§3. Количественные оценки на современном этапе

На современном этапе разработки проблемы дезертирства оценки масштабности этого явления рознятся в высшей степени. Связано это с рядом причин. Во-первых, исследователи стали использовать целый пласт источников, ранее не задействованных в изучении Первой мировой по различным причинам. Во-вторых, с началом отхода исторической науки от идеологических рамок советского периода в научных кругах с новой силой возобновилась полемика вокруг событий Первой мировой войны. Касательно данной проблемы нашлись как сторонники прежнего исчисления, так и оспорившие долгое время считавшиеся единственно верными статистические данные. В целом, однако, историки, заинтересовавшиеся проблемой дезертирства, углубились в источники в поисках новой альтернативы.

Обращаясь к подсчетам Ставки, Асташов отмечает число в 195000 «зарегистрированных» дезертиров. Также замечает он то завышение и занижение, которое придавали числам статистики советские ученые и авторы-эмигранты.¹ Пытаясь найти компромисс между этими крайностями, Асташов предполагает, что Ставкой количество дезертиров рассчитывалось в основном из числа задержанных при побеге в тыл. Используя данные жандармского управления и материалы из Ставки, Асташов получает общее число задержанных на фронте и в тылу в 420000 человек.² Прибавив же к нему предполагаемое число из осевших в глубинке дезертиров, историк получает до 1-1,5 миллионов за всю войну – цифру, несомненно, огромную, но на порядок меньше, чем у предшественников. Впрочем, как отмечает Асташов, число неучтенных, непойманных дезертиров все так же неопределенно, а предположения о нем современников крайне расплывчаты: «по одному, иногда по два, редко по три дезертира на деревню». Тех же, кто попался, в основном отправляли обратно на фронт, «поэтому их нельзя считать полностью уклонившимися от военной службы», - замечает Асташов.³ С этой же проблемой, целиком связанной с вопросом об определении дезертирства, столкнулся М. Оськин касательно отставания дезертиров от маршевых рот.⁴

Оськин, вслед за Головиным, критически относится к мифу о количестве дезертиров. Общее число уклонившихся до Февральской революции, которое выдвигает он – около 200000 человек, причем включает он сюда и отставших от частей солдат. Роль революции в росте пораженческих настроений он, однако, признает. Возросло число дезертиров с февраля 1917 года, по оценке Оськина, примерно в пять раз. Получившийся, таким образом, один миллион дезертиров – еще более малое число в сравнении с предыдущими оценками, которые получала царская армия. Отдельно Оськин (и, следует отметить, очень осторожно) рассматривает число военнопленных, доведенное еще Зайцовым до 2,5 миллионов. Различая добровольную сдачу в плен и дезертирство, Оськин также уточняет, что число добровольно сдавшихся, по его мнению, составляет «меньшую часть» из русских военнопленных.¹

Итак, в настоящий момент наблюдается тенденция к активному пересмотру утвердившихся ранее цифр и оценок в данном аспекте проблемы. Привлечение нового круга источников, переоценка существовавших ранее подходов к проблеме и избавление от идеологических штампов – все это неуклонно снижает число предполагаемых дезертиров. Надо отметить, что тенденция к уменьшению числа дезертиров связана не только с новыми источниками и подходами. Дело в том, что с распадом СССР в отечественной исторической мысли появилась новая тенденция своеобразной «реабилитации» царской политики в годы войны. Таким образом, в современной отечественной историографии рассмотрение проблемы дезертирства в Первой мировой войне вышло на принципиально новый уровень: оценки историков приобретают более конкретные формы, затрагиваются новые аспекты темы, помимо «внешних» сторон, получивших освещение в более ранние периоды изучения – все это оказывает влияние в т. ч. на то, как видятся исследователям масштабы этого явления. Пока же отечественная историография установила ненамного более точное количество бежавших с фронта. Здесь на суждения историков оказывает влияние оставшаяся от советского периода тенденция рассмотрения событий Первой мировой без отрыва от событий революции. Также никуда не исчезла традиция советской историографии оперировать большими социальными категориями: положительно это отражается на развитии проблемы дезертирства или же отрицательно – пока вопрос очень спорный.