Отечество почти я ненавидел —

Но я вчера Голицыну увидел

И примирён с отечеством моим.

В этом стихотворении Пушкин фактически сформулировал свой нравственный идеал, он провозглашает установку жить в постоянном горении, «пламени», напряжении страстей (любви, шалости, патриотизма и т.Д.)

            Такая установка на азартное веселье и страстность, казалось бы, сближала Пушкина с поэтами-«арзамасцами», но это было внешним сходством. Для арзамасцев и поэтов их круга веселие и лень были лишь литературной позой: Жуковский, известный самоотреченными поэтическими мечтаниями, в быту был уравновешеннее и жизнерадостнее; Батюшков, трагически больной в жизни, прославился в поэзии как певец любви и наслаждений; Баратынский, меланхолик в жизни, написал поэму «Пиры», прославлявшую беззаботное веселье. Пушкин одинаков в стихах и в жизни. Взяв от «арзамасцев» идеи радости земной жизни, а у декабристов гражданско-патриотический пафос и стремление перейти от слов к поступкам, Пушкин создал новый этический идеал, лишённый крайностей: счастье — это свободное развитие личности, которой доступны и высокие гражданские поступки, и религиозные чувства, и любовные страсти, и просто шалости, веселье, лень. Пушкин обладал удивительной способностью сохранять «золотую середину», обладая совершенным чувством меры.

            Пушкин прокладывал новый и свой путь в жизни и поэзии, но окружающие его не могли понять, им казалось, что он сбился с пути, они хотели направить его на путь «истинный», причём это пытались делать и «арзамасцы», и декабристы. Уставая от нравоучений, от того, что его всё ещё считают мальчиком, Пушкин порой назло всем демонстрировал мальчишество своего поведения. Но чем больше позволял себе шалостей и чем больше укреплялась его репутация «незрелого» юноши, тем более Пушкину не позволяли войти в круг участников тайных декабристских обществ. Назойливые поучения наставников, с одной стороны, а с другой недоверие друзей стали причиной лихорадочной нервозности, напряжённости душевного состояния Пушкина тех лет; в любую минуту он ждёт обид и всегда готов ответить вызовом на дуэль. Летом 1817 года он по ничтожному поводу вызвал на дуэль старика дядю С.И.Ганнибала, вызывал Н.Тургенева, однокурсника по Лицею М.Корфа, майора Денисевича и мн. других. Многие дуэли удавалось «погасить», но не все — осенью 1819 г. Пушкин стрелялся с Кюхельбекером (оба выстрелили в воздух), серьёзная дуэль была, вероятно, с К.Ф.Рылеевым (точно не установлено).

            В этот период душевной смуты спасительным для Пушкина оказалось сближение с П.Я.Чаадаевым (1794-1856). По воспоминаниям современников Чаадаев «заставлял его [Пушкина] мыслить» (Я.И.Сабуров), «поворотил [Пушкина] на мысль» (П.В.Анненков). И это не удивительно — Чаадаев был самым ярким явлением в русском обществе тех лет и самым загадочным («сфинкс русской жизни» по словам А.И.Герцена). П.Я.Чаадаев в то время ещё ничего не написал, но был известен силой своего ума. Чаадаев вообще за всю жизнь не написал крупного системного сочинения, но был известен даже за границей и Шеллинг считал Чаадаева «самым умным из известных ему умов». И всё-таки загадочность этого человека привела к появлению множества слухов о нём, в частности, слуху о его сумасшествии. Славу Чаадаеву принесла его историософская теория «негативного патриотизма». Суть теории кратко такова: Европа и Россия — страны христианские, но принципиально различные. Европейское католичество Чаадаев понимал как синтез христианских идей с политикой, наукой, общественными идеями; феномен католичества как бы «вдвинут» в историю и потому активно влияет на развитие цивилизации в Европе. Русское православие генетически восприняло восточный византийский стиль, православие — это синтез христианских идей с философией, искусством и поэтому как бы «выдвинуто» из истории. Такая особенность православия усилила в русской нации аскетический элемент: «семейность» и «домашность» православного христианства в России не способствует активно-поступательному развитию русского общества. Из этих рассуждений Чаадаев делал вывод: для того, чтобы Россия смогла войти в процесс развития европейского общества, ей нужно не подражать Европе, а смело вступить на путь католицизма и самостоятельно пройти все этапы европейской истории! Чаадаев однако постепенно менял свои взгляды, обнаруживая вдруг положительные стороны православия и, следовательно, русской судьбы. «В отличие от католичества, плодами просвещения на Руси являются не наука и благоустроенная жизнь, а особое духовное и душевное устройство человека — бескорыстие сердца и скромность ума, терпение и надежда, совестливость и самоотречение» (В.Тарасов) (3).

            Эта теория заинтересовала Пушкина, «поворотила на мысль», в некоторых пунтках он согласился, но при этом всё-таки специально подчеркнул: «клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог её дал» (4). Главное в том, что Чаадаев задал Пушкину максимально высокий уровень осмысления «русской идеи» и развеял его хандру. Неслучайно он написал в записке такие слова: «твоя дружба мне заменила счастье». Чаадаев успокоил Пушкина, доказав ему, что человек, которому предстоит великое поприще, должен презирать клевету и быть выше своих гонителей:

В минуту гибели над бездной потаенной

Ты поддержал меня недремлющей рукой;

Ты другу возвратил надежду и покой;

Во глубину души вникая строгим взором,

Ты оживлял её советом иль укором;

Твой жар воспламенял к высокому любовь;

Терпенье смелое во мне рождалось вновь;

Уж голос клеветы не мог меня обидеть,

Умел я презирать, умея ненавидеть.

Вскоре это умение Пушкину пригодилось.

            К весне 1820 года знакомство Пушкина со столь опасными людьми (Н.Тургенев, М.Орлов, Н.Муравьёв, Ф.Глинка, К.Рылеев, П.Чаадаев), стихи его (например, ода «Вольность») обернулись доносами (В.Н.Каразин) и угрозой ссылки. Друзья Пушкина и, в том числе Чаадаев, смогли облегчить его участь — добились отмены ссылки.

Поэма А.С.Пушкина “Руслан и Людмила”: проблематика и поэтика.

Поэма «Руслан и Людмила» является важнейшим этапом в развитии творческой манеры Пушкина, а также его идейно-эстетических взглядов. В первую очередь это выразилось в общей критической направленности произведений Пушкина той поры по отношению к романтической эстетике. Наряду с такими произведениями, как «Домик в Коломне», «Граф Нулин», «Повести Белкина» и др., основной пафос поэмы «Руслан и Людмила» направлен на развенчание романтической эстетики и индивидуалистической мировоззренческой системы, которая являлась основой романтической эстетики. Противопоставляя романтическому надрыву реалистичесий взгляд на мир, Пушкин утверждал «торжество естества». Суть его взглядов можно выразить следующим: 1. Человек есть органичная часть природы, всего, что его окружает, и подчиняется тем же законам, что и все живое; 2. Человек может быть счастлив только следуя природе, своей истинной натуре, а не противостоя ей и отрицая ее; 3. Истинная природа человека, как и мир в целом, прекрасны по своей сути, радость и счастье являются естественным состоянием человека, а также всего живого, бытие уже само по себе есть великий дар и является достаточным основанием для счастья. Именно через призму этих взглядов (которые во многом сходны с мировоззренческими установками эпохи Возрождения) Пушкин рассматривает все стороны человеческого бытия. Выражаясь метафорически, вполне можно сказать, что для русской литературы Пушкин и был Возрождением. Для Пушкина священен естественный ход вещей, для него не является трагедией старение или смерть, для него прекрасен любой возраст, так как на смену пылкой юности неизбежно приходит умеренная зрелость и мудрая старость. В любви для Пушкина нет ничего необычного или исключительного, для него это естественное состояние души — «Пришла пора — она влюбилась» — говорит он о Татьяне в «Евгении Онегине». Любовь приходит как нечто естественное, органичное, а не как предвестник трагедии, как это представляется у романтиков (см. выше, о лирике Пушкина). Суть противоречия мировоззрения Пушкина и романтической философии лежит в самой основе этих взглядов. По Пушкину, мир изначально прекрасен, и страдания личности, как правило, возникают из-за недопонимания, неспособности увидеть эту изначальную гармонию и стать ее частью, — то есть по вине самой личности. У романтиков же мир изначально плох, так как не может удовлетворять идеальным представлениям личности о нем. Противоречия неизбежны, сильная личность обречена на одинокое противостояние миру, а подчас и смерть в борьбе с ним. Романтики, отрицая мир, пытались конструировать некую его замену — своего рода идеальный мир (как правило, экзотический, т. е. контрастно отличающийся от обычного — южная буйная природа, океан, экзотические страны и проч., т. е. то, что получило в литературоведении название «местного колорита» — напр., Байрон с его путешествиями в экзотические страны; или мир «потусторонний», скрытый от взглядов людей обычных, обывателей, и вход в который доступен только личностям исключительным, мир «трансцедентный» (по Шеллингу), — напр., произведения Гофмана,.

Творчество Пушкина, в особенности этого периода, носит ярко выраженный антиромантический характер (романтизм в то время был определяющим направлением в русской и западной литературе). Создавая свои произведения, Пушкин открыто полемизирует с романтиками, и довольно часто пародирует их. Именно полемикой с романтиками объясняется частая своего рода «зацикленность» произведений Пушкина на быте. Он намеренно противопоставляет «местному колориту» романтиков и их «трансцедентному» миру мир обыденный, повседневный, не жалея сил на его поэтизацию. Именно в этой связи становится понятным тот прием, который Пушкин будет широко использовать в своих произведениях позднее, — а именно, лирические отступления. Впервые этот прием масштабно возникает именно в «Руслане и Людмиле», а затем разворачивается в полной мере в «Евгении Онегине» (первые главы которого были написаны в тот же период творчества и, безусловно, несли тот же полемический заряд). Пушкин поэтизирует быт, точнее даже было бы сказать «бытие» — обычное, не исключительное. Любая деталь, любой эпизод оказывается достойным хвалебного слова — от дамских ножек до балов или предметов обихода. Для Пушкина нет «высоких» и «низких» предметов. Пушкин как бы намеренно показывает, что ему настолько интересен окружающий мир, весь, без исключения, что он подчас даже забывает о своих героях. Любая мелочь вызывает его живейший интерес. Именно подобная открытость окружающему миру должна, по законам пушкинской эстетики, противостоять индивидуалистической зацикленности на себе романтиков. Герои Пушкина также нарочито обыденны, хотя сами они порой претендуют на исключительность, рядясь в романтические «одеяния» (напр., Евгений Онегин, Алексей из «Барышни-крестьянки»). Пушкин намеренно показывает нелепость этих попыток, подчас рисуя своих героев в пародийном ключе (так, о Евгении Онегине автор напрямую спрашивает сам себя «уж не пародия ли он»). Однако, пародируя своих персонажей, Пушкин любит их, так как даже их «романтические бредни» — суть проявление жизни, юношеского взросления и т. п. He случайно многие герои Пушкина как бы «переболевают» романтизмом (Татьяна, Онегин), воспринимая своего рода прививку, обязательное условие дальнейшего возмужания. Антиромантический пафос характерен для большинства произведений Пушкина, хотя и разрешается он в разных произведениях по-разному. В этом смысле генетическая связь «Руслана и Людмилы» и «Евгения Онегина» гораздо более сильная, чем может показаться на первый взгляд. И это, в первую очередь, находит выражение в достаточно большом удельном весе пародийности в первом произведении и во втором. Пародийность у Пушкина преследует двоякую цель. Первое: как и в любой пародии, в произведениях Пушкина гиперболизируются и доводятся до абсурда принципы и основные положения того, что, собственно, пародируется (в данном случае — принципы романтизма). Это и стандартные сюжетные построения, характерные для романтиков (см. «Повести Белкина», «Домик в Коломне», «Граф Нулин» и проч.), и приемы построения характеров, и манера воспроизводить пейзаж. Второе: пародийность, ироничность автора (в том числе и по отношению к себе и своим героям, что совершенно противоестественно для романтиков) создают общую жизнеутверждающую, радостную атмосферу произведений. Это также очень важно, поскольку отражает сущность мировоззрения Пушкина, и вместе с тем противостоит общей нарочитой трагичности, свойственной произведениям романтиков. Предметом пародии в «Руслане и Людмиле», помимо перечисленного, является также и жанр произведения. Первое: у романтиков было весьма популярно обращение к истории, особенно средневековой (напр., немецкий романтизм). Русский романтизм, который во многом питался западными соками и на первых порах развития представлял собой в основном переводную литературу, также воспринял эту тенденцию. Среди русских романтиков стало также весьма популярным обращение к историческим сюжетам (начиная с Карамзина и Жуковского). Помимо исторических сюжетов романтики активно вводили в обиход наследие народно-поэтического творчества — мифы, легенды и т. д., напр. «Людмила», «Светлана», «Лесной царь» Жуковского. Освоение жанров народного поэтического творчества романтиками в основном касалось героических преданий и песней, былин, т. е. тех жанров, которые могли быть созвучны романтическому мироощущению. Жанр сказки романтиками на русской почве использовался мало, причем именно в силу свойственной этому жанру внутренней самоиронии. Сказки романтиками писались (напр., Гофман, а на русской почве А. И, Одоевский, А. Погорельский), но они, как правило, не основывались на народных сюжетах, т. е. это были «литературные сказки». Переосмысление и ассимиляция жанра сказки принадлежит именно Пушкину («Сказка о рыбаке и рыбке», «Сказка о царе Салтане», «Сказка о мертвой царевне и семи богатырях», «Сказка о золотом петушке»), и в значительной степени П. П. Ершову («Конек-горбунок»). То, что Пушкин обращается к жанру сказки, очень характерно именно в силу того, что мироощущение русских сказок во многом близко мироощущению Пушкина (по причинам, перечислявшимся выше). Это проясняет и вопрос о «народности» произведений Пушкина, а также сущность его взглядов на «народность» как на воплощение духа народа, его способа смотреть на мир, а не на определенный набор внешних атрибутов (такое понимание народности Пушкиным отмечал Белинский). Поэтому не случайно то, что выбирая в качестве жанра для своего произведения жанр исторической песни или былины (и по форме, и по персонажам, появляющимся в ней, — напр., князь Владимир, который является действующим лицом очень многих былин, — произведение Пушкина соответствует именно этому жанру), Пушкин буквально насыщает свое произведение сказочной атрибутикой, тем самым искусственно снижая па-фосность самого жанра исторической песни (былины). Этой же цели служат и Посвящение, и знаменитый зачин из Песни первой («У лукоморья дуб зеленый...»). Второе: сама структура произведения, разбивка не на главы, а на «песни», недвусмысленно указывает на романтическую традицию, которая активно эксплуатировала именно подобную структуру произведения (напр., «Дон Жуан», «Паломничество Чайльд Гарольда» Байрона) и которая пародируется Пушкиным. Для того, чтобы наглядно показать вышеперечисленные приемы, используемые Пушкиным в произведении, наряду со стихотворными отрывками и кратким содержанием произведения, ниже приводится анализ нескольких характерных эпизодов.

Связь сказочного вступления к поэме А.С.Пушкина “Руслан и Людмила” с сюжетом поэмы.

Поэма А. С. Пушкина «Руслан и Людмила» представляет собой сплав фольклорных мотивов и образов, которые под гениальным пером великого русского поэта обрели новую жизнь. Трудно переоценить влияние фольклорной традиции на это произведение. В поэтической форме Пушкин разработал типичный для сказок и легенд сюжет — путешествие героя в поисках чудесной награды, которой в данном случае выступает княжеская дочь, похищенная злым чародеем. В поэме присутствуют все персонажи, встречающиеся в сказках с подобным сюжетом: герой, враг, соперники в любви, чудесный помощник героя, волшебники, невеста героя, правитель — отец похищенной девушки. Легко заметить, что функции нескольких персонажей подчас воплощены в одном образе. Так, Черномор одновременно является врагом героя, его соперником в любви и волшебником, Финн — волшебником и чудесным помощником героя. В то же время не все соперники Руслана оказываются его врагами — Ратмир добровольно выходит из состязания за право отыскать Людмилу и жениться на ней. Интересно, что чудесный помощник есть и у антигероя Фарлафа — это волшебница Наина. Начало и концовка поэмы также носят сказочный характер. В начале первой песни Пушкин обращается к образу ученого кота — кота Баюна русских сказок, а также перечисляет распространенные сказочные сюжеты и образы, прозрачно намекая на некую сказочную страну, где живут все эти существа и где автор повстречался с волшебным котом, рассказавшим ему историю Руслана и Людмилы.  Завершается повествование о приключениях героев также типичным для сказок образом: злые персонажи наказаны, влюбленные воссоединяются, и все весело пируют в доме князя Владимира, отца Людмилы.  Нужно заметить, что Пушкин относит действие поэмы ко времени правления Владимира Киевского, прозванного Красным Солнышком. Этот князь был одним из излюбленных образов народной поэзии: все былинные богатыри стремятся попасть ко двору Владимира, как рыцари британских легенд ко двору короля Артура. Однако Владимир из поэмы Пушкина, как и князь из русских былин, практически ничего общего не имеет с реальным историческим лицом, носившим это имя. Поэма Пушкина, как и народные предания, — художественное произведение, а не историческая хроника.  Действие поэмы во многом развивается благодаря волшебству, что характерно для большинства сказок. Чародей Черномор умеет летать, подобно Змею Горынычу, хотя у него и нет крыльев — волшебная сила Черномора заключена в его бороде. Поверье, что мощь (или душа) могут находиться, например, в волосах или даже предметах, находящихся отдельно от тела, были распространены у многих народов. В русских сказках наиболее характерным примером подобного явления может служить Кощей Бессмертный, жизнь которого находится на кончике иглы, очень хитро спрятанной. Как и Змей Горыныч, Черномор похищает красивых девушек.  Темному чародейству Черномора противостоит волшебник Финн, покровительствующий Руслану. Именно благодаря Финну Руслан узнал, кто похитил Людмилу. Финн предсказывает герою победу, воскрешает Руслана, коварно убитого во сне трусливым Фарлафом, вручает Руслану волшебное кольцо, прикосновение которого разрушит чары сна, сковывающие Людмилу. В поэме рассказывается и о судьбе самого Финна, который стал волшебником только для того, чтобы добиться любви надменной Наины. Но, постигая науку магии, Финн не замечал бега времени — его возлюбленная состарилась и стала колдуньей. Искусство Финна оказалось бессильно помочь ему самому. Хотя любовное чувство и пробудилось в душе старухи, сам волшебник с ужасом отверг ее, и любовь Наины превратилась во вражду. Мудрость Финна не дала ему счастья. Волшебник понял, что его призвание — помогать другим.  Образ ведьмы Наины Пушкин показал в развитии. Когда-то она была красивой девушкой, надменной и холодной, безжалостно отвергавшей влюбленных. О том, как и почему она стала колдуньей, в поэме нет ни слова, однако подобный поворот представляется вполне закономерным. Наине были чужды непосредственные движения сердца, зато она, несомненно, уже в юности любила властвовать над людьми — и темная магия дала ей такую возможность. Однако начинания Наины, как и Черномора, терпят крах — как и положено в сказке, Зло оказывается бессильным перед Добром.  Волшебным существом является исполинская голова. Во-первых, она, будучи отделена от тела, продолжает жить, а во-вторых, она обладает богатырской силой, и хотя у головы нет ни рук, ни ног, герою не так-то легко оказывается ее победить. Помимо волшебников, в сказке присутствуют и волшебные предметы — это кольцо, о котором уже упоминалось выше, волшебный меч и шапка-невидимка. Волшебное оружие нередко встречается в сказках и легендах: как правило, герой получает его в дар либо добывает благодаря своей силе и ловкости. В поэме Пушкина оба эти способа соединены: Руслан победил в бою исполинскую голову, которая оказывается братом Черномора, однако герой не отбирает волшебный меч, а получает его от головы в дар.  Шапка-невидимка находилась в руках Черномора, но случайно попала к Людмиле. Благодаря этой шапке девушка скрывается от чародея, но эта же шапка мешает Руслану быстро найти свою невесту.  Волшебная вода, живая и мертвая, с помощью которой Финн воскрешает Руслана, также неоднократно встречается в народных сказках. Чаще всего в сказках ее приносит ворон: по древним верованиям, эта птица связана с потусторонним миром. В поэме Пушкина волшебник сам приходит к чудодейственным источникам, духи-стражи не препятствуют ему, так как он обладает магической властью над силами природы: «духов могучий властелин».  Итак, магия в поэме направлена на самые разнообразные цели. Волшебные способности Черномора дают ему возможность похитить Людмилу, а в своих владениях поймать ее с помощью невидимой сети, когда она скрывается от колдуна благодаря шапке-невидимке, и заклинаниями погрузить девушку в сон. Во владениях Черномора происходит немало чудес: по волшебству звучит музыка, появляется шатер, в котором стоит накрытый стол. Наина превращается в змея, в облике которого она прибыла к Черномору. Финн способен предвидеть будущее; он же своими заклинаниями сумел пробудить любовь в постаревшей Наине, а также воскресить Руслана с помощью волшебства. Таким образом, сюжет поэмы во многом развивается благодаря волшебству, что характерно для сказок.  В своей поэме Пушкин использует и особые художественные приемы, сближающие его произведение с народным творчеством. Такие эпитеты, как «борзый конь», «зеленый дуб», «чистое поле», «светлый терем», нередко встречаются в русских народных сказках и былинах.

Тематика лирики А.С.Пушкина периода южной ссылки («Погасло дневное светило», «Редеет облаков летучая гряда», «Узник», «К Овидию», «К морю» и др.). Своеобразие романтизма А.С.Пушкина.

Так называемая «южная ссылка» Пушкина стала следствием его слишком вольных стихов, распространявшихся в Петербурге в 1817-1819 гг. (например, ода «Вольность»). Однако формально никакой ссылки не было, Пушкина направили на новое место службы. 6 мая 1820 года он выехал из Петербурга на юг, в Екатеринослав (ныне Днепропетровск), с назначением в канцелярию генерала-лейтенанта И.Н.Инзова Инзову одновременно было направлено специальное письмо, в котором  излагались факты виновности поэта. Письмо, однако, возымело обратное действие. Инзов отличался человеколюбием (даже имел орден Почётного легиона за гуманное обращение с пленными французами),  был человеком современных взглядов (увлекался модными тогда масонскими идеями), поэтому письмо об опальном поэте оказалось для него хорошей рекомендацией. Инзов сразу взял Пушкина под свою опеку.

Дорога, оторвав от суеты столичной жизни, дала Пушкину возможность осмотреться, спокойно осмыслить события последних лет. Итоги были такие: в Петербурге Пушкин стал поэтом, причём не только в собственных глазах, но и в глазах общества. Период ученичества, начавшийся еще в Лицее, где в 1813 году поэт написал своё первое стихотворение, был окончен, теперь уже не наставники по литературе (В.А.Жуковский, К.Н.Батюшков, В.Л.Пушкин и др.), а он сам должен определять судьбу своего творчества. Как жить дальше? Как писать? Эти мысли и вопросы изменили настроение и психологический облик Пушкина. Вместо взрывного и страстного автора «Вольности», восклицавшего «Тираны мира, трепещите!», теперь мы видим другого Пушкина — он стал сдержаннее, ответственнее. Ему пришло ясное понимание того, что отныне его жизнь неразрывно связана с поэзией, за каждое слово в стихе он несёт ответственность, его стихи влияют на его судьбу — ведь именно из-за стихов он оказался на пути в «южную ссылку». Это новое настроение Пушкина по сути дела было романтическим мироощущением «жизнь и поэзия — одно» (1). Именно это мироощущение стало для Пушкина в период «южной ссылки» точкой опоры, в этот период он создаст «не только совершенно неповторимое искусство слова, но и совершенно неповторимое искусство жизни» (2).

Суть романтического типа поведения заключается в высокой культуре чувств и сердечных переживаний, а если ещё точнее — в душевной тонкости, способности ощущать, замечать и выражать самые тонкие, почти неуловимые оттенки чувств, в умении различать и пользоваться разными стилями поведения, сознательно ориентируясь на определенные типы романтических литературных героев (мрачный Демон, страдающий Вертер, неистовый Дон-Жуан и т.д.). Романтик не только себе отводит одну из таких «ролей», но и «раздаёт» их окружающим. Так рождается характерное для романтиков ощущение второй реальности: здесь в повседневной жизни человек ходит на службу, заботится о пропитании, об одежде, решает самые обычные житейские вопросы, но одновременно с этим романтик ощущает себя принадлежащим ещё одному миру — там он представляет себя, например, особым избранником, которого не понимают окружающие , поэтому он бежит от пустой и бездушной «толпы» и в уединении посвящает себя сложнейшим вопросам о смысле жизни, о судьбах народов и т.п. Романтическое поведение могло принимать самые разные формы, например: человек испытывает одиночество, разочарованность, равнодушие к жизни и удовольствиям, «преждевременную старость души», как следствие, к нему приходит неутолимое желание странствовать, скитаться и грустить при этом о покинутой родине (о преданной любви, об оклеветанной дружбе и т.д.), понимая с тоской, что впереди полная неизвестность… Подобная «старость души» (свойственная, например, Онегину, Печорину) обычно имела два варианта, две причины: или политическую (например, бегство от несправедливых законов цивилизованного общество к «диким» народам), или любовную (например, неразделенная любовь заставила влюбленного покинуть свет и вытравить в себе способность любви вообще). Такая романтическая мифология человека была в моде в современную Пушкину эпоху и сам Пушкин в период «южной ссылки» тоже включается в эту эстетическую игру.

17 мая Пушкин прибыл в Екатеринослав на место службы. Случилось так, что ещё не приступив к своим служебным обязанностям, Пушкин, искупавшись в Днепре, простудился и Инзов отпустил его лечиться на Кавказ на 2 месяца. По дороге в Гурзуф на палубе брига «Мингрелия» Пушкин написал элегию «Погасло дневное светило…», ставшую началом романтического  периода в творчестве поэта. В Гурзуфе он жил до сентября: читал любимых поэтов-романтиков (Байрона, А.Шенье), «купался в море и объедался виноградом».

В обратный путь в сентябре Пушкин отправился верхом — через Крым (Алупка, Симеиз, Севастополь, Бахчисарай, Симферополь), через Одессу в Кишинёв, куда к тому времени была перенесена канцелярия генерала Инзова. В Кишинёве жизнь протекала не так тихо как на Кавказе и в Крыму, напоминала столичные проблемы. В Кишинёве Пушкин прожил с сентября 1820 по июль 1823 года, и эти годы стали заметным этапом в его жизни.

Однако ещё более важным этапом стало пребывание в Крыму, хотя оно продолжалось всего нескольких недель. Здесь родились новые и развились прежние поэтические замыслы поэта, здесь пейзажи Крыма и Кавказа дали наглядный материал для романтических представлений, романтизм оказался правдой, живой реальностью. Необычный экзотический мир Кавказа, незнакомая речь и нравы горцев воспринимались поэтом как особенный романтический мир, как романтическое там. Интересно, что сама жизнь «помогала» романтизму — Пушкин поселился в стоящем на отшибе доме Инзова и остался там жить после землетрясения, в полуразрушенном доме, окружённом запущенным разросшимся виноградником и пустырём. Всё это точно соответствовало образу «беглеца», «добровольного изгнанника», каковым себя Пушкин в то время ощущал. Неслучайно именно здесь написаны знаменитые романтические произведения поэта: поэмы «Кавказский пленник», «Гавриилиада», «Братья-разбойники», стихотворения «Чёрная шаль», «Кинжал», «Чаадаеву», «Наполеон», «К Овидию» и др. — все они объединены образом автора-«беглеца».

В это время в стихах Пушкин создаёт себе «вторую», поэтическую, биографию. Вот примеры. Когда Пушкина перевели в Одессу, он на несколько дней возвращался в Кишинёв и так на это отозвался в стихах:

«…мне стало жаль

Моих покинутых цепей»,

хотя Кишинёв — не тюрьма, и Одесса — не освобождение. Сказалась «исполняемая» Пушкиным роль романтического героя (ср. в поэме Байрона «Шильонский узник» подобное поведение героя: «Я о тюрьме своей вздохнул»). В эту же роль входила потаённая любовь, и это тоже сыграл Пушкин в письме Бестужеву по поводу публикации стихотворения «Редеет облаков летучая гряда…»: Пушкин будто бы расстроился из-за того, что некая «она», то есть его тайная возлюбленная, прочитает стихи в журнале и обидится, хотя, как выяснили исследователи, никакой тайной любви не было, была лишь красивая романтическая легенда (3).

            Помимо роли романтического героя Пушкину приходилось постигать неприятную житейскую реальность: нехватка денег заставляла его искать новые выгодные взаимоотношения с книгоиздателями, политические события в Молдавии дали возможность увидеть важнейшие события эпохи не в романтическом ореоле, а во всей наготе правды. В январе 1821 года вспыхнуло восстание в турецкой Молдавии под руководством Тудора Владимиреску, вслед за которым генерал А.Ипсиланти переправился за границу России и призвал греков Оттоманской империи к восстанию — Пушкин оказался в самом центре событий и видел как революционный энтузиазм, так и раскол в лагере восставших (между крестьянами и аристократами, между молдаванами, румынами и греками), был свидетелем совсем не поэтических взаимоотношений между руководством восстаниями, командованием русской армии и деятелями тайных политических обществ в России. Всё это дало Пушкину поражавшую многих ясность и трезвость взгляда на жизнь, взгляда без романтического «фильтра».

            Особенностью романтического поведения Пушкина было то, что он уверенно строит свою личность, используя разные романтические «роли», но не поддаётся ни одной из них полностью, ему не нравится быть

«…Мельмотом,

Космополитом, патриотом,

Гарольдом, квакером, ханжой.»

Между тем сохранять свою жизненную «линию» Пушкину было совсем не просто. «… «Коллежский секретарь» и «стихотворец»  в мире, в котором всё определялось чинами, человек без средств, постоянно погруженный в денежные заботы, в обществе людей обеспеченных и широко тративших деньги, штатский среди военных, двадцатилетний мальчик среди боевых офицеров или важных молдавских бояр, Пушкин был человеком, чьё достоинство подвергалось ежечасным покушениям… Он всё должен был завоёвывать сам — без чинов, без протекций, без денег…» (4). Опорой для Пушкина была внушённая ему Чаадаевым глубокая вера в собственное достоинство. В это разгадка многочисленных дуэлей Пушкина в Кишинёве — он бдительно охраняет право на «самостояние».

            Общение Пушкина с декабристами — М.Ф.Орловым, В.Ф.Раевским — важный эпизод кишинёвской жизни поэта. Пушкин принимал самое активное и непосредственное участие в декабристской жизни, обсуждениях в тайных обществах, в критике правительства, поэтому тяжело переживал разгром кишинёвского кружка декабристов (1822) и следствие против Орлова. Эти события вызвали перемены в административном устройстве юга России: вместо генерала Инзова начальником края был назначен М.С.Воронцов, местом  пребывания его канцелярии — Одесса.

            В августе 1823 года Пушкин уже в Одессе — начался один из самых сложных этапов жизни и творчества поэта. Его мучает противоречие: вольности портового города, соблазны и безденежье, пыль, грязь. Главным образом его мучает история с разгромом декабристского кружка, так как он был знаком с его участниками и. следовательно, была опасность доноса. В одесских стихах Пушкина на редкость мрачные декларации: «Кто жил и мыслил, тот не может В душе не презирать людей» (см. также цикл стихотворений той поры: «Свободы сеятель пустынный…», «Демон», «Недвижный страж дремал на царственном пороге…», «Зачем ты послан был и кто тебя послал?..»).

            Важное место в жизни Пушкина на юге занимала любовь. Каролина Собаньская — красавица полька из образованной и знатной семьи, получившая блестящее воспитание, в которую были безумно влюблены Мицкевич и Пушкин была любовницей и политическим агентом начальника Южных военных поселений генерала И.О.Витта (5). Романтическое мироощущение Пушкина идеализировало всех женщин. Амалия Ризнич — двадцатилетняя жена одесского коммерсанта, яркая красавица, экстравагантная, умерла в нищете в 1825 году в Италии. Елизавета Воронцова — жена начальника Пушкина, старше его на 7 лет. Любовь к Воронцовой стала причиной ревности Воронцова и вызвала осложнения по службе у Пушкина. Пушкин просит об отставке, что для опального чиновника было равнозначно дерзости и мятежу. 8 июля 1824 года Пушкин был уволен со службы и по приказу императора местом ссылки поэту назначена Псковщина, село Михайловское. 1 августа 1824 года Пушкин выехал из Одессы.

 

СВОЕОБРАЗИЕ РОМАНТИЗМА ПУШКИНА

В ЛИРИКЕ ПЕРИОДА «ЮЖНОЙ ССЫЛКИ»

Примечание. Произведения Пушкина, обязательные для прочтения по этому вопросу лекции: Крымский цикл элегий — «Погасло дневное светило…» (1820), «Редеет облаков летучая гряда…» (1820), «Кто видел край, где роскошью природы…» (1821), «Мой друг, забыты мной следы минувших лет…» (1821), «Простишь ли мне ревнивые мечты…» (1823), «Ненастный день потух; ненастной ночи мгла…» (1824), «К морю» (1824). Стихотворения — «Кинжал», «Дочери Карагеоргии», «Птичка», «Мне вас не жаль, года весны моей…», «Муза», «К Овидию», «Война», «Наполеон», «Песнь о вещем Олеге», «Демон», «Свободы сеятель пустынный…».

 

 

            Новое направление в поэзии Пушкина проявилось уже с первого стихотворения, написанного на юге — элегии «Погасло дневное светило...» (1820):

Погасло дневное светило

На море синее вечерний пал туман

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной угрюмый океан

Я вижу берег отдаленный

Земли полуденной волшебные края;

С волненьем и тоской туда стремлюся я,

Воспоминаньем упоённый…

И чувствую: в очах родились слёзы вновь;

Душа кипит и замирает;

Мечта знакомая вокруг меня летает;

Я вспомнил прежних лет безумную любовь

И всё, чем я страдал, и всё, что сердцу мило,

Желаний и надежд томительный обман…

Шуми, шуми, послушное ветрило

Волнуйся подо мной угрюмый океан <…> (II, 7-8)

            Элегия содержит весь набор характерных признаков романтического мироощущения: тоскующий беглец, покинутая навсегда родина. Намёки на «безумную любовь», на какоё-то обман и т.д. Элегия продолжает традицию жанра романтических «унылых» и «вечерних» элегий: обязательный вечерний пейзаж. Закат, туман; превосходная пушкинская элегическая звукопись: «шуми, шуми, послушное ветрило» — шум ветра, хлопающий парус, скрип мачты, напряжённый гул паруса. Пушкин прекрасно владеет стилем романтической поэзии, но есть в элегии именно неповторимо пушкинское — традиционные романтические мотивы и образы не являются литературной условностью, вымыслом, они соответствуют реальности, достоверны, обеспечены реальными событиями жизни поэта. Обычное место героя романтической литературы на границе стихий (море, скалы, ветер) у Пушкина действительно было таким и поэтому образы обладают удивительной зримостью, пластичностью, почти ощутимы. Лёжа на палубе корабля, когда под тобой волнуется море, пучина, глядя при этом вверх в вечернее небо, слушая шум ветра и волн действительно ощущаешь:

И чувствую: в очах родились слёзы вновь...

Я вспомнил прежних лет безумную любовь...

Потрясающая достоверность образов, но вместе с тем — предельная романтичность. Герой не просто на границе стихий, всё доведено до предела: не море, а «угрюмый океан», не просто берег, а горы, не просто ветер, а и ветер и туман одновременно, причём герой не на берегу моря, а между океаном, небом и твердью; кроме того на границе дня и ночи. А также между «безумной любовью прежних лет» и «дальними пределами». Романтическая лирика Пушкина — уникальное проникновение жизни в поэзии и поэзии в жизнь.

            Элегия «Погасло дневное светило...» была первым стихотворением нового периода пушкинского творчества и началом так называемого «крымского цикла» элегий:

1.      «Погасло дневное светило…», 1820.

2.      «Редеет облаков летучая гряда…», 1820.

3.      «Кто видел край, где роскошью природы…», 1821.

4.      «Мой друг, забыты мной следы минувших лет…», 1821.

5.      «Простишь ли мне ревнивые мечты…», 1823.

6.      «Ненастный день потух; ненастной ночи мгла…», 1824.

7.      «К морю», 1824.

Последние две элегии написаны в Михайловском, но они «органично входят в цикл как замыкающие звенья» (6). В этих текстах Пушкин использует поэтические открытия Жуковского в жанре элегии, созданные им жанровые модусы: «любовная элегия». «элегия-исповедь». «пейзажная элегия», «элегия-воспоминание», «элегия-раздумье». «Редеет облаков летучая гряда…» (1820) — пример пейзажной элегии Пушкина:

Редеет облаков летучая гряда.

Звезда печальная, вечерняя звезда!

Твой луч осеребрил увядшие равнины,

И дремлющий залив, и чёрных скал вершины.

Люблю твой слабый свет в небесной вышине;

Он думы разбудил, уснувшие во мне:

Я помню твой восход, знакомое светило,

Над мирною страной, где всё для сердца мило,

Где стройны тополи в долинах вознеслись,

Где дремлет нежный мирт и древний кипарис,

И сладостно шумят полуденные волны.

Там некогда в горах, сердечной думы полный,

Над морем я влачил задумчивую лень,

Когда на хижины сходила ночи тень —

И дева юная во мгле тебя искала

И именем своим подругам называла. (II, 23)

Пейзаж не только условно-литературный, но и вполне реальный, узнаваемый. В письме к брату Пушкин писал: «Жалею, мой друг. Что ты со мною вместе не видал великолепную цепь этих гор; ледяные их вершины, которые издали, на ясной заре, кажутся странными облаками, разноцветными и недвижными; жалею, что не всходил со мною на острый верх пятихолмного Бешту, Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной <...> Морем отправились мы мимо полуденных берегов Тавриды, в Юрзуф <...> Ночью на корабле написал я Элегию, которую тебе посылаю <...> Корабль плыл перед горами, покрытыми тополями, виноградом, лаврами и кипарисами <...>» (X, 17-18). Именно это свойство пушкинских элегических пейзажей (достоверность) позволило Пушкину создать синтетический жанр интимной элегии на основе элегии пейзажной. Пушкин стремится создать элегию, сочетающую в себе любовную, пейзажную, воспоминание, исповедь. Единство всех художественных элементов достигается при помощи пейзажа, как, например, в элегии «Ненастный день потух…» (1824): лирическое переживание изображено в движении от угасания «ненастного дня» к мраку «ненастной ночи», а затем постепенное просветление:

Ненастный день потух; ненастной ночи мгла

По небу стелется одеждою свинцовой;

Как привидение, за рощею сосновой

Луна туманная взошла…

Всё мрачную тоску на душу мне наводит.

Далеко, там, луна в сиянии восходит;

Там воздух напоён вечерней теплотой;

Там море движется роскошной пеленой

Под голубыми небесами… (II, 187)

«Крымский цикл» элегий Пушкина показывает его стремление к крупным поэтическим формам, которые позволят изобразить сложные и длительные переживания героя, и которые, вместе с тем, обладают способностью проникать глубоко в тайны сердца героя (что уже удаётся в жанре элегии).

            Стремление выразить полноту душевных переживаний, пока не нашло адекватных форм, реализовывалось у Пушкина в разных лирических жанрах. Разнообразие лирики объединялось образом автора — и в поэзии, и в жизни ведущего себя романтически. Романтическое мироощущение Пушкина в те годы характеризуется двойственным пониманием своего «удаления» из Петербурга: бегство и изгнание. Эти два противоположных ощущения породили два поэтических мира: байронические стихи и «овидиевы» (7).

            Байронический цикл представлен элегией «Погасло дневное светило…», элегиями на те же мотивы («неверные друзья», «любви напрасной», «прежний жар» и проч.) «Мне вас не жаль, года весны моей…», «Узник». Наиболее полно такое мироощущение представлено в стихотворении «Наполеон» (1821; II, 57-58), написанном по поводу смерти императора. Наполеон изображён как беглец от мира людей. «Овидиев цикл» представлен стихотворением «К Овидию» (1821, II, 62). Пушкин строит образ лирического героя в противовес Овидию — он не желает обращаться к царю за милостью и принимает изгнание твёрдо и решительно. Если герой-беглец строился на скрещивании байронической традиции и «унылой» элегии, то герой-изгнанник возникал в традиции дружеского послания. Кроме «К Овидию» тема изганания реализована в послании «Чедаеву» («В стране, где я забыл тревоги прежних лет…», 1821; II, 47-49), где она решается как забвение героем «тревоги прежних лет». Послание к «Чаадаеву» было одним из задуманного цикла посланий Пушкина-изгнанника друзьям; в этом цикле намечалась новая поэтическая форма, где был бы изображен одинокий герой и мир, романтический конфликт героя и мира.

            Сложный внутренний мир переживаний Пушкина требует всё новых и новых форм — вот почему в лирике периода «южной ссылки» так много поэтических экспериментов. В кишиневские годы Пушкин написал несколько стихотворений в непривычных для него жанрах, например, романс «Чёрная шаль» (1820; II, 16-17).

Цитировать. Сравнить с «Мщением» Жуковского

Необычен размер, подобные двустишия встречались разве что в балладах Жуковского. Таким образом, Пушкин исследует возможность жанра баллады, экспериментирует с ним: избавляет от фантастики и тем самым яснее обнажает драматическую суть балладного конфликта героев.

            К балладной (лиро-эпической) традиции Пушкин обращается и в «Песни о Вещем Олеге» (1822; II, 100-102). Отказавшись от балладной фантастики, Пушкин усилил драматизм отношения человека с миром. Человеку предстоит жизнь с неумолимыми, непостижимыми закономерностями, причём необъяснимыми, непостижимыми. «Песнь о Вещем Олеге» отразила эволюцию мироощущения Пушкина на юге: сложный синтез ощущений себя беглецом-изгнанником побуждал Пушкина внимательно исследовать и собственные переживания, и взаимоотношения с внешним миром, что вело его к открытию необъяснимого противостояния человека и мира, противостояния неизбежного, непонятного, иррационального по сути. Пушкин приближался к кризису, который наступил в 1823 году.

            Два мира — человек и внешний мир (народ, время, история) — вдруг оказались трагически разорванными, безнадежно разделенными. В стихотворении «Демон» (1823; II, 144):

<…> Тогда какой-то злобный гений

Стал тайно навещать меня <…>

Его язвительные речи

Вливали в душу хладный яд.

Неистощимой клеветою

Он провиденье искушал;

Он звал прекрасное мечтою;

Он вдохновенье презирал;

Не верил он любви, свободе;

На жизнь насмешливо глядел —

И ничего во всей природе

Благословить он не хотел.

С таким взглядом на жизнь надеяться на гармонию с внешним миром уже не приходится. Кроме того, внешний мир (например, народ) столь же безнадёжно равнодушен к отдельной личности, о чем говорится в стихотворении того же года «Свободы сеятель пустынный…» (II, 145):

Паситесь мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

Это был кризис романтического мироощущения, кризис двоемирия, который будет решён уже в иное время, в следующие за «южной ссылкой» годы.