§ 2. Некоторые проблемы текстологии печатных текстов

Совершенно иные причины, нежели в случае с черновыми рукописными материалами, обусловливают необходимость рассматривать как специальный вопрос проблемы текстологии печатных произведений Достоевского, в той или иной мере содержащих религиозную проблематику. Одна из важнейших среди них – существование в XIX в. духовной цензуры, под которой в диссертации понимается не столько специальная цензура, осуществляемая св. Синодом, сколько вообще сугубо пристрастное внимание общей цензуры к произведениям, хотя бы частично затрагивающим религиозные вопросы, а также связанная с этим «предупредительная», имеющая место в процессе творчества самоцензура автора или «страховочная» цензура редакторов и издателей.

Вопрос этот чрезвычайно сложен, особенно когда по косвенным признакам исследователь имеет известные основания предположить факт автоцензуры (например, сравнивая черновую и беловую редакции, наборную рукопись, etc), но не располагает достаточными документальными свидетельствами, стопроцентно подтверждающими, что печатный вариант содержит нетворческие элементы, порожденные исключительно оглядкой на цензуру, которые однозначно должны быть расценены как порча аутентичного творческого текста. Ситуация усугубляется еще тем, что в истории литературы не однажды бывали случаи, когда цензурные опасения заставляли автора искать иные, приемлемые для цензуры решения, но этот поиск давал дополнительный импульс собственно творческому процессу, в результате чего возникал вариант, существенно превосходящий первоначальный по своему художественному или идейному значению. В этом случае само существование цензурной инстанции, подобно наличию соперника в шахматной партии, приводило в конечном результате к более глубокому, чем исходное бесцензурное, творческому решению. Таким образом, даже тогда, когда факт внешнего вмешательства в творческий процесс документально засвидетельствован, это далеко не всегда является достаточным основанием для текстолога ставить вопрос о необходимости возвращения к первоначальному варианту. Если же такой вопрос все–таки ставится, то он, естественно, должен решаться не формально–механически, а с учетом целого комплекса факторов, включая сравнительный анализ художественного значения первоначального (чернового) и окончательного (печатного) вариантов текста, который предположительно подвергся цензурному искажению. Приведу пример.

В первой и четвертой частях романа «Идиот», в речи Гани Иволгина, дважды возникает следующая выразительная формулировка: «Птицын семнадцати лет на улице спал, перочинными ножичками торговал и с копейки начал; теперь у него шестьдесят тысяч, да только после какой гимнастики! Вот эту–то я всю гимнастику и перескочу и прямо с капитала начну; чрез пятнадцать лет скажут: „Вот Иволгин, король Иудейский“» (8; 105); «Гаврила Ардалионович сердился, например, и на то, что Птицын не загадывает быть Ротшильдом <…>. „Коли уж ростовщик, так уж иди до конца, жми людей, чекань из них деньги, стань характером, стань королем иудейским!“» (8; 387). До сих пор не было обращено необходимого внимания на тот факт, что в набросках к роману оно многократно употребляется в ином, и более естественном, варианте: «<…> страшная тирада дяде о царе иудейском» (9; 183); «Тирада об царе иудейском» (9; 212); «<…> она с племянником о царе иудейском» (9; 214) и т. п. (всего 9 случаев), – в то время как романная формулировка «король иудейский» не встречается в подготовительных материалах ни разу.

Сугубое значение имеет то обстоятельство, что в черновиках формулировка «царь иудейский» продолжает употребляться и после того, как в опубликованной второй части «Идиота» уже прозвучало: «Вот Иволгин, король Иудейский». См., например, апрельские (1868) записи: «Ганя к Князю, и тут же говорит Птицын<у> о царе иудейском. <…> Князь у Гани. Пт<ицын> и царь иудейский. <…> На даче. Князь – тираду о царе иудейском» (9; 261). Однако повторное употребление выражения в опубликованной последней части романа опять дает вариант «король иудейский». При анализе этих материалов возникает твердое убеждение, что замена «царь иудейский» на «король иудейский» имеет очевидный цензурный характер. В чем же состоит значимый для цензуры нюанс, определяющий различие двух этих формулировок?

Выражение «царь Иудейский» имеет библейское происхождение. Это – одно из наименований Мессии, неоднократно примененное в Евангелиях к Христу. Замена в печатном тексте «Идиота» чернового «царь иудейский» на «король иудейский», бесспорно, ослабляет эти евангельские ассоциации.

Но еще важнее, каким содержанием наполнялась эта евангельская по происхождению формула в романе. «Король (царь) иудейский» сближен у Достоевского с Ротшильдом. Впервые Ротшильда новым царем иудейским назвал Г. Гейне в книге «К истории религии и философии в Германии». Перевод этой книги в 1864 г. публиковался в журнале братьев Достоевских «Эпоха». Показательно, что место, в котором у Гейне проведена параллель между Христом – Царем Иудейским, перед которым в последующие за Его пришествием века вынужден был преклониться языческий Рим, и Ротшильдом – новым царем иудейским, перед которым преклонился уже Рим христианский, – было изъято из журнальной публикации по требованию цензуры. Достоевский об этом, конечно же, помнил. Помнил он также и о том, что вслед за Гейне «царем иудейским» именовал Ротшильда А. И. Герцен в «Былом и думах», книге, также в России находившейся под запретом. Думается, что все эти обстоятельства в совокупности и предопределили появление в печатном тексте «Идиота» откровенно цензурного варианта «король иудейский».

Поскольку ни наборная рукопись, ни корректуры романа «Идиот» не сохранились, затруднительно установить, имеет ли замена «царя Иудейского» «королем» характер автоцензуры, или это следствие вмешательства в текст редакции «Русского вестника». Но одно бесспорно: Достоевскому был художественно необходим именно «царь Иудейский»; и писатель последовательно продолжает употреблять в рукописях именно эту формулировку, несмотря на уже закрепленный в печати иной вариант. Ему была нужна более определенная, более обязательная ассоциация с евангельским Христом, чем та, которую вызывал ослабленный цензурный вариант «король иудейский» (в значении «король биржи» – 9; 399). Высокая и трагическая евангельская формула «Царь иудейский», примененная к Ротшильду или к его тени в романе – Гане Иволгину, у Достоевского маркировала противоположное, враждебное христианству движение в духовной жизни человечества, приобретала антитетическое значение: лжехристос, антихрист. Контекст черновых набросков эту семантику всемерно усиливал. См.: «На будущее – расчет: буду банкиром, царем иудейским и буду всех держать под ногами в цепях. „Или властвовать тирански, или умереть за всех на кресте – вот что только и можно, по–моему, по моей натуре<…>“» (9; 180). Альтернатива обозначена вполне определенно: либо путь Христа – «умереть за всех на кресте», либо путь Ротшильда – «властвовать тирански», стать новым, противоположным «царем иудейским». В художественной системе романа (судя по черновикам) именно в этом значении Ганя, новоявленный «царь иудейский», мыслился как противоположность Мышкину – «князю Христу». Возможно также, ключ к этой загадочной формуле – «князь Христос», трижды употребленной в апрельских (1868) набросках, – можно попытаться найти именно с учетом так выстраиваемой писателем антитезы. См. соприкасающиеся в рукописи Достоевского записи: «Разговор с Птицыным о царе иудейском. / КНЯЗЬ ХРИСТОС» (9; 246).

Что следует из приведенных наблюдений? Прежде всего то, что в варианте «король Иудейский», с одной стороны, ослаблены собственно библейские ассоциации, с другой – разорвана связь с традиционным в европейской литературе середины XIX в. переосмыслением евангельского наименования Христа «Царь Иудейский» применительно к Дж. Ротшильду (Гейне, Герцен), то есть утрачены те смыслы, на основе которых этот образ, судя по черновикам, и должен был функционировать в художественной структуре романа. С другой стороны, анализ формулировки «король Иудейский» не обнаружил каких бы то ни было иных смыслов, делающих этот вариант художественно более предпочтительным, нежели «царь Иудейский», что единственно могло бы объяснить эту замену как момент развития творческого замысла. Таким образом, налицо признаки вмешательства в творческий процесс либо редакторской цензуры, либо самоцензуры, приведшей к порче авторского текста.

Значит ли это, что есть все условия для постановки вопроса о внесении редакторской правки в печатный текст «Идиота»? Нет. И самым веским контраргументом является тот факт, что, выпуская в 1874 г. роман отдельным изданием, сам Достоевский не сделал в нем этой правки, то есть фактически авторизовал существующий текст. Однако и этот контраргумент не является абсолютным. Сошлюсь на разительный пример – переиздание Достоевским в 1865 г. без каких–либо изменений «Записок из подполья», о цензурных злоключениях которых он сам писал брату: «Свиньи цензора, там, где я глумился над всем и иногда богохульствовал для виду, – то пропущено, а где из всего этого я вывел потребность веры и Христа – то запрещено»; «уж лучше было совсем не печатать предпоследней главы (самой главной, где самая–то мысль и высказывается), чем печатать так, как оно есть, то есть с надерганными фразами и противуреча самой себе» (28₂; 73). Таким образом, оказывается, что писатель не исправлял при переизданиях тексты своих произведений, подвергшиеся цензурному вмешательству, из чего вытекает, что последние прижизненные издания Достоевского не могут безоговорочно расцениваться как вполне аутентичные, не допускающие мотивированных редакторских исправлений. Следовательно, вопрос о «короле Иудейском» остается открытым.