§ 6. «Наша вера в нашу русскую самобытность» («русская идея» в творчестве Достоевского)

«Русская идея», взятая в полном объеме входящих в нее концептов, является узловым понятием миропонимания Достоевского, вбирающим в себя эсхатологические, историософские и политические, народоведческие и нравственно–психологические представления писателя – о всемирно–исторических судьбах человечества и судьбах христианства, о противоречиях европейской истории и своеобразии и смысле истории отечественной, о сущности взаимоотношений России и Запада, о характере русского народа и о специфике национального духа. Но одновременно это и одна из самых противоречивых и непроясненных идей Достоевского. Краеугольным камнем в разработке писателем «русской идеи» является положение о самобытном строе души русского человека, резко отличном от строя души человека западного, в чем Достоевский находил провиденциальный смысл. «NВ. Дух народа – усвоение всего общечеловеческого, – записывает он в 1880 г. – Позволительно думать, что природа или таинственная судьба, устроив так дух русский, устроила это с целью. С какою же?» (26, 211). Решение Достоевским этого вопроса, в основании которого лежит его понимание специфики национального духа, и составляет важнейший аспект «русской идеи» в интерпретации писателя.

В одной из глав «Дневника писателя» 1877 г. «Примирительная мечта вне науки» Достоевский задается вопросом: что делает русского человека русским? Этот вопрос возникает как поиск Достоевским точки опоры для преодоления расколов русской жизни (культурный слой / народная Россия, западничество / славянофильство и т. п.); для писателя это вопрос о всенациональном объединяющем начале, а в дальней перспективе – и о смысле и цели самого существования русской нации. Пафос этих страниц – открыть, сформулировать и указать специфический «русский элемент» национальной жизни, национального духа, который, с одной стороны, оказывается общим для всей русской нации, для каждого ее члена, вне зависимости от уровня развития, политических убеждений, религиозных верований, а с другой стороны, отличает русского человека, всех русских людей от западных народов. Ответ на этот вопрос Достоевский находит в самом общем понимании русским человеком конечной цели всемирно–исторического развития, точнее – в специфическом русском представлении о необходимом, должном разрешении мировых судеб человечества. Подводя итоги своим размышлениям, Достоевский утверждает, что «все у нас (русских.– Б. Т.), несмотря на всю разноголосицу, все же сходятся и сводятся к <...> одной окончательной общей мысли [о необходимости] общечеловеческого единения» и что «на степени такой живой и главнейшей потребности, этого чувства нет еще нигде ни в одном народе» (25, 20). Фактически Достоевский постулирует существование в национальной психике некоего априорно присущего каждому русскому человеку идеального представления, которое бессознательно лежит в основе, как бы в «подпочве» его конечных нравственных устремлений, задавая собою самое общее их направление. Это – представление о конечной цели исторического развития человечества как всемирной общечеловеческой гармонии и об особом характере этого окончательного устроения людей на земле.

Естественно, и русским человеком, в зависимости от его политических убеждений, культурного уровня, религиозных верований и т. д., могут даваться существенно различные решения вопроса о сущности итоговой всемирной гармонии, о путях ее достижения и проч. Но у Достоевского речь идет не о единстве тех или иных предлагаемых решений, тех или иных уже выработанных в русском духе формул общечеловеческого единения, тем более не о тех или иных намечаемых путях достижения всемирной гармонии, а исключительно о существовании в национальной психике идеального представления («на степени живой и главнейшей потребности») о необходимом, должном характере окончательного устроения людей на земле. Достоевский нацелен на то общее, что сохраняется в каждом таком идеальном представлении за вычетом всех дифференцирующих особенностей. Поэтому здесь точнее будет говорить даже не о «представлении» как таковом, а, скорее, о некоторых его (представления) устойчивых, повторяющихся сущностных характеристиках – как бы о его самой общей форме, или, лучше, о форме форм – универсальной национальной форме бесчисленного множества разнообразных вариаций, которые принимает в каждом отдельном случае в русском духе это идеальное представление. Иначе, о «издревле заданной формуле, в которую укладывается осознающая себя жизнь», по выражению Т. Манна .

Последняя определение обнажает определенное сходство отмеченного писателем феномена национальной психики (всеприсутствие устойчивых, повторяющихся самых общих форм идеальных представлений) с юнгианскими архетипами коллективного бессознательного, через «механизм» которых как бы материализуется» прикрепленность индивидуума к тому или иному человеческому сообществу (семья, нация, раса, человечество в целом). Эта аналогия удобна еще тем, что у Юнга коллективное бессознательное почти тождественно со стихией истории: архетипы – это своеобразный психический «осадок» многократно повторявшихся в прошлом жизненных ситуаций, проблем и переживаний. Иначе говоря, архетипы обусловлены отложившимся в особо глубоких пластах психики и генетически передающимся историческим опытом, в том числе и опытом национальной жизни. Но об определяющем влиянии на душу русского человека национальной истории многократно писал и Достоевский: «Главная же школа христианства, которую прошел он [народ], это – века бесчисленных и бесконечных страданий, им вынесенных в свою историю, когда он, оставленный всеми, попранный всеми, работающий на всех и на вся, оставался лишь с одним Христом–утешителем, которого и принял тогда в свою душу навеки и который за то спас от отчаяния его душу!» (26, 151). Это согласуется с тем, что устойчивые, повторяющиеся, «всеприсутствующие» в национальной психике характеристики идеального представления о должном разрешении окончательных судеб человечества поздний Достоевский расценивал как в высшей степени органичные для православного миропонимания и мироотношения. И поэтому «русская идея» мыслится им не только как национальная, но и как христианская.

Проведенный в диссертационном исследовании анализ позволил дать следующую обобщенную характеристику содержательной структуры понятия «русская идея» у Достоевского 1870–х гг. В «русской идее» последнего периода творчества писателя необходимо различать:

I. Задачу «спасения мира» (важнейший аспект: «русская идея» как глобальная задача);

II. Принципиальное понимание Достоевским «спасения мира» не как самосохранения, а как духовного обновления;

III. Убеждение, что решить эту задачу «спасения мира» может только Россия (это и есть «русская идея»). Причем здесь вычленяются два подуровня:

а) что решить задачу «спасения мира» должна именно нация, а не кто–либо иной;

б) что эта нация именно Россия;

IV. Сам «механизм» «спасения», то есть собственно «русскую идею»: как, каким образом может Россия спасти мир, осуществить его обновление.

Глобальная задача «спасения мира» обусловлена у Достоевского резко негативной оценкой итогов и тенденций всемирно–исторического развития человечества, в первую очередь западного, но не только (писатель равно болезненно переживает «химическое разложение», проявляющееся в жизни русского общества). Задача «спасения» выдвигается в контексте усиливающихся у писателя в 1870–е гг. апокалиптических настроений. Оценивая двухтысячелетний путь развития человечества в свете евангельских слов Христа: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14: 6), Достоевский отказывается видеть в истории, реальной западно–европейской истории в первую очередь, приближение к идеалу Христа. Данная откровением боговоплощения цель развития человечества именно в этом. В реальной же истории человечество движется, развивается, устремляясь к иным, ложным целям. Поэтому история, как она уже совершилась и в тенденциях ее развития, – это путь погибели. Вот почему «спасение мира» Достоевский понимает не как самосохранение (сохранение status quo чревато гибелью), а как духовное обновление.

Представление, что эту глобальную задачу призвана решить именно нация, обусловлено самобытным учением Достоевского о сущности этого явления всемирно–исторической жизни. По его мысли, нации и образуются, складываются исторически лишь для достижения такого рода универсальных целей. Только общая вера в призванность к делу «спасения» и становится импульсом к возникновению нации из «этнографического материала»; только общее «нравственное стремление» народа к такой цели и обусловливает становление, развитие нации, дает ей возможность и силы оказывать «огромное мировое влияние на судьбы человечества» (25, 17). Если же нация живет только для себя – она вне истории, убежден Достоевский, и само ее существование в мире не может быть долговечным.

Идея призванности к делу «спасения» именно России обусловлена у Достоевского целым комплексом представлений, важнейшими из которых являются:

1) то историческое обстоятельство, что после крушения в 1453 г. Византийской империи именно Россия, как ее преемница, становится единственной хранительницей Православия в мире; 2) рассмотренная выше специфика русского национального духа.

Каким же образом может Россия «спасти человечество»? Самый общий ответ, который дает здесь Достоевский: через грядущее «новое слово», которое она «скажет» миру. Грядущее «новое слово» – это ключевое и одновременно самое туманное понятие всей концепции писателя. Ясно только, что речь идет о будущем «синтезе» различных, с точки зрения Достоевского, противоположных и даже враждебных по отношению друг к другу европейских национальных идей; о их примирении в духе христианской любви и братства (а не правового регулирования, лишь ограничивающего национальный и личный эгоизм). Но будет ли это в буквальном смысле «слово» – вербальная идея, учение? Или это грядущее «новое слово» мыслится по аналогии с новозаветной заповедью Христа: «...как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга» (Ин. 13: 34), то есть предполагает личный пример, данный Россией миру, в деле жертвенной любви? Видимо, и так, и так. Грядущее «новое слово» и должно быть рождено опытом деятельной, жертвенной любви. Но его рождение («русская идея» именно как идея) еще впереди. В одной из предсмертных записей Достоевский говорит о «будущей, самостоятельной русской» идее, которая «у нас еще не родилась, а только чревата ею земля ужасно и в страшных муках готовится родить ее» (27, 76). С одной стороны, именно в этом состояла вера писателя – в предназначенность России рожденным ею «новым словом» обновить и спасти мир. А с другой стороны – в поиске, в выработке этого «нового слова» через напряженное всматривание и вдумывание в незавершенную русскую душу видел Достоевский высший смысл своего собственного творчества.