уголовным делам, которые разрешались розыскным или следственным порядком, в виде общего правила, допускался гражданский иск потерпевших от преступления, причем ответчиками по иску признавались: во-первых - главные виновники или лица, принимавшие непосредственное участие в совершении преступления, а именно - виновные в душегубстве, разбое, татьбе, поджоге, мошенничестве, открытом похищении имущества, самосуде или самовольной расправе с крестьянами, насильственном освобождении находящихся под стражею, растрате арестованного у татей и разбойников имущества и в прочих преступлениях*(140), и во-вторых-пособники, виновные в указании места и удобного момента для совершения преступления ("подводя") или в охранении преступника от опасности во время совершения преступления ("понаровка"), а также пристанодержатели ("стань" и "приезд"), укрыватели, виновные в недонесении и приеме краденных или награбленных вещей ("поклажея")*(141). Все указанные выше лица платили "выть" "в истцовы иски", по выражению памятников.

Но, обеспечив частное вознаграждение потерпевших в случаях непосредственного участия в совершении преступления и прикосновенности, законодатель рассматриваемого периода истории русского права стремится оградить интересы потерпевших там, где, вследствие нарушения со стороны известных лиц служебных или общественных обязанностей, виновные избегают или могли бы избежать суда и наказания; так, кроме уголовного наказания, имущественную ответственность по гражданскому иску несли следующие лица: а) недельщики и губные целовальники, виновные в "понаровке", т. е. отпустившие "по посулом" татя или разбойника ("и на том недельщике истцов иск доправити, да его же бити кнутом, да вкинути в тюрьму"*(142); б) недельщики, виновные в отдаче татя на поруки "без докладу, без боярского" или "недоложа боярина и без дьячья ведома"; виновный платил "истцов иск вдвое", т. е. в двойном размере*(143); в) воеводы, приказные люди и губные старосты, виновные в самовольном (без Государева указу) освобождении из тюрем воров, татей, разбойников и душегубцев ("губным старостам за то чинити жестокое наказание, бити их кнутом нещадно, да на них же за тех воров истцам правити выти"*(144); г) те, кто слышали крики и вопли разбиваемых людей и не помогли или отказались идти в погоню. Здесь мы имеем древнейший вид общественного преследования преступления; первоначально неисполнение означенной обязанности имело последствием лишь платеж "выти", но со времени Уложения виновные, кроме того, подвергались наказанию (и на тех людех за выдачку и за ослушание имати выти и чинити жестокое наказание, бити кнутом нещадно*(145); д) обыскные люди за неправильный обыск. Обыскные люди, как известно, несли полицейские обязанности по розыску "лихих людей" и всякое нарушение этих обязанностей, кроме наказания, имело своим последствием частное вознаграждение за вред, причиненный неправильным обыском ("и на тех объискных людех...имати на Государя пени за лживые объиски... десятого человека бити кнутьем... А что кому истцу или ответчику от лживых объисков учинится убытка и пропеты и волокиты, и то все велети доправити на тех же людех, кто в объиску солжет, и отдати тому, кому те убытки учинятся")*(146); е) местные жители, укрывшие татя или разбойника или оговорного человека (и на тех людех на всех, кто того вора укрывал, правити на Государя пеня по указу, а истцом выти"*(147).

Во всех указанных выше случаях частное вознаграждение имеет отчасти полицейский, отчасти карательный характер, особенно там, где оно устанавливается в двойном размере; законодатель, как это видно из текста некоторых статей источников, обеспечивая интересы потерпевших от преступления, имел в то же время в виду достижение путем "выти" известных общественных целей*(148). Независимо от того, во многих случаях нарушение общественных или служебных обязанностей влекло за собой лишь одно частное вознаграждение потерпевших, что еще с большей очевидностью подтверждает указанное выше значение "выти"; так, по иску потерпевших отвечали: поручители за оговорного человека, взятого ими на поруки, "потому что за их порукою воровал"; поручители, не представившие "на срок к языку на очную ставку" взятого ими оговорного человека; помещики, не представившие в суд своих людей; лица, купившие вещи, добытые преступлением без поруки; лица, виновные в том, что, приняв к себе на жительство лихих людей другой губы, не заявили о том губным старостам; виновные в сопротивлении при выемке поличного; избиратели, выбравшие губного целовальника, оказавшегося впоследствии виновным в отпуске разбойников или татей или в растрате их имущества; тюремные сторожа и целовальники, а за несостоятельностью их - губные старосты и уездные люди, за слабый надзор за тюремными сидельцами, вследствие чего "из тюрмы воры уходят"*(149).

В случаях соучастия действовало правило о солидарной ответственности всех соучастников по иску потерпевших; поэтому, если по обвинению в разбое отыскана лишь половина соучастников, то наличные обвиняемые отвечали сполна "в истцовых искех". Если же впоследствии открывались прочие сообщники, "а истцов им не будет", то вытные деньги в прежнем размере брались в казну*(150).

§ 44. Частное вознаграждение потерпевших от преступления было вообще последствием обвинительного приговора по уголовному делу, но не всегда; в некоторых случаях, напр., в случае побега виновного, удовлетворение потерпевшего предшествовало суду и наказанию виновного*(151), затем, все так назыв. нерешительные приговоры, имевшие место в розыске в случае противоречия доказательств и отсутствия собственного сознания, влекли за собой частное вознаграждение; так, напр., если обыск "лихует" обвиняемого, а с пытки последний не повинется, то он заключался пожизненно в тюрьму (до Государева указу) и платил выть*(152).

С другой стороны, оправдательный приговор, на сколько он допускался розыском, не всегда соединялся с отказом в гражданском иске; если на обыске одобрят, обвиняемый дается на чистую поруку с записью, "что ему впредь не красти и не розбивати" и, получая обратно свое имущество, платит выть (а по язычной молке в истцовы иски взяты на нем выть, а животы его роспечатав отдати ему"*(153). Почему оправданный по уголовному обвинению тем не менее подлежал имущественной ответственности по частному иску? Объясняется это, вероятно, тем, что показание с пытки (язычная молка), недостаточное само по себе для уголовного обвинения, признавалось совершенно достаточным доказательством по отношению к гражданскому иску; там, где не было этого показания, обыск, на котором обвиняемого "одобрят", исключал всякую имущественную ответственность по иску потерпевших*(154).

§ 45. Всякий обыск, как замечено было выше, вел за собой опись и наложение ареста на имущество обвиняемых; это была предварительная мера обеспечения могущего быть взыскания с виновных. Имущество обвиняемых, за вычетом "выти", или отбиралось в казну, или возвращалось виновным*(155); первое - составляло общее правило относительно казненных разбойников, татей и прочих преступников в розыскном или следственном процессе, выраженное в Уставной книге Разбойного приказа: "которых разбойничьих животов, за исцовою вытью, останется, и те досталные животы оценя продать на государя"*(156). Поэтому, в интересах фиска, в случае недостатка имущества разбойников для удовлетворения истца, предписывалось, по выражению памятников, "того истцу из иных разбойничьих животов не давати, и на вытчикех иных разбоев того недостатка не розводити"*(157), т. е. общественная власть не принимала на себя удовлетворение частных истцов, и размер вознаграждения в каждом конкретном случае строго ограничивался имуществом виновного и лиц за него ответственных.

Но кроме "выти", в смысле определенного вычета из имущества виновных для удовлетворения потерпевших, в XVI-XVII вв. известны были еще и другие способы частных взысканий, которые всецело падали на личность виновного. Сюда, прежде всего, относится выдача головою до искупа, которая была весьма распространенной формой гражданских взысканий в рассматриваемый период истории нашего права и состояла во временной отдаче несостоятельного ответчика в работу истцу; это несвободное состояние продолжалось до тех пор, пока обвиняемый или ответчик не отрабатывал определенного денежного взыскания. Выдача головою, как мера гражданских взысканий, применялась только к лицам низших сословий. Перед выдачей истец давал поручную запись в том, что ему выданного человека не убить и не изувечить; должники выдавались с женою и детьми и заработная плата мужчинам таксируется по 5 рублей, женщинам по 2 1/2, детям свыше 10 л. по 2 рубля в год*(158). Выдача головой имела место не только в делах гражданских, но и в уголовных, производившихся розыском: "А не будет у которого татя столко статков, чем истцово заплатити", по Судебнику, "ино его бив кнутьем, да истцу в его гибели выдати головою, на правеж, до искупа"; равным образом, по Уложению, жена и дети, знавшие о хранении в доме похищенного имущества, в случае несостоятельности (а будет бедны и заплатите нечим), отдавались истцу головой, "покаместа отработаются", причем работа женщины таксируется "по полутретья рубли"*(159). Затем, личное взыскание по иску потерпевших от преступлений выражалось в выдаче убийцы с женою и детьми, иногда и со всем имуществом, вместо убитого; этот способ взыскания применялся в случаях неумышленного убийства и касался исключительно лиц несвободного состояния. Крестьянин или "боярский человек", совершивший неумышленное убийство (в драке, пьяным делом), выдавался, после наказания кнутом, с женою и детьми, потерпевшему, т. е. тому, "у кого он человека убил"; потерпевший мог отказаться принять убийцу вместо убитого, и тогда он или получал пятьдесят рублей с того, "у кого тот убийца служит" (в случае убийства между боярскими людьми), или выбирал любого из числа крестьян, принадлежавших помещику убийцы, взамен убитого*(160).

§ 46. Указанное выше отношение между розыском и судом продолжает существовать в ХVIII в., а вместе с тем остается без существенных изменений положение вопроса о вознаграждении за вред, причиненный преступным деянием. Вследствие усиления следственных или розыскных начал вообще в процессе, граница, отделявшая розыск от суда, все более и более суживается, и древний обвинительный процесс теряет свои особенности, приближается к розыску; при этих условиях, не могло быть, конечно, разграничения уголовных и гражданских дел в современном значении этого слова тем более, что в законодательстве первой четверти прошлого столетия обнаруживается весьма определенное стремление объединить процесс, установить одну общую форму судебного разбирательства для всякого рода дел - как уголовных, так и гражданских. Петр Великий, как известно, колебался в выборе между двумя формами процесса. Первоначально, будучи недоволен сложными состязательными формами "суда", он повелел указом 21 февраля 1687 г., "суду и очным ставкам не быть, а ведать все дела розыском"*(161), но розыск, в качестве общего для всех дел процессуального порядка, является здесь в несколько измененном виде, занимает как бы среднее место между розыском XVI-XVII вв. и судом или обвинительным процессом. С изданием Воинского устава 1716 года, который был проникнут всецело следственным началом, всякое различие в законе между гражданскими и уголовными делами исчезает, так как по указу 10 апреля 1716 года "краткое изображение процессов" введено во все судебные места "для всех правителей земских"*(162). Вскоре обнаружились темные стороны исключительного господства розыскного или следственного порядка для всех судебных дел, а потому в законодательстве происходит крутой поворот: указом 5 ноября 1723 года, "о форме суда", вместо розыска, для всех дел восстанавливается древний обвинительный или состязательный процесс, с некоторыми изменениями в смысле усиления активной роли судьи и ослабления состязательного начала процесса. По словам указа, "не надлежит различать (как прежде бывало) один суд, другой розыск, но токмо один суд"; суд по форме установлен был по всем делам, за исключением дел об измене, "злодействе", оскорблении Величества и бунте*(163). Но спустя год, Военная коллегия разъяснила, что форма суда должна относиться только к партикулярным делам, а не к доносительским и фискальным, "понеже в той форме упоминается более о челобитчиках и ответчиках"*(164); затем, в следующем 1725 году, 3 мая, уже после смерти Петра Великого, Сенат ввиду того, что "в некоторых судебных местах о злодействе изображенное слово в 5-м пункте толкуют разным образом и от того происходят в судах непорядки", счел необходимым изъяснить, что под "злодейством" следует понимать убийство, разбой и татьбу, когда виновные "пойманы будут или с поличным приведены"*(165). По делам этого рода восстановлен был этим законом следственный порядок или розыск.

Все попытки законодателя установить единство процессуальных форм, таким образом, в конце концов привели к тому же соотношению двух основных форм нашего процесса ("розыск" и "суд"), какое существовало и раньше, до конца XVII в. Неудача, постигшая все законодательные мероприятия в указанном направлении, помимо логической, внутренней их несообразности, находит свое объяснение, главным образом, в глубоком консерватизме тогдашней судебной практики, которая, будучи всецело проникнута традициями Московского законодательства, продолжала крепко держаться прежнего разграничения двух главных форм судопроизводства. "Нет никакого сомнения, замечает г. Дмитриев, что в течение всего XVIII столетия, при неполноте последних указов Петра Великого, судьи постоянно обращались ко всем предыдущим законам. Таким образом, судебная практика, не признаваемая законодательством, продолжала свою работу и мало-помалу почти возвратилась к старинному процессу"*(166). Старинный же процесс, как указано выше, не знал различия уголовных и гражданских дел в том смысле, как понимает его современное право. Различие это впервые устанавливается в Учреждениях о губерниях 1775 года; Екатерина II "отказалась от мысли об одном процессе для уголовных и гражданских дел, к осуществлению которой так бесплодно стремился Петр В. Учреждением двух палат гражданского и уголовного суда она положила прочное основание обособлению процесса гражданского и уголовного"*(167). Последующее наше законодательство представляет дальнейшее развитие начала разделения гражданской и уголовной юрисдикции.

§ 47. Законодательство XVIII в. до Учреждения о губерниях не внесло почти ничего нового в интересующий нас вопрос о вознаграждении за вред, причиненный преступлением. Положение вопроса в общем остается без изменения; в тех уголовных делах, которые разрешались "судом по форме", потерпевший пользовался правами истца на общем для всех гражданских дел основании, а в следственном или розыскном процессе по делам о "злодействе" и прочих более важных преступлениях допускалось соединение исков, так как, с одной стороны, Уложение царя Алексея Михайловича сохраняло свою силу, с другой - в законодательстве XVIII в. мы не только не находим ничего говорящего в пользу отмены соединенного производства, а напротив - прежний порядок подтверждается в целом ряде узаконений. В наказе сыщику 30 ноября 1710 г. о поимке воров и разбойников повторяется прежнее требование относительно описи и ареста имущества преступников и продажи его, "в исцовы иски и пошлины"*(168); указом 10 февраля 1765 года предписывается все похищенное на разбоях и татьбах возвращать "по законам тем, кому надлежит", причем устанавливается правило, по которому "раскаявшийся злодей повинен отдать только то, что у него еще налицо есть и не истрачено", "а в прочем повинны ответствовать его бывшие товарищи, становщики и пристанодержатели"*(169). В рассматриваемый период законодатель по-прежнему вынужден был бороться с постоянным стремлением истцов увеличивать в исках размер вреда, причиненного им преступлением. Указ 22 августа 1765 года вызван тем, что "по татиным и разбойным делам большей частью истцы, льстя себя взысканием с других вытей... стараются при таковых случаях приписать свои иски"; этим указом предписывается впредь "никаких вытей не взыскивать, а довольствоваться истцам тем, что покраденных вещей будет найдено и возвращать обиженным, а недостающее же число взыскивать с тех только одних, кто воров и разбойников заведомо держали и об их воровстве знали", а также с тех, "кто воровские пожитки заведомо покупал"*(170). Ограничивая имущественную ответственность по искам потерпевших исключительно кругом виновных в преступлении и прикосновенных к нему, означенный указ освобождает от ответственности селения, к которым принадлежали виновные, и тем самым вносит существенную поправку в предшествующие узаконения, очищает чисто юридическую сферу гражданской ответственности по искам о вознаграждении от примесей полицейского характера.

§ 48. Правила о вознаграждении за вред и убытки, причиненные преступлением, действовавшие в прошлом столетии, изложены в известной системе в проектах Уложения 1754-66 гг.*(171) Соединенное производство уголовного и гражданского исков, вытекающих из преступления, составляет общее правило в проектах; "все разбойные и татиные пожитки оценя, отдавать в платеж истцам", или "что покрал, и то взять из животов его и отдать истцам в выть" или "краденное возвратить", или "а иск и приключившийся от того (зажигательства) убытки, взяв из его, зажигателя, и помощников его имения, отдать обидимому", или "а похищенное им, взыскав из имения его, отдать в казну" (в преступлениях, связанных с нарушением казенного интереса)*(172) - таковы выражения, часто встречающиеся в этом историческом памятнике и указывающие на то, что вознаграждение за вред и убытки было обыкновенным последствием суда и наказания. В проектах существует даже особая глава, имеющая предметом своим "расположение вытей", т. е. частное удовлетворение потерпевших (глава 37); правила, изложенные в этой главе, основаны главным образом на постановлениях Соборного Уложения 1649 г. и Новоуказных статей 1669 г. с весьма незначительными изменениями; по ст. 11, извлеченной из губернаторской инструкции: "которые люди, ведая подлинно, где воры или разбойники пристани имеют, а о том, где надлежит, не известят, и за то на них править выти". Иск о вознаграждении за вред и убытки в уголовном суде ("розыск, то есть следствие") допускался только при наличности вины и наказания виновного, а потому, "когда по сыску окажется, что какое сожжение произошло не с умыслу или хитрости и злобы, но токмо от несмотрения, оплошности и лености", предписывается по проекту "виновным никакого истязания не чинить, а для взыскания учинившихся кому от того убытков велеть ему ведаться гражданским судом"*(173). Относительно прекращения гражданского иска примирением, в проектах сохраняет свою силу постановление Новоуказных статей (ст. 71); по выражению составителей проектов, "по розыскным делам мировых челобитен" "ни в чем и ни от кого не принимать", за исключением того случая, когда "кто в иску своем помириться пожелает, что и дозволяется"*(174).

§ 49. Допущение соединенного производства уголовного и гражданского исков в законодательстве нашем со времени Учреждения о губерниях до Свода Законов-не подлежит сомнению. В пользу этого говорят, кроме традиций судебной практики, некоторые частные узаконения за указанный период времени. В указе Екатерины II "о суде и наказании за воровство разного рода" 3 апреля 1781 г. в одних и тех же определениях устанавливаются наказание и вознаграждение за вред и убытки, как два тесно связанные между собою последствия преступления*(175). По указу 1815 г., 30 июня, об оставлении без дальнейшего производства дел, подходящих под Всемилостивейший Манифест, делается исключение для тех дел, "которые заключают в себе иск частных лиц или ущерб казенного интереса," затем, по поводу возникшего на практике сомнения, как поступать ввиду Манифеста 22 августа 1826 года по тем уголовным делам, которые содержат в себе претензии частных лиц за причиненные кражей убытки, состоялся указ 24 марта 1827 года, которым предписывается "не прекращать по Всемилостивейшему Манифесту рассмотрения таких следствий, кои заключают в себе частные иски, и не обращать оных к гражданской форме, а оканчивать в установленных судебных местах тем же порядком, коим те дела начаты"*(176). Указом 30 января 1825 года подтверждается постановление, выраженное в ст. 69, 71 и 73 гл. XXI Уложения 1649 года о вознаграждении за вред и убытки только в случаях неумышленного убийства, так как "в ст. 72 (уложения), где положена казнь за умышленное убийство, о вознаграждении ничего не сказано"*(177); в законе 20 ноября 1825 г. идет речь о преступниках, приговоренных на заводские работы "для заработания покраденного и удовлетворения истцов", а в законе 5 февраля 1830 г.-о допущении в уездных судах и равных им инстанциях подсудимых и участвующих в делах уголовных и следственных к слушанию экстрактов и рукоприкладству под оными"*(178), при чем из позднейших узаконений видно, что "под участвующими" в деле лицами следует понимать "подсудимых и истцов"*(179). Относительно взысканий по искам о вознаграждении за вред и убытки состоялся целый ряд узаконений в рассматриваемый период истории нашего законодательства.

Выдача головою, как способ гражданского взыскания, отменена была еще Петром Великим, указом 15 июля 1700 года, но с течением времени вновь была восстановлена; указом 1736 года предписывается несостоятельных должников отдавать на выкуп частным лицам, а за отсутствием охотников-ссылать*(180). Подобное же явление наблюдается относительно выдачи головой, как способа взыскания по иску за вред и убытки, проистекающие от преступления. Императрица Екатерина II делает попытку заменить выдачу головой в уголовных делах иною формою гражданского взыскания; по закону 3 апреля 1781 г, о суде и наказании за воровство разных родов, виновный в краже или мошенничестве отдавался в рабочие дома, где, по выражению закона, "ему работать, дондеже заплатит то, что украл, и шесть процентов выше тому, у кого украл" или "что смошенничал, чье было"; в некоторых случаях, напр., "за обе кражи", виновный, кроме наказания плетьми и частного вознаграждения, в означенном размере, должен был отработать еще "столько же в рабочий дом"*(181). На практике вскоре обнаружились неудобства установленного порядка взыскания, так как виновные в краже или мошенничестве нередко для отработки ничтожной суммы (в один или два рубля) подвергались тягостной и изнурительной пересылке в губернские города; для устранения этого неудобства состоялся указ 22 февраля 1804 года, предписывающий прекратить пересылку в губернский город арестантов, осужденных за кражу ниже 20 рублей, и "употреблять их в самых тех городах на общественные работы", а при отсутствии таковых "отдавать их партикулярным жителям" "для отработки требуемой суммы"*(182). Но этим указом не разрешался тот случай, когда никто не согласится взять арестанта для заработков или когда присужденный к заключению в рабочем доме оказывается неспособным к работе; случаи эти разрешаются в последующих узаконениях, так, по закону 20 ноября 1825 г., если присужденных "для заработания покраденного в удовлетворение истцов" "ни помещики, ни сторонние люди, ни истцы принять в услугу и к заработанию не согласятся", то истцам предоставляется "довольствоваться тем, сколько покраденного будет найдено, или сколько из имения преступника взыскать будет возможно", а по закону 5 апреля 1829 года устанавливается правило, по которому в случае отказа частных лиц взять осужденного для заработков он отсылается в рабочий дом, где таковой имеется, а по уездным городам на городские работы; если же присужденный к работам окажется, по освидетельствовании, неспособным к работе, то истцам предписывается "довольствоваться взятием отыскавшегося у него имения"*(183). По закону 8 августа 1818 года, вознаграждение натурой в случаях убийства крестьян заменяется взысканием определенной за рекрута цены - в 2 т. рублей; по поводу одного частного случая Государственный Совет признал вознаграждение натурою за убитых крестьян "не всегда удовлетворяющим потери", "иногда разорительным для удовлетворителей и чрезмерно тягостным для тех людей, кои, вследствие сего, будучи отдаваемы в вознаграждение, отлучаются безвинно от домов и семейств своих"*(184).

§ 50. Приведенные выше узаконения относительно вознаграждения за вред и убытки, при всей своей отрывочности, дают основание для известных общих выводов, которые сводятся к следующему: а) в делах уголовных до Свода Законов допускались иски потерпевших от преступления об удовлетворении их за вред и убытки; б) иски эти, имея частно-правный характер, не подлежали, на общем для всех гражданских дел основании, прекращению по Всемилостивейшим Манифестам; в) в случаях прекращения уголовного дела по Манифесту иски частных лиц запрещалось обращать в гражданский суд, из чего видно, что в других случаях прекращения уголовных дел существовал иной порядок; д) потерпевшие от преступления, участвующие в деле в качестве гражданских истцов, пользовались равными с подсудимым правами в делах уголовных или следственных относительно слушания экстрактов и рукоприкладства; е) в истории взысканий, падавших на личность осужденного, в законодательстве рассматриваемого периода принята весьма важная и гуманная мера, а именно-вознаграждение натурой, в случаях убийства крестьянина, заменено денежным удовлетворением за вред и убытки, причиненные владельцу убитого. Но попытка законодателя заменить выдачу головой, как способ удовлетворения за вред, причиненный частным лицам преступлением, потерпела полную неудачу. Закон 3 апреля 1781 года, устанавливая особый порядок вознаграждения потерпевших, основанный на организации труда в рабочих домах, ничего не говорит об отдаче осужденных для заработков истцам или частным лицам; в 1825 г. этот способ взыскания допускается в случаях кражи ниже 20 рублей только при отсутствии общественных работ в уездных городах, а в 1829 году издается закон, в котором отдача осужденных для заработка покраденного становится на первом плане и только в случае отказа частных лиц взять осужденного - предписывается отсылать последнего в рабочие дома или посылать на общественные работы.

§ 51. В Своде Законов собрано и отчасти систематизировано все предшествовавшее законодательство, а потому в нем нет существенных изменений по занимающему нас вопросу. Общее положение Свода Законов то, что виновный, сверх наказания, должен вознаградить произошедшие от преступления казенные или частные убытки*(185). Удовлетворение обиженных "в ущербах их по делам уголовным" составляет одну из составных частей приговора уголовных судов и "определяется на том же основании, как и по делам гражданским"*(186); в случаях разбоя и кражи, говорит закон, "надлежит удовлетворить потерпевших"*(187). Затем, выражения: "иск", "истцы", очень часто встречаются в XV т. Свода Законов, причем содержание относящихся сюда статей не оставляет никакого сомнения в том, что истцами в делах уголовных признавались потерпевшие от преступления имущественный ущерб и заявившие их гражданскую претензию в уголовном суде*(188). Если уголовное дело начинается по жалобе потерпевшего, то последний, в качестве истца, должен подробно описать: какой именно вред причинен ему преступлением, что у него похищено и на какую сумму; всякое увеличение в иске действительного ущерба запрещается под опасением потери "всего иска". Равным образом обвиняемый в разбое или воровстве подробно допрашивается о том, что именно им похищено и куда оно девалось; показания эти, по Своду Законов, изд. 1832, записываются особыми статьями "в особо приготовленную для сего, прошнурованную книгу"*(189). "Истцы, понесшие убыток от деяния пойманного преступника", признаются прикосновенными к делу лицами и в качестве таковых не допускаются к свидетельству под присягою*(190); они до известной степени пользуются правами стороны, так, "свидетели приводятся к присяге при следователе, при обвиняемом и при истце,", "если он при деле находится", истец и ответчик, далее, могут с судейского согласия освободить свидетеля от присяги*(191), "истцы в уголовных делах" допускаются, наравне с подсудимым, к прочтению записки и рукоприкладству*(192).

Иск о вознаграждении за вред и убытки, причиненные преступлением, по Своду Законов, может быть прекращен примирением сторон; потерпевший, по словам закона, может примириться с ответчиком в иске, но сей мир не прекращает ни следствия, ни суда уголовного в отношении самого преступления, т. е. права потерпевшего в этом случае строго ограничиваются сферою его частных интересов. В частности, относительно удовлетворения потерпевших, по Своду, действовали следующие правила: а) опись имущества обвиняемых в разбое или воровстве по-прежнему составляет одну из обязанностей, возложенных законом на лиц, производивших следствие, причем похищенное имущество должно быть оценено специальными ценовщиками или сведущими людьми на основании особо указанных в законе правил; б) восстановление вещи в состояние, предшествовавшее преступлению, или реституция, имеет место, по Своду, до суда, по распоряжению местной полиции, которая обязывается законом тотчас, по приведении в известность события, возвращать "то, что у кого отнято и еще налицо имеется", за исключением вещей, служащих по делу вещественным доказательством; в) взыскание по иску обращается на имущество виновных в совершении преступления, но если этого имущества недостаточно было для удовлетворения истцов, то взыскание обращалось на тех, "кои разбойников держали, об их воровстве знали и кои заведомо воровские пожитки покупали"; г) при недостаче имущества главных виновников и так называемых прикосновенных "с других людей, виною и ведением не изобличенных", взыскивать выть запрещается; д) при отсутствии собственника похищенного он вызывается чрез публикацию, причем в случае неявки его в срок нетленные вещи, как-то: металлы, драгоценные камни, отдаются в казну на хранение, а тленные вещи, как-то: платье, меха и проч., также лошади и скотина продаются с публичного торга и вырученные деньги обращаются в Приказ Общественного Призрения и е) в случае несостоятельноси, виновные в краже или мошенничестве отдаются для заработания присужденной суммы в рабочие дома, а где их нет - частным лицам или употребляются на городские работы*(193). Изложенные правила указывают, что основанием ответственности по иску о вознаграждении за вред и убытки служит, по Своду Законов, только вина обвиняемого; там, где нет вины, нет места имущественной ответственности лица. Правила об ответственности прикосновенных к преступлению изменяются; по Своду Законов, взыскание по иску о вознаграждении падает прежде всего на имущество главных виновников, и только в случае недостачи этого имущества отвечают по иску прикосновенные к делу лица.

§ 52. Постановления нашего законодательства относительно гражданского иска, вытекающего из преступления, по Своду Законов, были разбросаны и отличались отсутствием какой-либо определенной системы; в этих постановлениях, по словам редакторов Судебных Уставов 20 ноября 1864 года, не было "положительных и ясных правил как о соединении иска о вознаграждении за вред и убытки с производством уголовным, так и об обращении оного к порядку гражданскому"*(194). Вследствие этого недостатка соединение уголовного и гражданского исков чрезвычайно редко встречалось на практике, и вознаграждение за вред, причиненный преступлением или проступком, рассматривалось большей частью в порядке гражданского судопроизводства*(195). Уложение о наказании 1845 года и правила о вознаграждении за вред и убытки 21 марта 1851 года, вошедшие целиком в X т. I ч. Свода Законов (ст. 609-689), ничего не внесли в наше законодательство в смысле выяснения процессуальной стороны вопроса; правила соединенного производства уголовного и гражданского исков оставались столь же неопределенными, как и раньше. Ввиду указанного положения вопроса необходимо было при реформе нашего процесса установить точные правила относительно порядка разрешения гражданского иска, вытекающего из преступления; задача эта, в общем, вполне успешно выполнена составителями Судебных Уставов 20 ноября 1864 года. Устанавливая, "согласно указаниям наших законов и всех лучших законодательств иностранных", соединенное производство уголовного и гражданского исков, вытекающих из преступления, редакторы Судебных Уставов исходили из тех соображений, что, в противном случае, "нередко одно и то же дело рассматривалось бы два раза, сперва о самом преступлении или проступке, потом - о вознаграждении за причиненные им вред и убытки", что повело бы за собою замедление дела, "ибо суд гражданский не мог бы приступить к рассмотрению дела до совершенного окончания уголовного производства о самом преступлении или проступке, давшем повод к иску о вознаграждении"*(196). Таким образом, соединение исков установлено в действующем законодательстве в видах ускорения производства дел.

Соединенное производство уголовного и гражданского исков, вытекающих из преступления, допускалось в течение всей истории нашего законодательства с XV столетия; с этой стороны, Судебные Уставы, допуская соединенный процесс, остаются на почве национального права, не вносят ничего принципиально нового. Но, сохранив общее начало, искони установленное в нашем законодательстве, и усвоив себе систему французского судопроизводства, Судебные Уставы установили более или менее точные правила относительно вознаграждения за вред и убытки, причиненные преступлением или проступком.