15 Февраля юрист, бывший правой рукой Миккельсена, обратился к властям с настойчивой просьбой подождать возвращения адвоката до 10 марта, доводя до их сведения только что полученное им от того письмо:

Я Вас прошу сделать все, что в Вашей власти, и добиться, чтобы экстрадиция была отложена до моего возвращения. По поводу этого дела у нас с Дедишеном есть очень важная информация. Здесь, в Нью-Йорке, я также получил некоторые уточнения. В глазах всего мира Дания, выдавая Селина на основании имеющихся материалов, создала бы прецедент, который в будущем причинит нам самим немало неудобств. Это дело принципиальное, огромной важности, все последствия которого сейчас невозможно предугадать. Недовольство шефа французской миссии — мелочь по сравнению с тяжелыми последствиями, которые имело бы решение об экстрадиции Селина на основании непроверенных и хрупких доказательств. Министры юстиции и иностранных дел должны в полной мере это осознать. В любом случае не подобает выдавать Селина, зная, что мы с Дедишеном располагаем материалами, которые готовы предъявить не позже чем через месяц.

Больной Селин 28 декабря был переведен в тюремный лазарет, где и оставался в индивидуальной камере до 5 февраля 1946 года. Затем он вернулся в западное крыло тюрьмы, в камеру 84, а позднее перешел в секцию “К” на первом этаже, в отведенную для приговоренных к смерти камеру 603.

Начиная с января Люсетт могла посещать его каждый понедельник. Она приносила ему книги, газеты и продукты — окорок, печенье, лимоны и апельсины, которые получала в посылках от матери, таким образом она вносила некоторое разнообразие в скудный тюремный рацион.

Весна 1951 года... После объявленной во Франции амнистии Торвальд Миккельсен обратился к министру юстиции Дании с просьбой освободить Селина от обязательства не покидать датской территории. Это было сделано всего за несколько дней до отъезда Селина, и, по правде говоря, ни малейших затруднений не вызвало.

Селин желал уехать как можно быстрее. И неудивительно. Только вот куда? В Испанию, где ему предлагал свое гостеприимство его друг Антонио Сулоага? На Корсику к Андре Пюликани? К Полю Марто в Нёйи? В Аргентину, поближе к Ле Вигану? Артист давно уговаривает его присоединиться к нему. Но еще 12 октября 1950 года Селин ответил: “Это аргентинское предприятие по всем признакам кажется мне гибельной авантюрой. <...> Нет, брось, все это несерьезно! Даже если я туда и доберусь, на что жить? на жалкие подаяния?” <...>

Прежде чем покинуть Корсор, он 28 июня написал редактору местной газеты следующее письмо, опубликованное в “Корсор Авис” 4 июля:

Господин редактор!

Мы с женой покидаем очаровательный город Корсор, и я прошу Вас поверить, что мы не без грусти оставляем эти места, где нас встретил самый любезный, самый человеческий, самый деликатный прием.

В весьма тяжелые для нас годы мы были окружены в Koрсоре истинной симпатией, которая очень поддержала нас в течение долгого изгнания.

Я был бы, господин редактор, чрезвычайно Вам признателен, если бы Вы позволили мне через Вашу газету выразить всем жителям Кoрсора мои чувства дружбы и благодарности.

Соблаговолите принять заверения в моем совершенном почтении

Л.-Ф. Селин.

В субботу 30 июня Луи и Люсетт, нагруженные корзинами с собакой Бесс, Бебером-путешественником и четырьмя другими котами — Томиной, Пупиной, Мушеттой и Флютой покинули Кларсковгаард. Поездом они доехали до Копенгагена, где провели ночь у Миккельсена, а в воскресенье после обеда направились в аэропорт c тем, чтобы вылететь в Ниццу. Фотографии показывают нам семью Детуш перед аэровокзалом в сопровождении Миккельсена и двух семейных пар — их друзей Рибьеров и Салей. Селин в светлой, довольно мятой тройке. Трость, через плечо висит сумка, брюки болтаются — облик бродяги, он даже чуточку напоминает Чарли Чаплина. Люсетт в строгом черном костюме, белой блузке, на голове тюрбаном закручен шарф, она выглядит более спокойной.

Их самолет, DC-4 скандинавской компании SAS, вылетел в 18 часов 15 минут прямым рейсом в Ниццу, полет продолжался немногим более пяти часов.

Мы так ждали амнистии, — объясняет Люсетт. — И устали от ожидания. Нет, никаких взрывов радости. Мы приготовились к возвращению. Мы были чуть встревожены. Заказали специальные корзины с отделениями — для кошек. Их нельзя было посадить вместе. Нам пришлось оставить в Клавсковгаарде Сару, любимую кошку Луи, белую с каштановыми пятнами и глазами, словно подведенными карандашом. Она была почти дикой. Бывало, устраивалась у него на плечах, обвившись вокруг шеи, а потом вдруг становилась такой, что не подступишься. Именно она произвела на свет четырех котят: Флюту, Пупину, Мушетту и Томину, которые в отличие от нее смогли приспобиться к цивилизованному существованию. Перед отъездом мы оставили сторожам в поместье немного еды, чтобы они подкармливали шныряющих там полудиких кошек, и прежде всего Сару. Позднее мы узнали, что сразу же после нашего отъезда там устроили облаву, чтобы всех их истребить... Короче говоря, мы подготовились к отъезду, собрали все свое барахло и распихали по сундукам старую одежду, одеяла, кастрюли, упаковали стиральную машину — словно нищие. Луи никогда не летал самолетом. Полет очень его развлек, он вел себя как ребенок. Совсем не боялся. А самолет трясло. Были видны молнии. Беспокойное путешествие. Луи нашел его очень забавным.

Было около одиннадцати часов вечера, когда самолет приземлился в Ницце. Их встретила тяжкая, удушливая влажная жара, которую была бессильна смягчить даже ночь. Такси довезло их до Ментоны. Уставшие, замученные Люсетт и Луи думали только о сне. Увы! Пираццоли с большой помпой встречали их на первом этаже своего просторного дома “Бельвю”, расположенного на холмах к востоку от города...

Большие столы были расставлены в холле, — вспоминает Люсетт. — Сервизы, хрусталь. Нас ожидали гости, журналисты. Шампанское охлаждалось. Мать была пьяна. Отчим, надевший еще довоенные итальянские награды, был молчалив и великолепен. Луи сразу же спросил: “Где моя комната?” Он там закрылся и никого не желал видеть. Все разъехались в ярости. Луи не взял даже стакана воды.

Прием задумала моя мать. Я была потрясена. Мне тотчас стало ясно, что долго мы тут не протянем.

27 января 1959 года Селин писал Нимье: “Мой следующий медведь продвигается... он закончен (2600 страниц)... Несколько месяцев я буду его вылизывать”. 23 декабря все было готово, и рукопись поступила к Гастону Галлимару. Теперь Селину хотелось, чтобы роман побыстрее издали. В январе 1960 года Нимье получил от него еще одно письмо: “Я боюсь будущего, Роже... печатать, быстрее!” Смерть бродила вокруг писателя настойчивее, чем когда-либо. Селин ее чувствовал. Он боялся. Он еще не завершил своего дела.

В начале 1960 года двое молодых людей, Жак Даррибеод и Жан Гено, направились в Медон. Дабы увидеть Учителя, записать его речения, а может быть, они даже мечтали снять о нем фильм. Селин сразу выставил их вон: “Я не даю интервью!” Но затем назначил встречи на 6 и 20 февраля. Жан Гено очень тщательно записал все, что сказал писатель... Молодым людям особенно хотелось знать мнение Селина о крупных авторах, которые оставили след в его творчестве. Селин говорил им о Лафонтене и Вийоне, Расине и Шекспире, Прусте и Сен-Симоне, Стендале и г-же де Сталь. Слегка гнусавым, одышливым голосом он рассказывал о детстве, о годах ученичества, воскрешал пассаж Шуазель, погружался в бесконечные воспоминания.

В мае 1960 года ему написал кинорежиссер Клод Отан-Лара, который подумывал об экранизации “Путешествия на край ночи”. Новое возвращение к прошлому, к давней мечте, которой не суждено было осуществиться. “Путешествие” на киноэкране? Нет, это решительно невозможно. Через несколько месяцев Отан-Лара сам откажется от своего проекта.

А 20 мая вышел “Север” — у Галлимара тиражом 8 тысяч экземпляров, цена — 17. 50 франков (отныне уже новых франков!). Сопроводительный текст сочинил Нимье...

Публикация “Севера” не вызвала особых споров. До лета Селин вообще отказывался давать интервью. Единственное исключение составила его беседа с Клодом Сарротом, опубликованная в “Монд” 1 июня, и ее нельзя не отметить. На этот раз вопросы ни в коем случае не касались того, что уже давно было известно (или должно быть известно): антисемитизма, предвоенных безумств, Зигмарингена и так далее. Была книга “Север” — шедевр, пройти мимо которого невозможно. Селин объяснял Клоду Сарроту, почему после окончания войны, которая стала для него и предвестием конца Европы, он превратился в “трагического летописца”. Он объяснял свой стиль, свою знаменитую тихую музыку, говорил, какую колоссальную работу проделывает со словом — чтобы удивить читателей, взволновать их. <...>

Критика оказала “Северу” исключительный прием. Трудно перечислить все издания, откликнувшиеся на появление романа... После завершения книги Селин мог позволить себе передышку. Но нет! Он тотчас взялся за новый роман — продолжение предыдущего, где рассказывал о двукратном путешествии через Германию, сначала с севера на юг, до Зигмарингена, а затем с юга на север, до Фленсбурга, и о многомесячном пути до Дании. Еще одна замечательная эпопея, еще одно путешествие под бомбами и среди развалин, от поезда к поезду; “блуждания на фоне пейзажа” — такое определение нашел для книги сам Селин. В конце концов он назовет ее “Ригодон”, хотя сначала намеревался назвать “Жмурки”.

Этот заголовок, “Ригодон”, типичен для селиновского гения, умеющего в одном слове или в одной короткой фразе резюмировать основную мысль, подсказать окраску, тему, заставить роман петь, озарив его единственно необходимым и неожиданным светом. Согласно словарю, “ригодон” имеет два значения. Первое — очень живой и веселый танец, модный в XVII и XVIII веках. Второе — во время упражнения в стрельбе барабанный бой, фанфара или отмашка флажком, указывающие, что пуля попала в яблочко; так же называлась и пуля, попавшая в цель.

Так вот, все обозначено: благодать и сила, легкость и насилие, изящество и неизбежность. “Ригодон” будет походить на другие романы своей усмешкой, притаившейся в глубине самых мрачных эпизодов: это своего рода Апокалипсис в кружевах. Конечно, мы оказываемся в самом центре комедийного действа, когда в Гамбурге Бебер обнаруживает под развалинами бакалейную лавку, или в тот момент, когда несколько раньше, в Ульме, актер Ле Виган останавливает автомобиль с фельдмаршалом фон Рундштедтом. Селин пишет живо, изящно, он улыбается среди самых страшных социальных потрясений, это человек XVIII века, сочиняющий так, словно он танцует — с чувством ритма, изящества, непосредственно. Но нельзя забывать, что легкая усмешка — только фасад, а веселый и живой танец ригодон — обман. Извивающиеся в такт музыке тела на самом деле корчатся в предсмертных судорогах, они не могут остановить пляску смерти... Эти спускающиеся в ад и мчащиеся неизвестно куда поезда — они-то и есть “ригодоны”, селиновские пули, летящие точно в цель...

Несколько месяцев назад у Селина случился слабый инсульт. Об этом знали только самые близкие друзья. Однажды он резко поднялся из-за письменного стола и сбросил на пол все бумаги. Люсетт обнаружила его простертым на кровати, в углу рта скопилась слюна. Он с трудом узнал ее. “Так продолжалось много недель, — вспоминает она, — а потом однажды он встал и спросил: “Что ты сделала с моими бумагами?” Он ничего не помнил и вернулся к нормальной жизни”.

Летом 1960 года он не только работал над “Ригодоном”, но и совместно с Жаном А. Дюкурно готовил к публикации в собрании “Плеяды” “Путешествие на край ночи” и “Смерть в кредит” (с предисловием профессора Анри Мондора). В первом издании “Смерти”, напомню, были оставлены пробелы на месте сочтенных скандальными пассажей — Селин отказался их переписывать приличествующим образом. Сейчас он сочинял их заново. Тем же летом он впервые принял у себя Клода Бонфуа, который хотел, чтобы Селин подробнее рассказал о своем детстве, о годах, проведенных в казарме Рамбуйе, о поездках по линии фонда Рокфеллера.

В качестве аванса за “Ригодон” Галлимар ежемесячно выплачивал писателю 1 тысячу франков. Совсем немного. Но сумма выплат росла, и издателя снедали тревоги. Он настаивал, чтобы Селин поторапливался, чтобы он работал без остановок. Дело в том, что, несмотря на головокружительный успех у критики, “Север” продавался не слишком успешно. За первым тиражом в 8 тысяч экземпляров в июне последовало второе издание — 5 500 экземпляров. И последний тираж разошелся не весь...

Люсетт чувствовала, что Луи на пределе сил, загнан и измучен как никогда. Головные боли усилились. Он отказывался от любых развлечений. Несколько лет назад она решила, что ему было бы полезно отдохнуть на берегу моря. От родителей Селин унаследовал два небольших домика в Дьепе. Люсетт несколько раз побывала там и в одиночку привела один из них в относительный порядок. Как-то раз в воскресенье ей наконец удалось отвезти Луи в Дьеп. Он был разочарован. Он счел домик на углу двух улиц слишком жалким и тесным. И отказался даже переночевать там. Первым же поездом они вернулись в Париж. С тех пор он не позволил себе ни дня отдыха.

За несколько дней до его смерти я ему сказала: “Давай все продадим, продадим дом и отправимся к морю, отложи работу, брось эту книгу, и мы уедем”. Но он хотел завершить книгу, чтобы после его смерти у меня что-то осталось. Он мне все очень внятно объяснил. На “Ригодон” он потратил меньше двух лет и загнал себя, вчерне все было завершено, за день до смерти он написал последнюю страницу. Я думаю, он понимал, отдавал себе отчет, что надорвался, что после этого силы ему уже не восстановить, голова больше его не слушалась. Никто даже представить не может, как он работал. Над каждым словом или каждой фразой он иногда думал часами, переписывал заново, стирал, возвращался ко всему отрывку.

Издание в “Плеяде” задерживалось. А Селин так радовался, что еще при жизни, после Мальро и Монтерлана, вступит в этот Пантеон. Задержка его огорчала. “Если я правильно понял, в ваших планах меня опять отодвинули по меньшей мере на полгода! Но для меня полгода — это полная дряхлость и желание навсегда исчезнуть с этой сцены”.

30 июня 1961-го он завершил вторую редакцию “Ригодона”. Считал ли он книгу законченной? Тут мнения разделились. Еще в мае сам автор говорил одному журналисту, что вряд ли сумеет закончить роман раньше чем через два года. В самом “Ригодоне” он писал: “Когда появится это произведение, мне будет семьдесят лет”. Иначе говоря, он не надеялся опубликовать роман до 1964 года. К тому же текст носит следы явной незавершенности. Некоторые пассажи неоднократно повторяются. Повествование грешит очевидной непоследовательностью, непонятными скачками, сбоями. Скажем, по дороге в Аугсбург Селину сообщают, что ему еще предстоит сделать пересадку, чтобы попасть в Ульм. И сразу же поезд останавливается... в Ульме! Столь же фантастичен календарь развивающегося действия. От ноября с поразительной быстротой мы переходим к маю, затем к июню и дальше — к сентябрю. Но это не так важно. Главное — неровность стиля. Очевидно, что Селину-стилисту не хватило времени перечитать роман, отшлифовать его. Порой селиновский текст едва заметно пробуксовывает, появляются натяжки, наигрыш, отдельным фрагментам недостает естественности. В общем, “Ригодон” доказывает силу селиновского таланта методом от противного — роман далек от совершенства, но многие отрывки по уровню не уступают лучшим селиновским страницам.

Иначе говоря, Селин прекрасно сознавал, что все кончено, что дальше он уже не пойдет, он у последней черты, путешествие завершается. В “Ригодоне” уже не будет размаха предшествующих романов. Селин не расскажет там о своем пребывании на балтийском побережье, хотя раньше у него и было такое намерение, и тому есть многочисленные свидетельства на страницах книги: “Koрсор... но всему свое время, я вас сюда еще приведу...” Смерть была рядом, она подстерегала его, теряла терпение. А он не хотел заставлять ее ждать. К чему? В итоге он сократил свой роман. И смерть постоянно угадывается между строк...

Я сбиваюсь, скоро я вас потеряю, и предчувствие смущает меня, не знаю, смогу ли когда-нибудь закончить эту книгу... очень красивую, летопись деяний и подвигов, бывших важными двадцать... тридцать лет назад... ну, а сегодняшние дела?.. все мои сверстники ушли, за исключением нескольких слабаков, которые ничего не понимают, грызутся из-за ерунды, почесываются, перепрыгивают из газетенки в газетенку <...> у каждого из нас только одна жизнь, и это совсем немного, особенно для меня, в моем случае, ведь я ощущаю, как Парки подергивают нить, словно забавляясь... да! игрушка!