6 Марта в Париже скончалась Маргерит Детуш. В Зигмаринген до Селина весть о смерти матери не дошла. Никакие новости из Парижа сюда больше не просачивались.

Дриё Ла Рошель покончил жизнь самоубийством 16 марта. В свое время он ошибся. И проиграл. Теперь он выходил из игры. Без шума. С достоинством интеллигентного человека, пережившего крах иллюзий. Ничего общего с Зигмарингеном, где крысы лихорадочно метались, рвали друг друга, придумывали, как спасти шкуру, убежать с корабля, обо всем забыть, все отрицать... Здесь, на берегах Дуная, где одни готовили себе отступление в Швейцарию, другие в Испанию, а третьи намеревались укрыться в Австрии или даже в Южной Америке, никому и в голову бы не пришло, что Дриё может покончить с собой. Здесь каждый готовился сменить имя, предать собственную память, словно речь шла о том, чтобы скинуть пиджак или взять новый.

Селин стоял в стороне от этой панической лихорадки, он считал, что ему не от чего отрекаться и нечего забывать. 18 марта он получил свою датскую визу. 22 марта в 19 часов 30 минут сел в идущий на север поезд. Накануне он отнес Бебера к бакалейщику, которому тот полюбился. Но кот отверг позолоченную и сытную тюрьму в Баден-Вюртемберге. Утром в день их отъезда он выбил в лавке решетку и явился к своим хозяевам в гостиницу “Львы”. Бессмертный Бебер! Гоп — в сумку и в путь, в Данию, к новым селиновским приключениям или, если угодно, к новым катастрофам.

Люсьен Ребате пришел их проводить.

Когда опустилась ночь, мы сошлись на вокзальном перроне. Там были моя жена, Абель Боннар, Жако, Ла Виг, примирившийся после двенадцатой за зиму ссоры с другом Фердинандом, еще двое или трое близких людей. Семейство Детуш во главе с Люсетт, как всегда безупречной, невозмутимой, опытной, тащило на себе около двухсот килограммов багажа — несомненно, остатки славных селиновских чемоданов, которые теперь обшили парусиной и перевязали ремнями; с таким снаряжением можно было отправляться хоть в джунгли Бамболы-Брамагансы. До границы их сопровождал лихой парень, вроде бы санитар. Он должен был помогать при пересадках. Сама поездка рисовалась им тяжким странствием по разгромленной и полыхающей Германии. Селин прижимал к животу Бебера и буквально сиял. Конец бомбардировкам, покорному ожиданию харчей в глубине мышеловки. В его памяти мы вряд ли займем большое место. К перрону подъехал поезд, один из тех жалких поездов времен немецкой агонии, с паровозом на дровах. Мы крепко обнялись, погрузили скарб. В последний раз Фердинанд раскрывал свой невероятный паспорт, крутил им. Состав тронулся, словно “кукушка” из альбома Дюбу.

А мы оставались в адском горниле. Но никакой зависти не испытывали. Если нам и придется в этом горниле погибнуть, все-таки лучший, величайший среди нас будет спасен.

Итак, вечером 22 марта маленький поезд покинул Зигмаринген, глубокой ночью он добрался до предместий Ульма, который располагался в семидесяти километрах к северу. Вокзала больше не было, вместо него стояли какие-то сараи. Город-призрак лежал в развалинах, и его требовалось ранним утром пройти насквозь, чтобы на востоке найти новый сарай, новый поезд — на Аугсбург. Для Селина и его спутников начиналась безумная одиссея; они двигались на север, к Дании, к этой стране обетованной. Словно тени, отупев от усталости, они спасались от бомбежек, выбирались из сошедшего с рельсов поезда и пересаживались в другой, ехали мимо сумеречных пейзажей, через охваченные паникой города, мимо людей, сидевших по подвалам и ожидавших наихудшего — может, казаков, а может, смерти... Эти люди с ужасом вспоминали гитлеровскую мечту о великом рейхе, который просуществует тысячу лет.

Одиссеи бесконечны. Люсетт признается, что, как ей казалось, это путешествие продолжалось около месяца. В письме к своему другу доктору Камю Селин говорит о примерно трехнедельной экспедиции.

Люсетт посадила его (Бебера) в сумку. Там она держала его в течение восемнадцати дней и восемнадцати ночей, без питья, без еды, не выпуская по его делам. Он не шевелился, ни разу не мяукнул. Он понимал всю трагичность ситуации. Мы двадцать семь раз пересаживались с поезда на поезд. В дороге все сгорело или было потеряно, кроме кота. Тридцать семь километров мы прошагали пешком, от одной армии к другой, под более страшным, чем в 17 году, обстрелом.

По правде говоря, их путешествие продолжалось меньше пяти дней. 27 марта они уже были в Копенгагене. Но и пять дней могут походить на вечность. Пяти дней оказалось достаточно, чтобы из этого получился целый роман (”Ригодон”): столько было приключений, драм, потрясений. Пять дней способны всю жизнь порождать кошмары.

Селин был постоянным клиентом гостиницы “Англетер”. Перед войной он останавливался обычно именно там. Но теперь узнать его было невозможно. Ему пришлось вести длинные переговоры, объясняться по-английски, предъявлять бумаги, перечислять своих датских знакомых... Но в конце концов номер был получен.

Проспали они как убитые много часов, без сновидений, а на другой день прошлись по улицам. Дания еще находилась под немецкой оккупацией, но жизнь показалась им мирной. В лавках Копенгагена шла бойкая торговля.

Это изобилие было как сон, — вспоминает Люсетт, — мы вошли в магазин и увидели сыр, яйца, сливочное масло. Словно в истерике я начала смеяться, говоря себе: это же невозможно! Столько времени мы терпели страшную нужду... А здесь у меня вдруг возникла уверенность, что я могу спросить три килограмма масла, сотню яиц, все, что захочу. Но это же невозможно, так не бывает, это невозможно! Я смеялась от усталости, от перевозбуждения.

Во Франции суды с безукоризненным рвением продолжали свою работу. 19 апреля судебный следователь Зусман выдал ордер на арест Селина, обвиняемого по статьям 75 и 76 Уголовного кодекса в государственной измене. Теперь могло начаться официальное преследование. Все было ясно, перспективы четко обозначены: Селину грозил смертный приговор.

Война в Европе подходила к концу. 21 апреля французские войска вступили в Зигмаринген, в то время как русская армия находилась на подступах к Берлину. Только что от кровоизлияния в мозг скончался Рузвельт. 28 апреля итальянское движение Сопротивления торопливо казнило Муссолини. 30-го Гитлер покончил с собой в своем бункере. А вот Петен уцелел, 26 апреля его посадили под стражу в форт Монруж. 4 мая капитулировали немецкие оккупационные войска в Дании, и английская армия освободила страну. Наконец 8 мая фельдмаршал Кейтель подписал в Берлине заключительный акт о капитуляции Германии.

Итак, конец? Но правда только начинала выходить на свет. Миру открывался безумнейший беспредел холокоста...

Какое это имеет отношение к Селину? Да никакого, если не принимать в расчет влияние, которое писатель, пусть и стоящий в стороне от партий и политической жизни, оказывает на ход событий. Воздействовали или нет сочинения Селина на гитлеровскую политику? Конечно же нет. Но вопрос следует ставить иначе. Сочинения Селина сильно повлияли на французскую идеологию, подпитывали и развивали идеи антисемитизма, а значит, подталкивали к соглашательству с немцами. Это несомненно.

На Копенгаген опускалась осень. Кольцо вокруг Селина сжималось. Французская дипломатическая миссия в Дании получила анонимное письмо с сообщением о том, что писатель находится в городе. 1 октября глава миссии Ги де Жирар де Шарбонньер телеграммой известил об этом министра иностранных дел Жоржа Бидо. Он уже начинал проявлять рвение в преследовании “известного коллаборациониста”. Он запрашивал указания. Следовало ли официально потребовать экстрадиции Селина? От Бидо поступил ответ: еще 1 апреля был выдан ордер на арест Селина, предлагалось известить об этом датское правительство. Папка французской миссии пополнилась копиями обвинительных документов против Селина, в том числе изданием “Guignol’s band” и предисловием к “Безон сквозь годы” (хотя рассматривать два последних сочинения как улики было по меньшей мере смешно). В вину ему ставилось и то, что он являлся почетным членом Европейского клуба, а летом 1944-го бежал в Германию.

Наконец 23 ноября Бидо приказал Шарбонньеру добиться экстрадиции писателя. Дело Селина? По правде сказать, на него мало кто обратил внимание в тот момент, ведь 20 ноября начинался процесс над нацистскими преступниками в Нюрнберге, к которому отныне были прикованы взгляды всего мира...

1 декабря Сартр опубликовал в “Тан модерн” памфлет “Портрет антисемита”. Об авторе “Безделиц для погрома” он писал: “Если Селин смог поддерживать социалистические постулаты нацизма, значит, ему было заплачено”. Обвинение смехотворное, ложное, но оно характерно для той ситуации, когда среди интеллигенции царила огромная растерянность и она со страстью взялась отыскивать корни и движущие силы расистского безумия. Кстати, обвинение Сартра показывает, что Селин в буквальном смысле стал символом антисемитизма, а это явление необходимо было понять, разложить на составляющие, предупредить и наказать.

Была ли гибель Робера Деноэля напрямую связана с царившей во Франции атмосферой разоблачений и сведения счетов в рамках начавшейся чистки? Деноэль издавал антисемитские памфлеты Селина, а во время оккупации публиковал Ребате и многих других...

По окончании войны Деноэль несколько месяцев старался не высовываться. Селин в одном из писем вообще советовал ему уехать из Франции. Но тот готовился к суду — его издательство обвинялось в сотрудничестве с врагом. Конечно, в свое оправдание он мог сослаться на тот факт, что публиковал в годы оккупации Эльзу Триоле и Луи Арагона...

Тем вечером Робер Деноэль и Жанна Ловитон поехали в театр. Примерно около двадцати одного часа их машина “пежо 202” остановилась на углу бульвара Инвалидов и улицы Гренель — лопнула шина. И пока Робер Деноэль менял колесо, Жанна Ловитон направилась к ближайшему полицейскому участку, чтобы вызвать такси. Через несколько минут в ее присутствии в участке зазвонил телефон: убитого выстрелом в спину Робера Деноэля только что обнаружили на тротуаре. В кармане у жертвы осталось 12 тысяч франков. Так что вряд ли преступление было совершено в целях ограбления. Но как участники Сопротивления могли узнать, что автомобиль Деноэля остановится именно в том месте? Может, за ним наблюдали из другой машины? Маловероятно... Несколько судебных расследований не дали результата. Дело осталось нераскрытым.

Смерть Деноэля больно задела Селина. Между ними случались размолвки и трения на профессиональной почве, но издатель был его другом, товарищем, первым, кто в него поверил, кто его поддерживал и подбадривал на протяжении всех этих лет, кто ввел его в литературу. Деноэль был частью прошлого Селина, его памяти, а только ей писатель упорно сохранял верность. Деноэль был также ширмой, посредником между Селином и публикой... И в тот момент Селин решил, что, целясь в Деноэля, стремились поразить и его. Он считал, что следующей жертвой несомненно будет он. Два письма к Марии Канаваджиа того периода позволяют в полной мере понять всю степень его растерянности:

Ну вот, закрылась и эта могила... Одной больше... С этим несчастным погребено столько всего... так много всего... что замирает жизнь... она больше не трепещет... и сердце начинает биться снова уже в ином ритме... Бедняга Деноэль, эта его премия “Ренодо”, как жалко уже тогда мы оба выглядели... а потом у нас ловко увели Гонкуровскую премию <...> Вот так! котомка с бедой пополнилась еще одним очень горьким, очень тяжким грузом. А надо продолжать путь.

И во втором:

Только что получил ваше письмо, написанное после погребения. Голгофа воспоминаний ужасна и непреодолима. Началось с Гонкура. И пятнадцать лет спустя... Такая вот кривая... Такая вот смертельная кругосветка! Бедняга, судьба нагнала его, словно накрыв сачком... На похоронах вы должны были привлечь внимание зевак... И что думают люди? Ведь он был чрезвычайно известен в своем кругу. Не могу не думать об этом ужасе. Мне кажется, что я оставил во Франции двойника, с которого забавы ради сдирают кожу... то здесь, то там... медленное и лютое проклятие терзает меня — тоже забавы ради. Я же совсем беспомощен. Никого...

В Дании Селин доживал на свободе последние дни.

15 декабря газета “Самди-суар” распространила сообщение о том, что Селин находится в Дании, на следующий день информацию перепечатала датская “Политикен” под шапкой “Французский нацист скрывается в Копенгагене — речь идет о писателе Селине, бежавшем из Франции вместе с правительством Виши”. После чего события развивались очень быстро. В тот же день, 16 декабря, некий торговец газетами позвонил в сыскную полицию датской столицы: он опознал Селина в одном из своих постоянных покупателей... 17 декабря датский министр иностранных дел приказал арестовать Селина и его супругу...

20 декабря находившегося в камере Селина на английском языке известили о том, что Франция требует его экстрадиции. Он не согласился с содержавшимися в ноте обвинениями. 25 декабря он написал адвокату Торвальду Миккельсену письмо, больше похожее на призыв о помощи, в котором заявил, что никогда и ни на кого не работал... что он всего лишь писатель, и просил начать хлопоты о предоставлении ему статуса политического беженца. Все выдвинутые против него обвинения продиктованы ненавистью и жаждой мести. Выдать его Франции — значит обречь на пытки и смерть. В конце письма он просил заступиться за Люсетт:

Я так тревожусь за свою бедную жену, она-то в любом случае далека от всего этого. Прошу вас, умоляю побывать у нее и немного поддержать. Передайте ей, что я все время только о ней и думаю и живу одной надеждой вновь ее увидеть. Она не способна причинить зло, она великодушная и порядочная. Мы оба глубоко несчастны, что нас разъединили. <...> Попытайтесь, пожалуйста, рассеять этот ужасный кошмар. Я схожу с ума от страдания. Чувствую себя совершенно невиновным. Но прежде всего позаботьтесь о моей несчастной жене, попытайтесь передать мне известия от нее. Я так беспокоюсь.

Он, конечно, не знал, что Миккельсен находился тогда в Соединенных Штатах. В тот же день Селин обратился примерно в тех же выражениях к начальнику управления полиции Копенгагена с тем, чтобы тот попытался помешать его экстрадиции. 28 декабря этот полицейский чин, который с явной симпатией относился к писателю и его жене, направил в министерство юстиции дело Селина вместе с сопроводительной запиской, в которой обращал внимание на два существенных обстоятельства: во-первых, требование экстрадиции не содержало изложения конкретных действий, вменяемых писателю в вину, и во-вторых, и это самое главное, — подписанный 28 марта 1877 года между двумя странами договор об экстрадиции не распространялся на статьи 75 и 76 французского Уголовного кодекса. Короче говоря, он советовал запросить дополнительную информацию, прежде чем рассматривать вопрос о выдаче Селина.

Это письмо сыграло решающую роль. Оно побудило министра юстиции пересмотреть дело. Не будь письма, писателя могли бы выдать незамедлительно... Миккельсен, со своей стороны, тоже готовился к бою. Пока, правда, он следил за ходом дела издалека. Один из его помощников в Копенгагене обратился в министерство юстиции с просьбой предоставить писателю политическое убежище, подчеркнув при этом, что с экономической точки зрения доктор Детуш не станет обузой для датского государства.

Итак, дело Селина начиналось. Оно будет тянуться бесконечно долго, в нем будет много неясностей и мало конкретных улик. Французские власти будут проявлять ожесточенное упорство, и особенно Ги де Жирар де Шарбонньер, которого Селин просто возненавидит. И не без причины. Глава французской миссии действовал очень настойчиво и даже вызвал недовольство датских властей. К слову сказать, в послании к Леону Блюму, бывшему тогда премьер-министром и министром иностранных дел, он сам признавал, что превысил свои полномочия:

Действительно, в бесчисленных демаршах, предпринятых мною с этой целью (экстрадиция), я слишком давил на датские власти, хотя имевшиеся в моем распоряжении обвинительные документы не давали мне на то оснований.

Датские власти, в свою очередь, немыслимо затягивали дело, причем министерство юстиции довольно быстро заняло благоприятную для писателя позицию, тогда как министерство иностранных дел склонялось к его экстрадиции. А писатель между тем сидел в тюрьме, если прибегнуть к официальной терминологии, “оставаясь в распоряжении властей”. Он множество раз перебирался из блока для приговоренных к смерти в больничное отделение и обратно, здоровье его расшатывалось, дух слабел...

Спасла ли Дания Селина? Юрист Хельга Педерсен, бывшая министром юстиции с 1950 по 1953 год, вынесла этот вопрос в заголовок работы, которую она посвятила именно делу Селина. Да, Дания спасла Селина, это бесспорно, но какой ценой! Восемнадцать месяцев он провел в заключении. За что? Просто так. Ради прекрасных глаз Франции, в угоду общественному мнению... А потом понадобилось время на тысячу юридических формальностей. И конечно, на то, чтобы окончательно установить: выдавать Селина Дания не обязана, но при желании могла это сделать, а могла назначать бесчисленные встречи, межминистерские совещания, доказывая, что самое неотложное дело надо рассматривать без спешки; пусть человек подождет, пока решается его судьба, его жизнь, пусть гниет в камере, пусть страдает от дизентерии, пеллагры, головных болей (стоял вопрос о трепанации), пусть у него выпадают зубы и он весит уже меньше шестидесяти килограммов при росте метр восемьдесят...

Только 31 января 1946 года датский МИД наконец запросил у французских властей уточненийяотносительно предъявляемых писателю обвинений. На что французская миссия ответила нотой, настаивая на ускорении процедуры экстрадиции и повторив все те же обвинения общего характера: Селин — член Европейского клуба, автор “Guignol’s band” и “Безон сквозь годы”. Все это вызвало у датчан недоумение и подтвердило некомпетентность тех, кто расследовал дело Селина, — любые выступления писателя в коллаборационистской печати выглядели бы куда более убедительным поводом для обвинений, чем два его последних, совершенно аполитичных произведения.