3. Иоганн Генрих Песталоцци

1746 – 1827 гг.

Иоганн Генрих Песталоцци родился в Цюрихе в 1746 г. в семье врача. По завершении обучения в латинской школе поступил в Коллегиум Каролинум для получения богословского образования, но позже отказался от мысли о духовной карьере. Под влиянием идей просветительства И. Г. Песталоцци посвятил свою жизнь поискам путей улучшения положения народа, возлагая главные надежды на новую организацию народной школы. Свои педагогические идеи он старался проверять в деятельности основанных им самим воспитательно-образовательных учреждений.

В 1792 г. вместе с Г. Вашингтоном, Ф. Шиллером, Т. Костюшко Песталоцци оказался в числе 18 иностранцев, которые за большой вклад в борьбу за свободу были удостоены Законодательным собранием звания почетного гражданина Французской республики. В 1797 г. Песталоцци завершил работу над своим главным философским трудом «Мои исследования о ходе природы в развитии человеческого рода».

Широкую международную известность приобрела его деятельность в Ивердонском институте (1805–1825). Идеи И. Г. Песталоцци получили дальнейшие развитие в творчестве таких выдающихся педагогов как И. Ф. Гербарт, Ф. А. В. Дистервег и К.Д. Ушинский.

Основные труды:

«Лингард и Гертруда» (1781-1787); «Письмо к другу о пребывании в Станце» (1799); «Как Гертруда учит своих детей» (1801); «Памятная записка парижским друзьям о сущности и цели метода» (1802); «Метод. Памятная записка Песталоцци» (1800); «Памятная записка о семинарии в кантоне Во» (1806), «Лебединая песня» (1826) и др.

Лингард и Гертруда

<…> Он требовал, чтобы в школь­ном помещении соблюдалась такая чистота, как в церкви. Он не допускал отсутствия хотя бы одного стекла в окнах, даже гвоздь в полу должен был быть хорошо вбит; он строго следил за тем, что­бы дети ничего не бросали на пол и не жевали во время уроков и т. д. Все должно было проходить гладко, без запинки, вплоть до то­го, как дети вставали и в каком порядке усаживались, чтобы не сталкиваться друг с другом. Если на дворе было грязно, они долж­ны были снимать обувь, оставлять ее у дверей и в чулках садиться за свои столы. Грязную или мокрую одежду они должны были сушить на солнце или у печки и вычистить. Многим он своими маленькими ножницами подрезал ногти и почти всех мальчиков собственноручно остриг. Когда ребенок от письма переходил к ра­боте, он обязан был мыть руки в тазу; он должен был полоскать рот и ухаживать за зубами, а также следить, чтобы не было запаха изо рта. Все это были порядки, о которых им впервые приходилось слышать. При письме и работе, стоя или сидя, они должны были держаться прямо, как свеча.

Приходя в школу и перед уходом, они должны были один за другим подходить к учителю, чтобы поздороваться или простить­ся с ним. При этом он осматривал их с ног до головы и если заме­чал что-нибудь, то делал такие глаза, что каждый тотчас же пони­мал, в чем дело и что у него не в порядке. Лишь тогда, когда ребе­нок не исправлял недочетов, на которые ему указано было глаза­ми, учитель прибегал к словам.

Если он видел, что виноваты родители, он сейчас же давал им знать об этом; и нередко ребенок приходил домой к матери с со­общением вроде: «Слушай, учитель велел тебе кланяться и спро­сить, нет ли у тебя иголок и ниток» или «Не стала ли вода у тебя дороже» и т. д. <…>

<…> Те, которые хорошо работали, первыми могли подойти к учителю, чтобы проститься с ним. Те, которые вели себя лишь удовлетворительно, подходили после них, а те, которые плохо вели себя и скверно работали, раньше всех должны были покинуть комнату и лишались права подойти к нему. Первым он подавал руку и каждому в от­дельности говорил: «Да хранит тебя господь, милое дитя». Другим же он руки не подавал, а говорил лишь: «Да хранит тебя господь».

Если кто-нибудь опаздывал, вход в школу был для него за­крыт. Плакали ли опоздавшие или нет – это не меняло дела: Глюфи отправлял их домой и говорил при этом, что им полезно будет подумать над тем, что все на свете должно быть сделано вовремя, иначе порядок может потерять смысл. <…>

<…> Таким образом, каждое слово, сказанное учителем детям, имело целью создать стойкие навыки и привычки, необходимые им в будущем, и постепенно подвести их к истинной мудрости жизни; каждое слово его должно было укрепить фундамент для внутреннего равновесия и спокойствия – качеств, которыми чело­век должен обладать при всех обстоятельствах жизни, если хочет преодолеть встречающиеся на его жизненном пути трудности. <…>

<…> Глюфи говорил, что любовь в деле воспитания человека приносит пользу лишь тогда, когда идет рядом со страхом или следом за ним. Люди должны научиться с корнем вырывать тер­ния, но они по доброй воле никогда не сделают этого, а лишь то­гда, когда будут вынуждены и приучены к этому. «Тот, кто хочет воспитать человека, – говорил он, – должен обуздать его злобу, преследовать его лукавство и происки и, вгоняя его в пот, изгнать все дурное в нем». Воспитание человека, уверял он, не что иное, как шлифовка отдельных звеньев одной общей цепи, связывающей воедино все человечество; ошибки воспитания и руководства в том и заключаются, что отдельные звенья вынимают, над ними мудрят, точно они существуют сами по себе, а не составляют лишь часть одной большой цепи; как будто сила и пригодность отдель­ных звеньев в хорошей отделке их, в том, посеребрены ли они, или позолочены, или отделаны драгоценными каменьями, а не в со­хранении их крепости и пригнанности к соседним звеньям с целью придать движению всей цепи и ее колебаниям достаточную упру­гость и гибкость. <…>

<…> Он делал детей рассудительными для того, чтобы они могли быть откровенными. Он делал их осторожными, чтобы они не бы­ли недоверчивыми. Он делал их трудолюбивыми, чтобы они не были алчными. Он делал их честными, чтобы они могли внушить к себе доверие. Он делал их разумными для того, чтобы они стали смелыми. Таким образом, он работал над созданием ясного и от­крытого нрава и требовал от детей этой ясности и прямоты, когда бы они ни попадались ему на глаза. Одним словом, он учил их как человек, сам представляющий собою известную ценность и могу­щий быть полезным на любом месте; того же он добивался и от них. А это значит, что он учил их не так, как обычно учат люди, умеющие лишь болтать и кое-что писать. <…>

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения в 3-х т. Т. 1. - М.: Изд-во АПН РСФСР, 1961. - С. 538 - 564