9 Мая в особенности привлекает бурят, почитающих в нем Цаган-Убукгуна (седого

старика), о котором у них существует много легенд, сходных с сказаниями о Св.

Николае Чудотворце12. Кроме того, в этой же церкви есть несколько образов, не

встречающихся в других церквах, например, на одном из них изображен Иисус

Младенец, держащий концами второго и третьего пальцев перстень. Его держит за

руку Св. Мария и заставляет надеть перстень на руку Св. Екатерине. Вообще

церковь довольно богата, имеет богатую ризницу, и жалко будет, если с

разрушением ее пропадет для потомства этот интересный исторический памятник.

Тунка населена тремя очень разнообразными родами жителей.

Казаки, потомки древних пограничных казаков, живут здесь с 1709 г.13 и уже

успели смешаться с коренным бурятским населением, в типе много бурятского,

наполовину можно встретить казаков и казачек с бурятскими лицами; говорят они

тоже по-бурятски не хуже, чем по-русски, и выучиваются этому языку с самого

раннего возраста. Они теперь занимаются хлебопашеством и скотоводством. Но хотя

у них хлебопашество и составляет главный промысел, тем не менее есть еще другие

побочные промыслы, служащие ему подспорьем, — это звериный промысел и торговля с

Монголией. Зверовье распространено между казаками гораздо более, чем между

крестьянами и ясачными. Самый выгодный и трудный промысел, конечно, изюбриный,

одни рога изюбра, если они о восьми отростках, продают в Тунке за 45 руб., а

мясо долго кормит промышленника. Затем сильно распространена охота за кабанами,

которыми снабжают отроги Саяна и Тункинские Белки. Кабаньи окорока сохраняются

очень долго и составляют у казаков одну из главнейших статей при угощении. Но

затем более всех распространен наименее выгодный промысел — беличий. Белки очень

много по обоим берегам Иркута, но они далеко неодинакового достоинства. Та

белка, которая живет на северном склоне Саяна, где преимущественно

распространены кедровые леса, гораздо чернее, следовательно — лучше, чем та,

которая живет по подгорью Тункинских Альпов.

Обыкновенно с наступлением октября все молодое казачье население отправляется на

промысел. Ездит обыкновенно от одного до полутора месяца, иногда два, и в это

время на ружье приходится убитой белки средним числом от 80 до 100 штук. Есть

мастера, записные промышленники, которые бьют по 150 штук и более, но такие

составляют исключение, а с другой стороны, есть охотники, которые набьют не

более 40–60 штук даже в артели. Так как в артели добыча делится поровну, то

обыкновенно хорошие охотники избегают того, чтобы брать к себе новичков, а те

обыкновенно упрашивают их взять с собою, так как одна ориентировка в лесах среди

несметного количества друг на друга похожих падей, особенно осенью, уже требует

выучки под руководством опытного вожака.

Обыкновенно средняя цена белки на месте в Тункинском крае не превышала в

последние годы 9–11 коп. (в Иркутске давали 13 коп.), следовательно, проходив 1½

или два месяца, охотник получает дохода, положим, 11 руб. Но расходы должны быть

следующие: за наем лошади платится обыкновенно 3 руб. в месяц, за собаку от 50

коп. до 1 руб., да за порох и свинец нужно заплатить около 1½ руб.,14 итого

около 6 рублей. Прибавьте сюда расход на хлеб, на обувь, и вы увидите, что такой

промысел держится только потому, во-первых, что он доставляет истинное

наслаждение самому промышленнику, во-вторых, что у него хлеб свой, обувь сам

сделал, а в октябре работы в поле кончены, домообзаведение исправно, собака

есть, лошадь тоже, а под боком нет никаких более выгодных заработков, и

в-третьих, наконец, казак не знает никакого промысла более выгодного.

Второе подспорье, которым тоже казаки пользуются более прочих тункинцев (не

купцов) — это торговля с Мунгалами. Удалось казаку купить 2 конца дабы по

дешевой цене, или холста штуку, или несколько чайников, — он складывает это в

сумы и едет за границу продавать свои товары, или выменивать на скот. Конечно,

барыши, которые он получит, самые ничтожные, так что гораздо выгоднее было бы

потерянное время употребить на полевую работу; зато способ добывания денег

несравненно легче, да к тому еще как раз удовлетворяет так сильно развитой в нем

потребности бродяжничества. Затем хлебопашество идет уже не Бог знает, как

блистательно, и гораздо хуже, чем у крестьян и ясачных.

Крестьяне живут главным образом хлебопашеством. В Мотах и Введенщине вы

услышите: «Тунка ведь наша кормилица», и значительная доля этого кормления

приходится на долю крестьян. Но живут они небогато: как-то так случилось, что на

их долю выпали земли похуже, да и мало, так что, например, им приходится

нанимать землю для покосов, платя по 5–8 руб. за луг, где можно поставить не

более сотни копен. Лучшие же земли в руках ясачных.

Ясачные, оседлые буряты отличаются значительно от крестьян и казаков, они

заимствовали от них. лучшие их черты и от смеси с русским племенем из них вышла

порода гораздо лучше и казаков, и крестьян, и бурят кочевых. В особенности

поражали они меня на Талой своим удальством, бойкостью, развязностью,

веселостью; в поле их трудолюбие, которое приходится обыкновенно наблюдать рядом

с казачьею беспечностью, бросается в глаза. Например, в то время, когда живой

души нет в поле на том основании, что нет полевых работ, вы видите ясачных,

работающих над изгородями, и делают они их тщательно, не по-казачьи, т.е. не

зигзагами, так как подобные изгороди валятся при первом порывистом ветре, а

прямые между двух прочных подставок. Одежду они все носят смешаную, но большею

частью стараются походить на русских, по-русски говорят очень бойко,

беспрестанно стараясь употреблять выражение «ей Бог», «слава Бог» и тому

подобное. Обычаи тоже изменились: ясачные живут частию в русских избах,

променяли тарасун на водку, конечно, осталось только непомерное любопытство.

Несмотря на то, что они преусердно работают в поле, а все-таки проезд

постороннего лица заставляет их бросить работу и бежать на дорогу поглазеть.

Наконец, и самый тип значительно изменился: между поколением ясачных вы не

встретите тех безобразных лиц, которые часто попадаются между чисто бурятскими

племенами, в особенности это заметно в глазах, которые стали заметно шире,

открытее.

Буряты-хлебопашцы считаются многими кочевым народом, но любопытно заметить,

насколько они действительно кочевой народ, например, они только делают двойной

переезд из своих зимняков, чтобы на зиму сохранилась трава и был готовый корм

для скота, в летники, находящиеся в нескольких верстах от зимника, возле которых

распаханы их поля по подгорью Саяна, на местах, естественно удобряемых

продуктами разложения15. При таких переселениях, причем как в летнике, так и в

зимнике остается готовый дом, я не вижу, почему бурят больше следует называть

кочевыми, чем, например, тамбовского помещика, перебирающегося со всеми

пожитками, лошадьми, коровами, из Москвы в свою Тамбовскую деревню.

Действительно, для бурята, привычного ограничиваться в юрте немногими

удобствами, подобные перекочевки очень нетрудны, а между тем положительно

полезны. Если бы буряты не кочевали, то не могли бы они столько держать скота,

сколько теперь держат. — Хлебопашество же, по-видимому, не страдает, так как

большею частью буряты засевают от 4 до 5 десятин, и есть семьи, имеющие по 10

десятин, зато имеющие не более одной — очень редки.

Обыкновенно юрты бурят строятся восьмиугольные, вследствие чего они гораздо

просторнее четырехугольных и ближе подходят к первобытной круглой форме; они

покрыты дерном или хворостом и сделаны довольно прочно, так что в щели дует

очень мало; внутренность юрты доказывает, что живут не бедно — горка уставлена

бурханами, молока вдоволь, есть и русская утварь, и чайники — все, что нужно для

незатейливого бурятского хозяйства.

Резкую противоположность со всеми этими тремя разрядами составляют вновь

зачисленные из гарнизонных баталионов казаки, — большею частию их хозяйство

ничтожно, и они пробиваются заработками либо в Иркутске, либо на кругоморской

дороге. Зато, как приходит весна, большая часть из них голодует, и тогда-то

начинаются беспрестанные воровства, подламывания амбаров, резанье чужого скота и

т. п. Вообще это язва, которая тяжело ложится на общество, особенно если

вспомнить, например, что им строили дома, теперь большею частию брошенные, а

постройка каждого дома обходилась обществу никак не менее 30 руб. Теперь же

лежит на обществе тяжесть соседства с голодным населением. Всего лучше, впрочем,

способность «сынков» к хлебопашеству выражается тем, что из 180 человек только 6

имеют порядочное хозяйство, зато уж, правда, такое, что ему позавидуют и старые

казаки; впрочем, их товарищи объясняют это явление очень просто — «его, говорят,

сам черт на хвосте носит».

Всех богаче, конечно, живут тункинские купцы. Их круг деятельности

распространяется не на одну Тунку, — вся торговля с караулами, равно и большая

часть торговли с Мунгалами, находится в их руках.

Обыкновенно они отправляются по караулам, развозят необходимые для бурят

продукты, и за них получают масло и скот. Кроме того, они ездят в Монголию, на

Косогол и далее, и ведут меновую торговлю. Так как казаки покупают товары

большею частию от них же, то понятно, что никакая конкуренция невозможна, тем

более, что, наконец, в их руках и капиталы. Составлять же артели для казаков

положительно невозможно, потому что известно, как всякий казак обращается даже с

лошадью другого казака, а тем более с его товарами, — конечно, надует своих

доверителей как нельзя лучше; каждый казак, зная по собственному опыту, как он

поступил бы в случае, если бы нашлись доверители, никогда другому ничего не

доверит и предпочтет сам съездить за границу с тем товаришком, который удастся

добыть.

[IV.] ОТ ТУНКИ ДО НИЛОВОЙ ПУСТЫНИ

Кумирня возле дер. Шинки. — Цаган-Убукгун. — Речки: Зангисаны, трудность

сообщений. — Удобства жизни. — Туранский караул. — Обнажения по Ихэ-Угуну. —

Нилова пустынь. — Минеральный ключ. — Температура его. — Посетители вод

На дороге из с. Тунки вверх по Иркуту до деревни Шинки (Шимки) попадается

кумирня, в которой живет ширетуй и несколько лам. Дацан стоит того, чтобы о нем

сказать несколько слов, потому что в нем, как мне кажется, встречается несколько

образов, которых нет в других кумирнях, например, в Онинском дацане. Самая

архитектура его чрезвычайно оригинальна, он имеет вид трехэтажной деревянной

башни в китайском вкусе. Сам дацан чрезвычайно тесен, так что народ, вероятно,

помещается на громадном крыльце и галлереях. Внутри дацана далеко не видно той

роскоши, которая встречается в других дацанах, бурханы очень невелики и их

немного.

На среднем месте помещается главный бурхан16, он изображен стоя, держит в правой

руке длинный желтый свиток, в левой большой цветок с зеленью. Одна из задних рук

держит тоже ветвь с цветком. Рядом с ним помещается будда Шакьямуни и какой-то

памятник в роде обелиска. Слева будда же в шапке, напоминающей мидийскую, и злой

бог, попирающий человечество. Остальные образа нарисованы на полотне: один из

них изображает красную маску и кругом ее черепа, другой — трех богов, из которых

один на льве или тигре, второй на теленке, третий на быке топчут человечество, —

вообще топчущими человечество изображено очень много богов. Всех бурханов в виде

статуек пять, и два стоящие порознь: один из них Шак'-ямуни, другой корчится в

цепях, остальное — все образа, нарисованные на полотне; зато нет недостатка в

цветных лентах, развешанных на потолке. Наконец, кресло для ширетуя дополняет

убранство.

В верхнем этаже есть образ Цаган-Убукгуна, с большою белою бородою —

единственный из всех буддийских образов с бородою. Около него стоят два

человека, над которыми светит по одному солнцу — над одним белое, над другим

красное. Ширетуй дацана говорил мне, что про Цаган-Убукгуна ходит такая легенда:

шел он однажды и встретил Бурхана. — Бурхан спросил его: «куда ты направился так

далеко при твой старости?» — «Бога искать». Вот поэтому то и стал он Бурхану

угоден. Но только он не святой, а очень уважаемый старик. Кроме образа

Цаган-Убукгуна тут есть еще очень много образов, рисованных на полотне и

литографированных; например, Будда в индийской шапке, окруженный семью такими же

буддами и восьмым богом зла, или же 21 будда по семи в ряд; иные образа в

овальном сиянии, а кругом главного нарисованы с двумя ассистентами, опирающимися

на палки вроде пастырских жезлов. Все эти образа идут из Китая, почему некоторые

боги рисуются иногда даже в китайских башмаках.

Над кумирнею возвышается полумесяц, увенчанный шаром, — то же встречается и на

некоторых литых в Китае бурханах.

Рядом с большею кумирнею по обыкновению помещается несколько маленьких, из

которых в одних помещается громадная курда; за оградой, наконец, навалена

большая куча хвороста с длинною палкою, кончающеюся птицей, — это обо (овон).

Вне же ограды вы видите несколько больших юрт и домов, в которых живет ширетуй

очень хорошо, говорят, лечит, так что многие и русские «за него Бога молят» за

его лечения.

В Шинках падь Иркута уже изменяет свой характер, суживается, больше видно лесов,

и по дороге в Туранский караул дорогу пересекают многие речки.

Переезд становится гораздо труднее, чаще встречаются речки, поразительно скоро

прибывающие и сбывающие. Например, с Саяна рвется речка Хорбят; мы только что

переехали ее сухое ложе и заехали в одну из юрт Хорбатского улуса, как прискакал

верховой бурят сказать, что речка идет сверху, валит все, что попадается

навстречу, и через час переезд через нее в телеге был уже невозможен. То же

самое и с двумя Зангисанами, которые тоже рвутся из отрогов Саяна, — переезд

через них редко бывает возможен в телеге, и вследствие этого от Шинков сообщение

почти всегда производится верхом. Так в Шинках едва достали мне двухколёсную

тележку с некованными колесами, на которой поехал я, отправивши свои сухари и

сумы с вещами на конях. Понятно, что все население привыкло к верховой езде, и

женщины не уступают мужчинам. Так например, с нами ехал вахтер из Туранского

караула, где находится склад хлеба для пограничных караулов (включая сюда и

Окинский), и с ним его сестра, пробиравшаяся в Нилову пустынь. Она бойко ехала

рысью, бойко пускалась в бурливые волны Зангисанов, напоминая мне наездничество

во 2-й конной бригаде (в Забайкалье), где женщины наездничают не хуже мужчин,

пуская лошадь вскачь, поднимают с земли монетку и тому подобное. Там это

произошло совсем от других причин племенных, здесь же нужда выработала породу

амазонок, мало уступающую Чиндантской. Зато дорога к Туранскому караулу поневоле

привлекает своими превосходными березовыми и сосновыми лесами. Не говорю уже о

том чистом, озонированном воздухе, которым вы дышите, о той жадности, с которою

вдыхается этот воздух после иркутской пыли, но и для глаза вы видите на каждом

шагу восхитительные ландшафты в пади, над которою круто поднимаются высокие, то

лесистые, то скалистые горы. Повсюду по дороге оставались следы вчерашней

прибыли воды, — речки быстро пронеслись, помяли траву, навалили на свои мостики

кучи сору и так же быстро сбыли.

При виде этих горных ущелий, быстрых речек17, в которых конь уностится напором

воды, становятся понятными причины, которые надолго замедлят ход цивилизации в

этих странах. Отдельно ото всего мира, вдалеке от торговых путей, живут здесь

люди на почве, которая едва их кормит и дает возможность выменять от купцов

нужную домашнюю утварь, с трудом добыть пороху и свинцу и соль, еще с большим

трудом добыть кусок железа. При виде этих неблагоприятных условий невольно

задумаешься над громадностью того периода, который потребуется на то, чтобы

слухи об иной цивилизации дошли в эти глухие ущелья. Задумаешься и о том, что

загнало сюда человека; но недоверие, недружелюбие, с которым на первых порах

встречают «чиновника», напоминают вам, что сюда шли подальше от всякого

начальства, от всяких порядков, что предки этих казаков сами норовили, как бы

подальше, поглубже забиться от всех властей, — ведь забрались же «жители» на

Туранский караул на высоту 3000 ф. над уровнем моря вдали ото всех путей

сообщения, точно нивесть какие материальные удобства представляли болотные луга

и леса возле Туранского караула, его бурливые речки, его долгие зимы, его

короткое лето. Тут до очевидности убеждаешься, что не одни звериные промыслы

влекли народ в Сибирь, иначе незачем было хлебопашцам забиваться в такую дикую

глушь, когда возле есть места, соединяющие вдесятеро более удобств.

Из Туранского караула, где на заднем плане всякого ландшафта рисуется гряда

зубчатых исковерканных гор, с снегами, белеющими в падях, или туманами,

скопляющимися над вершинами, я направился в Ниловую пустынь. Дорога идет по пади

р.Ихэ-Угуна среди хвойных рощ, в которых растет в изобилии характеристичная для

Ихэ-Угуна Caragana jubata (род акации).

Река Ихэ-Угун (большая река), по которой идет дорога, представляла обнажения

сперва глинистых сланцев, сквозь которые выступают граниты, а далее возле

пустыни начинаются известняки, прорванные порфировидным гранитом, из трещины

которого вытекает минеральный ключ. Возле ключа с левой стороны впадает в

Ихэ-Угун речка Холхондой (звенящая), рвущаяся из узкой пади, которую почти можно

назвать трещиной в скалах. Утес возле устья Холхондоя представляет обнажения

очень крупно-кристаллического известняка серо-зеленого цвета, падающего к

северо-востоку под углом 45°. Выше (возле церкви) этот известняк очень тальковат

и разрушается в роде белой известковой глины. Он поднят порфировидными

гранитами, которые состоят из светло-розового полевого шпата, дымчатого кварца и

черной слюды, и прорезаны тонкими (иногда параллельными) жилами кварца. Далее,

если идти вверх по пади, известняки становятся очень кварцеватыми и рядом с

жилами кварца прорезаны жилами сиенита. Я проследил обнажения только на ¼ версты

выше церкви, так как далее дорогу загородили утесы. По правому берегу Ихэ-Угуна

виден тот же известняк с жилами сиенита.

Самая пустынь живописно расположена среди высоких гор, покрытых обломками

разрушающихся горных пород и заросших хвойными лесами. Теперь здесь существует

дом для посетителей, в котором устроены ванны. На правом берегу Холхондоя, около

устья, выступает на ярком фоне разлагающегося талькового известняка красная

деревянная церковь и довольно обширный дом священника. Пустынь так и манит к

отдыху, и наконец, пади Холхондоя и Ихэ-Угуна представляют столько естественных

обнажений, которыми необходимо дорожить в этих странах, что поневоле хотелось бы

остаться здесь побольше, но, торопясь далее, я пробыл в пустыни всего один

вечер. Минеральный ключ вытекает из трещины в граните, вода собирается в

закрытом деревянном резервуаре и оттуда вступает в ванны. Температура ее была во

время моего посещения равна 43,4° (34½° R) при температуре воздуха, равной 14,5°

(11,6° R). Меглицкий и Шварц нашли ее в 40° (32° R), но я вполне полагаюсь на

показание своего термометра, и так как трудно предположить, чтобы г. Меглицкий и

Шварц были введены в заблуждение тем, что термометр быстро падает при

вытаскивании его из воды (надо поднимать на 1½ арш., пока вытащишь из

резервуара), то выходит, что температура воды повысилась с того времени18.

Состава воды я не знаю, скажу только, что мой термометр, с фарфоровою скалою в

оправе из желтой меди, покрылся на медных частях беловато-розовым налетом; на

вкус она неприятна, но, говорят, очень хороша в самоваре, — «очень легка, —

целый самовар выпьешь, и все ничего». Количество ее чрезвычайно ничтожно,

сочится струйка, равная той, которую могут дать два хороших самоварных крана, на

дне ключа виден крупный песок из мелких кусочков амфиболита, гранита и кварца.

Число больных, посещающих Ихэ-Угунские минеральные воды, очень незначительно: в

мой приезд было всего 4 семьи, вероятно, это происходит вследствие трудности

переезда до вод и дороговизны жизни на водах.

Как видно, некогда тут было приложено много старания, чтобы сделать

местопребывание на водах более приятным, — во многих местах на скалах наделаны

скамьи, тоже в одной пещерке в граните, находящейся на берегу Ихэ-Угуна в

скале19; но теперь это все разрушается, на эти мелочные удобства мало обращается

внимания, эато достраивается дом, в котором одну часть занимает священник, а

другая будет отдаваться больным. Наконец, строится дорога, так как прежняя

разрушилась, и приходится два раза переезжать Ихэ-Угун вброд, что очень

затруднительно, так как после дождей брод очень глубок и неудобен от больших

валунов, да и течение очень быстро, так что едва удается добраться из Туранского

караула до пустыни верхом.