5. «В каждом селе свой акцент...»
Этот раздел посвящен одному из аспектов языковой репрезентации культурной оппозиции «свой-чужой» — народным представлениям о языке этнических соседей и коммуникативным принципам, связанным с языком «чужих».
О разных наречиях. В контексте фольклорно-мифологических представлений о «чужих» языковой аспект не играет ведущей мифологизирующей роли, что для регионов тесных этнокультурных контактов может объясняться, в частности, активным присутствием «лингвистической составляющей» в ежедневной коммуникации. Даже универсальный сюжет о библейском «смешении языков» в локальных традициях межкультурного пограничья приобретает дополнительные мотивы, аргументирующие взаимосвязь всех языков и, следовательно, их взаимную «понятность». Об этом — рассказ о родстве языков из волынского Полесья:
«После Потопа стал росходытыся народ, сталы засэляты зэмлю, и задумалы, значыть, кирпычи сталы палыти и задумалы робыти башню до нэба. Это в Библии напысано — башню до нэба робыты. И робота йшла успэшно. И Бог сам подумал, ну до чого ж, всё рауно ж вони нэ достроят до того, это даромный труд, як йих прыостановыты? И вот помэшал языки. Помэшал языки — той крычыть: „Давай воду!“, а той нэсэ хлиб. Крычыть, давай, значыть, кирпич, а вин нэсэ воду, нэ пони- мае. От и оставыли тую башню. Так говорать, шо дэ-то вона строилась, шо и досе там останки есть. Оставыли йийи робыти и давай города строиты. Бог сказау, от так робите города, стрыйтэ. И от того врэмья так язык и помэшался. Бо народы одыходе, стал росходытыся, одын жэ ж то народ одыйшоу. Я сам удивляюся, это потым говорать, шо руский из всех [языков] самый найтягшый. От и я замэчаю сам: польский (я за польские школы ходыу) богато там такых рускых, примэр- но — буква „о“, одинаково за Польшу, буква „кэ“ тожэ подходыть, а ужэ буква „тэ“ ужэ по-польску „эм“, там ужэ по-другу. Допиро шо — язык нэмецкий подходыть под еврэйский. Да, под еврэйский. Бо от ужэ дажэ у нас у тую войну [имеет в виду Первую мировую войну], як я был малым, то у дэрэвне стоял нэмец, одын, и пэрэговоршчик быу еврей. Дак воны понималисе. А цёй, так амэрыканьскый, рымський, японьский — то тожэ трошку под польский похоже. И от тэпэрь на разных тых, тикетках, есть его [русские] буквы. И там жэ, коло Еруса- лима, богато нацый, богато языкиу есть. Но еврейского языка, вин, кажуть, найлегший, алэ для нас-то вин тяжкий... А всэ ж дэ шо ж такэ понимаешь» (Е. В. Супрунюк, 1910 г. р., Речица Ратновского р-на Волынской обл., 2000, зап. О. В. Белова).
Рассказ представляет собой народную концепцию происхождения и родства языков. Эпизод «смешения языков» пересказан достаточно близко к книжным текстам (возможные источники — церковная проповедь, основанная на книжных сказаниях о Вавилонском столпе). Отметим, что и в книжных памятниках нет единого мнения о числе языков, появившихся после Вавилонского столпотворения. Толковая Палея называет 72 языка, Мефодий Патарский упоминает 12 (по числу родов Израилевых). Ср. бытующее у болгар в Родопах представление, что маленькие дети говорят неразборчиво потому, что в начале жизни они объясняются сразу на всех 72 языках, когда-то обретенных человечеством; постепенно дети усваивают один (родной) язык, остальные забывают, и речь их становится понятной (Родопи 1994: 21).
Каждая локальная фольклорная традиция стремится вписать себя в перечень народов, появившихся во времена возведения Вавилонского столпа. Так, в легенде, записанной в Польше от старообрядцев в 1992 г., подчеркивается, что Бог смешал языки и веры, и появились «и литвины, и поляки, и французы...» (Zowczak 2000: 191). Согласно польской легенде из окрестностей Кракова, когда башня достигла небес, Бог отворил в небе окошко и погрозил строителям пальцем — в головах у них все помешалось, и с тех пор люди стали немцами, итальянцами, поляками, французами, турками, евреями, «как кому выпало» (Kolberg DW 7: 8-9). По болгарской легенде, после смешения языков «стали турки, греки, болгары»; непонимание же между народами продолжается и по сей день, что грозит миру атомной войной (АИФ 210 (I): 55, Врачанский окр., 1985, зап. А. Георгиева, Л. Морчев).
«Нечеловеческая» речь. В народной традиции «чужой» язык осознается как признак нечеловеческой природы, отсутствия разума (СД 2: 415; Benedyktowicz 2000: 135-136). Только «свое» наречие признается полноценным, «человеческим» языком, что же касается иных наречий, то фольклорные легенды однозначно определяют их как «дикие» и «варварские» (ср. рус. немец 'иностранец’, пол. gluchoniem- ce 'немцы’, рус. диал. латыш 'человек, плохо выговаривающий слова по-русски’, 'бестолковый человек’), приравнивая их, таким образом, к немоте. В Полесье о человеке со странностями говорят: «Турок — шо мовчыть, ны одозвэцьця» (Климчук 1995: 373).
Представления об иноязычии как «языке животных» отражены в загадках: рус. «Шитовило-битовило по-немецки (по-татарски) говорило» (ласточка); бел. «Сама пат пышна, на лапатах выйшла, па-нямецку га- варыла, рогам воду шла» (гусь). Как говорение на иностранном языке воспринимается невразумительная, часто «заумная» речь демонологических персонажей — планетника, черта, русалки. Иноязычная речь приписывается водяному и лесным диким людям (говорят по-немецки, по-еврейски, «по-египетски», по-испански, по-венгерски; ср. в ц.-слав. памятниках — бесы говорят «по-сирийски») (СД 2: 415).
Показательно в этом контексте отношение взрослых к детским забавам с использованием «заумной» речи. По свидетельству из Западной Галиции, старшие запрещали детям говорить, вставляя в слова дополнительные слоги (например: fi-dej fi-ze fi-mi fi-to fi-jab fi-ko = dej ze mi to jabiko), мотивируя запрет тем, что именно так говорили между собой евреи, когда мучили Христа (Kosinski 1904: 86).
В болгарской легенде о происхождении влахов повествуется о том, как «в старо време, когато било още латинско» (любопытно, что «давние», «первые» времена определяются как «латинские», подобно тому, как первые люди (мифические великаны) часто мыслятся как инородцы — в.-болг. жйдове, ю.-в.-болг. елини, макед. елими, ю.-болг. латйни и др. — СД 1: 301-302; СД 2: 414), болгарский царь решил наказать разбойников и грабителей, собрал их всех и выслал за Дунай. Изгнанники не видели людей несколько столетий, совсем одичали, обросли шерстью (за что и прозвали их власи 'косматые’ — о косматости как признаке «чужого» подробнее см. в I.4), забыли человеческий язык. Через много лет другой болгарский царь вспомнил о них, смилостивился и решил их окрестить и «приручить». И хотя «влахи» были крещены и получили имена, они так и не стали до конца людьми, потому что так и не научились хорошо говорить по-болгарски (Георгиева 1990: 105106). Итак, в контексте этой легенды влахи мыслятся не как самостоятельный народ, а как худшая часть «своего» этноса, как маргиналы, изгнанные за пределы культурного пространства (ср. аналогичное представление о бывшем «родстве» болгар и турок в связи с конфессиональным аспектом, II.1).
Своеобразной реакцией на наличие в непосредственном соседстве носителей различных языковых культур является бытование «этноцентрических» легенд об особенностях «чужих» говоров.
Согласно легенде из Западной Белоруссии (Волковысский повет) о происхождении мазуров, «в начале света» жил человек, который никому не уступал дорогу. Однажды он встретился с чертом и стал с ним драться. Черт ударил его и выбил ему зубы. Человек стал шепелявить, и от него пошел целый такой род, так как дети переняли его речь (Federowski 1897: 232-233).
Непонятность языка цыган польские легенды объясняют тем, что во время распятия Христа цыганка спрятала под язык один из гвоздей, предназначенных для распятия, и поранила себе язык (ю.-вост. Польша, Cata 1992: 88-89; Zowczak 1992: 37).
Современная легенда из Прикарпатья отвечает на вопрос «Почему все евреи картавят?»: младенец Моисей был спасен из реки украинца- ми-чумаками, которые стали кормить ребенка горячей картошкой, отчего у него «запеклись уста» — он обжег себе рот и губы. «Оттого-то Моисей и стал картавым. Оттого и все евреи картавят» (Дубровина 2002: 4). В фольклорных материалах из Тамбовской обл. особенности речи евреев также связываются с особенностями речи Моисея: «Моисей немного заикался, поэтому евреи картавят» (Там же). Бытуют и другие объяснения, причем оценка может быть полярной — от признания особенностей речи евреев знаком их избранности до интерпретации «акцента» как Божьего наказания: «Господь Бог любил евре- ев-израильтян, потому-то и выделил их от других народов при помощи языка иха. Оттого-та они и картавят»; «Господь дал такую речь»; «Бог наказал»; «Евреи картавят оттого, что они некрещеные» (Там же). Встречаются объяснения, согласно которым евреи картавят, потому что «у них короткая уздечка языка», «им подрезали языки», «в детстве им подрезают кончики языков», «младенцам отрезали языки» (Там же) — вероятно, здесь столь причудливо запечатлелись трансформированные представления о том, что у евреев принят обряд обрезания.
Но каковы бы ни были особенности языка «чужих», «свой» говор всегда оказывается лучше, совершеннее и помогает своему носителю в трудных ситуациях. Об этом — карпатский народный «лингвистический» анекдот. Русин и мазур нашли на дороге мешок («мех») с ячменем и решили: кто сможет одним словом назвать находку, тот ее и получит. Мазур попытался: «Worecek-j^cmionecek, j^cmionek-worecek» — неудачно. Тогда русин гордо сказал: «Ячмiх!» (ср. з.-укр. диал. ячмЬх 'ячмень’) и выиграл спор (Франко 1898: 201).
Владение языками — путь к коммуникации. В регионах этнокультурных контактов на территории Восточной Славии (Подолия, Полесье и примыкающее к нему польское Подлясье, Карпаты, белорусское Понеманье) языковая толерантность достигала значительной степени и могла корректировать ментальные стереотипы.
Согласно исследованиям проф. В. Московича (Израиль), можно говорить о высокой степени владения языком идиш среди славянского населения местечек и окрестных сел на территории Украины и Белоруссии (о существовании своеобразной славяно-идишской диглоссии см.: Moskowich 1993). Идиш активно использовался славянами как «язык торговых операций» в общении с соседями-евреями. Об устойчивости такой ситуации свидетельствуют и современные полевые материалы из Полесья и Подолии.
При том, что евреев в Полесье нет со времен Второй мировой войны, в памяти местных жителей сохраняется и лексика, и набор фраз, необходимых для минимального общения, и рассказы о бытовых контактах. Уже упомянутый 90-летний Е. В. Супрунюк из с. Ре- чица рассказывал, как благодаря знанию «еврейской азбуки» (числительных) с выгодой для себя сторговал коня у еврея и как с помощью еврейских слов «фляйш» и «гут» при немцах смог сдать на мясо маленького бычка вместо молочной коровы-кормилицы.
Аналогичная ситуация наблюдается и в Подолии (Винницкая и Хмельницкая обл.). Большинство бывших местечек сейчас уже утратили свой городской статус, превратившись в большие села с мо- ноэтничным населением. Однако в памяти информантов старшего поколения, так же как и в Полесье, сохраняется невостребованный в настоящее время своеобразный «разговорник», бывший актуальным до середины 1950-х гг., когда местечки еще сохраняли остатки своего традиционного быта и уникальной языковой ситуации:
«Всё понимаю! Мэня еурэи не продадут! Не продадут! А читати не могу. Шо хочете спытайте, я вам скажу по-еврэйски, шо оно на- зываеця! С детства, а дытына скоро научаеця» (Ю. С. Резник, 1929 г. р., Мурафа Шаргородского р-на Винницкой обл., 2001, зап. О. В. Белова, А. В. Соколова, В. Я. Петрухин);
«Двое блызняток еврэйских було, то ходыли, а я. моя бабушка пэкла булочки на базар, колысь же нэ продавалы хлиб так, як зара, колысь же люды пэкли. Моя бабушка була пэкаркой. И вона, як я ешо була в детстви — то я ходила на базар и продавала ци булочки, хлиб цэй. То пидходят цих двое — я-то знала раньше, но забула! Но я цэ запомнила, шо воны пидходят и: „Дай булочку!“, а я ка: „Нэй!“, и: „Гэй момэ, бринк ге...“ Грошы я забыла як. „Гэй бин ой...“ И „нэм булоч- ки!“ Ну я тако... Забулося! Нэ можу запомнити. А моя бабушка-то тыльки по-еврэйски говорыла. Она еврэю служыла с детства, бавыла дйты. И вона по-еврэйски говорыла з йймы так як воны. Всё знала! Брат мий, шо в Донецку, знау трохи по-еврэйски, бо бильшинство, вин з детьми шрауся з еврэйскими, говорыл» (Н. А. Лоянич, 1931 г. р., Шаргород Винницкой обл., 2001, зап. А. В. Соколова).
Большинство рассказчиков свидетельствовали о том, что в быту соседи-евреи общались исключительно на своем языке, поэтому среди местных жителей украинцев знание идиша было распространено — многие помогали евреям в работах по дому и по хозяйству, работали в еврейских мастерских да и просто жили по соседству. При этом информанты подчеркивали, что большинство евреев были билингвами или даже трилингвами (владели идишем, украинским/русским и польским): «Воны миж собою разговаривали по-еврэйски. А так — воны зналы и украинский язык, и русский язык, вот. А молитвы всё у них было по-еврэйски <...> Алэ еврэи говорили и ту мову, и ту мову. Вонй вси мо зналы <...> Миж собою вони говорили всё по-еврэйски. И бильше ниякей мови... вони тильки у свою мову вирили» (Б. И. Рид- вянский, 1919 г. р., Вербовец Муровано-Куриловецкого р-на Винницкой обл., 2001, зап. О. В. Белова, А. В. Соколова, В. Я. Петрухин).
В то же время единственная проживающая в Копайгороде (Барский р-н Винницкой обл.) еврейка Дора Иосифовна Яцкова-Креймер (1924 г. р.) утверждала, что до войны в Копайгороде евреи говорили между собой по-русски: «[Знаете ли Вы еврейский язык?] Я понимаю всё, я и разговариваю, но очень плохо. Я ни с кем не общаюсь, понимаете, всё уже позабывала, столько лет — ну ни с кем... [Разговаривали в местечке по-еврейски?] Нет, никогда. Я знала еврейский, но я не учила, но я ж в окружении евреев, так я запоминала всё. Мой брат так вообще ничего не понимает. Евреи в местечке все владели русским, все разговаривали по-русски. Между собой все мы только по-русски разговаривали. Знали они [евреи] еврейский, знали украинский. А старики не знали русский язык. Разговаривали в основном так, чуть-чуть <...> А евреи только по-русски разговаривали, так мы общались» (2001, зап. О. В. Белова, А. В. Соколова, В. Я. Петрухин). Это единичное и выбивающееся из общего контекста свидетельство, на наш взгляд, говорит не столько об ошибке памяти информантки, сколько проецирует ее личный опыт, опыт отдельной семьи (отец Доры
Иосифовны был учителем в школе, и в семье был принят именно русский язык) на общую ситуацию местечка.
Более молодые информанты владеют лексикой этнических соседей уже пассивно, осознавая ее «иноязычность» и «непонятность»: «На вэрбовэцких, значыть, на местечковых казалы — „хабэ“. „Хабэ“ казалы. Цэ еврэи, то есть „мэстные еврэи“, мол, „хабэ“. Слово есть такэ, можэ, вы чули такэ слово чи нэ чулы? Я сам нэ знаю, шо воно означае. Еврэи сами, „ты шо, — говорать, — ты хаба!“ А шо воно означае? „Куда ты полизла, хаба!“ [так и сейчас в селе окрикивают непослушную скотину, корову]. А „пййду на готу“? Дид Пэтро кажэ мэнй: „Чо прилйз, габэл?“ — А шо „габэл“? — А я шо, знаю? Цэ еврэйске слово. Алэ я звйдки знаю — „габэл“, „хаба“» (Н. А. Ковальский, 1951 г. р., Вербовец Муровано-Куриловецкого р-на Винницкой обл., 2001, зап. О. В. Белова, В. Я. Петрухин).
Рассказывает женщина-украинка, долгие годы прожившая по соседству с двумя сестрами-еврейками: «Воны учили [дочь Е. Е.] по-еврэйски говорыти. Вона знала окрэми слова, а так, рэчью нэ могла говорыть, шэ була мала, може шо дальше проучйлася, то научылась бы. [На каком языке говорили старшие евреи?] Тильки по-еврэйски миж собой. [Украинцы знали еврейский язык?] Я, напрйклад, не знала. [А люди постарше?] Ну, може и так! Хто долго прожыу з ными, то конечно. Той чоловик уже помэр коло нас, то вин всэгда з нимы по-еврэйски говорыу. [Он украинец был?] Да. И всегда с ними по-еврэйски говорил» (Е. Е., 1950 г. р., Черневцы Могилевского р-на Винницкой обл., 2004, зап. О. В. Белова, Т. В. Величко).
Владение несколькими языковыми кодами значимо для такого фольклорного жанра, как анекдоты об этнических соседях. Смысл таких текстов — подчеркнуть возможность разного лексического выражения одного и того же значения. Возникающее при этом непонимание — только внешнее. На самом деле речь идет о диалоге, который могут оценить рассказчики и слушатели, владеющие как своим наречием, так и наречием «чужих». Именно по этой схеме построен разговор украинца («мужика») с евреем, основанный на использовании лексических параллелей. Еврей потерял саночки и спрашивает мужика: «Загубило я Гринджало, на Гринджалi ричка, в ричщ ричиня i им корсашв i меетр i польовий виторопень». Мужик отвечает: «Знайшов саночки, на саночках торба, в торбi торбинка i им коржiв жидiвськоi маци, i шж, i защ». Получив такой ответ, еврей успокоился: «То не мое, Бог з тобою!» («гринджало» — «саночки», «ричка» — «торба», «мешр» — «нож», «польовий виторопень» — «защ») (Шимченко 1895: 13).
Аналогичная ситуация представлена в разговоре «хохла» и «москаля» из Купянского у. Харьковской губ.: «Раз москаль смеялся над пословицами хахла (sic!) и говорит: „Вот сказано, хохол мазница (мазница — традиционное прозвище украинцев, многие из которых занимались извозом и имели дело с тележным дегтем. — О. Б.), говорит сегодня на улице так: був та нема, та пойихав до млина, запр^ пыньки, та пойихав по быкы“. Нада говорить: „Был да нетути, да поехал на мельницу“. Потом опять говорит хахол: „Забув рукавищ в хата на по- лищ“, а нада так говорить: „Забыл рукавицы в клете на палици“» («млын» — «мельница», «хата» — «клеть» и т. п.) (АИЭА, кол. ОЛЕАЭ, д. 121, л. 6 об.-7; собирателем отмечено, что в слободе Ново-Николаев- ке, где сделана запись, проживает 2434 малоруса и 272 великоруса).
На фонетических созвучиях построен диалог русинки и мадьяра в шуточной истории из Угорской Руси. Русинка, считая, что она хорошо «знает по-мадьярски», покупает на базаре обувь и спрашивает: «Годь йа рара, чiжмарара? [годь — венг. hody 'как; как дорого’; ч1ж- м1 — венг. csizma 'черевик, обувь’]» Мастер не понял и спросил: «М^, руска, м^? [мт — венг. mi 'что, как’]» Русинка решила, что он обвиняет ее в краже мыла (мiдло), и бросилась бежать. Призывы обувщика: «О не саладь, руска, не саладь [саладь — венг. szaladi 'убегать’]», — не остановили ее, потому что она подумала, что ее обвиняют еще и в краже сала (созвучие саладь — садло) (Гнатюк 1911: 292).
Судя по всему, анекдотические ситуации такого рода часто «списывались с натуры». Лариса Терентьевна Кузевич (1929 г. р.) из п. Сатанов Городокского р-на Хмельницкой обл. рассказывала: «Ешшо хочу вам сказаты, тут <...> в кожном сили свий акцент быу мовы. Вот, примерно, в Иванькивцах — у нас село було [4 км от Сатанова] — поросе-а, теле-е, поте-е [звук [т] произносит подчеркнуто очень мягко]. Цэ значит порося, тэля и поця. То они так, у них быу акцент. А вот, примерно, в Западной [Сатанов стоит на левом берегу р. Збруч, исторически разделяющей По- долию и Галицию] я раз пришла, тожэ в Западной було: „У вас гаци е?“ — „Шо за гаци?“ — „Мэшты у вас е?“ Я не знаю, шо такэ, ну не знала и всё! Оказываеца, цэ выходыт — трусы. А потом казали, выбачте, „гаци — в них насраци“. А мэшты, то выходит обувь, туфли. Но я не знала. А там „путня“. „Путня“ — цэ вэдро. Вот тоже я не знала, шо таке. В кожном буу якось сили даже акцент розмовы. То й так, то й так, то й так, а то й так. Вообще, короче говоря, чэсто (чисто) украинска мова дуже важка. Чэсто. А у нас нэма чэстой» (2001, зап. О. В. Белова, В. Я. Петрухин).
Проблема языковых взаимоотношений и лингвотолерантности среди этнических соседей еще ждет своего детального исследования. Однако уже сейчас представляется очевидным, что в языковой сфере (как в сфере непосредственных контактов) смягчаются наиболее конфликтные мотивы «фольклорной этнологии» и корректируются традиционные стереотипы, формирующие этнолингвистический портрет «чужого».
