3.6. Проблема утопического фанатизма69.

Нам неизвестны работы, специально посвященные исследованию утопического фанатизма. Наиболее близкой к данной теме является работа Э. Хоффера «Истинноверующий», в которой он исследовал психологию фанатических приверженцев религии, светской идеологии, членов массовых движений, сектантов и т.п. Его замечания имеют значение и для утопистов-фанатиков. Именно они, зачастую, и являются движущей силой утопических проектов. Их сознанию присущ накаленный оптимизм, трансформирующий утопию в утопический проект.

Хоффер писал: «Все массовые движения, как бы ни были различны их цели и доктрины, первых своих последователей находят среди людей одного определенного склада и привлекают к себе людей одинакового образа мысли». Зафиксировав факт, что «в начале всех массовых движений среди их участников преобладают неудовлетворенные жизнью люди», автор кладет в основу своего исследования две гипотезы: «1) неудовлетворенность эта сама по себе порождает большинство характерных черт истинноверующего <…> 2) действительно эффективный метод обращения в веру состоит в основном в том, чтобы развить и укрепить склонности и реакции, свойственные неудовлетворенному сознанию».

Исследовательский подход Хоффера несет на себе печать североамериканского индивидуализма и культа успеха, самореализации, а также взглядов А. Шопенгауэра, Ф. Ницше, и, возможно, психологии А. Адлера. Это выражается в том, что указанная неудовлетворенность, по его мнению, имеет корни в личной несостоятельности субъекта, иных вариантов он не рассматривает. Безусловно, это грубое упрощение, однако указанный Хоффером феномен действительно часто имеет место. Поэтому мы фиксируем, что все сказанное далее будет иметь силу только для невротического утопического сознания, для которого вера в утопию является, по терминологии А. Адлера, жизненной ложью.

Приверженность утопической вере в таком случае является бегством от собственной обанкротившейся индивидуальности, стремлением реабилитировать свою самооценку посредством самообольщения вымышленной Я-концепцией, мифом о самом себе как подвижнике, аскете, борце с мировым злом, кандидатом во спасение и т.п. Гложущее человека тревожное ощущение собственной несостоятельности заставляет человека придираться и выискивать недостатки во внешнем мире.

Однако, замечал Хоффер, «чтобы неудовлетворенность превратилась в отрицание, должны существовать и другие факторы. Один из них - ощущение собственной силы». Именно этот фактор применительно к процессу трансформации утопии в утопический проект был назван нами оптимизмом. Для достижения успеха утопического проекта, согласно Хофферу, «необходимо разжечь и раздуть страстную надежду»⁷⁰. Он описывает феноменологию оптимизма: «Для того, чтобы броситься с головой в предприятие, связанное с большими переменами, люди должны быть крайне неудовлетворенными, не очень бедными и иметь такое чувство, что, обладая могучей доктриной, непогрешимым вождем или новыми методами, они получают доступ к источнику всесокрушающей силы. Одновременно они должны иметь преувеличенное представление о возможностях и перспективах будущего». Он фиксирует качество, названное Е.Л. Чертковой априоризмом, которое является хорошей почвой для расцвета оптимизма: «они должны быть совершенно несведущими в трудностях, связанных с их предприятием. Опыт в этом случае – помеха».

Хоффер рассуждает о мотивации участника массового движения низового уровня: «Существует коренная разница между соблазном массового движения и соблазном практической деятельности. Практическая деятельность дает людям возможность продвижения - соблазн ее большей частью исходит из личных интересов. Массовое движение, в частности в фазе его подъема, привлекает не тех, кто хочет продвинуть свое нежно любимое «я», а тех, кто старается освободиться от своего нежеланного «я». Массовое движение привлекает и удерживает последователей не тем, что оно удовлетворяет желание самопродвижения, а тем, что оно может дать удовлетворение страсти к самоотверженности… Люди, смотрящие на свою жизнь как на непоправимо испорченную, не могут найти достойной для себя цели в самопродвижении. Перспектива личной карьеры не может вызвать у них ни мощного усилия, ни веры, ни твердых убеждений… Искреннейшее стремление таких людей - это стремление к новой жизни, к возрождению или, если этого нет, к возможности приобретения новой основы для гордости, уверенности, надежды, целеустремленности, чувства собственного достоинства - путем отождествления себя с каким-нибудь «священным делом»: активное массовое движение и дает им обе эти возможности… Вера в «священное дело» частично заменяет утраченную нами веру в самих себя»⁷¹. Для истинноверующего встреча со своим исковерканным «я» страшнее встречи со смертью: «мы никогда так быстро и далеко не бежим, чем тогда, когда бежим от самих себя»^72,73,74.

Таким образом, мотивацией вступления в массовое движение частично является стремление реанимировать свою самооценку. «Чем меньше у человека оснований говорить о своем собственном превосходстве, тем больше он готов утверждать, что превосходством обладает его страна, его религия, его раса или его «священное дело»»⁷⁵.

Не имея возможности получить удовлетворение в самореализации, человек ищет источники удовлетворения вовне: «Своими собственными делами человек больше занимается тогда, когда они имеют смысл; в противном случае он бросает свои бессмысленные дела и лезет в чужие… Горячее убеждение в том, что мы имеем священную обязанность перед другими, часто только способ спасения нашего утопающего «я» <...> Отнимите от нас эти «священные обязанности», и наши жизни становятся ничтожными и бессмысленными».

Самоотверженность истинноверующего создает ему плацдарм для морального контрнаступления на мир, у него развивается гордыня и обличительный пафос. Хоффер пишет: «Нет сомнения, что, меняя эгоцентрическую жизнь на самоотверженную, мы невероятно выигрываем в смысле почета и уважения. Тщеславие самоотверженных… безгранично <…> Акт самоотречения, по-видимому, дает нам право относиться сурово и беспощадно к другим людям. Преобладает почему-то мнение, что истинноверующий, особенно религиозный человек, - личность смиренная. На самом деле самоотречение и самоунижение порождают гордость и надменность <…> Каждый, кто не принадлежит к его вере, порочен; кто не желает слушать его, обречен на гибель».

Хоффер затрагивает экзистенциальный аспект мотивации истинноверующего: «Когда наши личные интересы, наши планы на будущее перестают нам казаться стоящими того, чтобы жить ради них, мы начинаем остро нуждаться в чем-то таком, что лежит вне нас и ради чего стоило бы жить. Все формы приобщения к массовому движению: посвящение, преданность, верность, самоотверженность, по сути дела, - отчаянное цепляние за то, что может придать цену и значение нашей опустошенной и обанкротившейся жизни <…> Уверенности в том, что мы обрели нечто такое, ради чего стоит жить, не может быть, если мы не готовы за это отдать свою жизнь»⁷⁶.

Хоффер перечисляет те категории неудовлетворенных, в среде которых создаются наиболее благоприятные условия для появления истинноверующих: бедняки; неудачники (не нашедшие своего места в жизни); изгнанники; меньшинства; подростки; честолюбцы (стоящие или перед непреодолимыми препятствиями, или перед неограниченными возможностями); одержимые пороками и навязчивыми идеями; импотенты (физические или умственные); эгоисты; скучающие; грешники. Хоффер отмечает, что: «бедность в сочетании с творческим даром, обыкновенно, свободна от чувства неудовлетворенности… по мере угасания творческих сил у личности наблюдается резко выраженная склонность присоединить себя к массовому движению»⁷⁷. В подобной ситуации человек легко отказывается от свободы: «Если человек лишен талантов сделать что-нибудь для себя, то свобода для него - угнетающее бремя. К чему свобода выбора, если он ни на что не способен?». Это и есть «бегство от свободы» по Э. Фромму. Хоффер пишет, что типичным приверженцем священного дела становится «одинокий человек без своего коллектива, с которым он слился, в котором растворился и тем самым замаскировал мелочность, убожество и ничтожность собственного существования: там, где массовое движение находит семейные, племенные и тому подобные устои в состоянии упадка и разложения, там оно собирает богатый урожай». Более того, во имя священного дела приверженец неизбежно должен разрывать былые социальные связи⁷⁸.

Другим кандидатом в истинноверующего является крайний эгоист: «Чем человек эгоистичнее, тем острее переживает он разочарования. Именно поэтому крайние эгоисты обычно бывают наиболее убедительными поборниками самоотверженности». Истинноверующими легко становятся и скучающие: «Нет, пожалуй, лучшего показателя того, что общество созрело для массового движения, чем распространение безысходной скуки… Когда люди скучают, это значит, что они надоели сами себе»^79,80. Грешники также бегут от себя в священное дело: «Злое замечание о том, что патриотизм - это последнее прибежище для негодяя, имеет и менее отрицательное значение. Горячий патриотизм, как и религиозный и революционный энтузиазм, часто служит прибежищем от угрызений совести… Методика массового движения направлена на то, чтобы вызвать у своих приверженцев настроение и состояние кающегося преступника… Исповедоваться и раскаиваться - значит сбрасывать с себя свою особенность… Человек, практикующий самоотречение, как бы сбрасывает с себя твердую скорлупу, отделяющую его от других, чтобы соединиться с ними».

Идеалы, существующие в сознании истинноверующего, обесценивают для него настоящее. Настоящее есть лишь тени на стене из платоновского мифа о пещере. Хоффер пишет: «Невыполнимость многих целей, которые ставит себе массовое движение, тоже является частью похода против настоящего. Ведь все, что практически возможно и выполнимо, есть часть настоящего. И предлагать что-нибудь практически выполнимое - значит обещать что-то в настоящем, т. е. примирять нас с ним»⁸¹. И действительно, можно наблюдать, что часто человек не столько любит идеал в будущем, сколько ненавидит настоящее. Это выражается в мелочной придирчивости, критиканстве, не сопровождающимися деятельностью по разработке альтернативного проекта.

Хоффер видит в фанатической вере, прежде всего, самообман, продиктованный желанием верить: «Отказ принимать самих себя такими, какие мы есть на деле, развивает в нас отвращение к фактам и к холодной логике. Для неудовлетворенных нет надежды в существующем и возможном <…> Они сами как бы напрашиваются быть обманутыми <…> Удивительно в доверчивости то, что она часто соединена со склонностью к актерству <…> Нежелание или неумение видеть вещи такими, какими есть, способствует легковерию и шарлатанству»⁸².

Радикализм притязаний сторонников утопического проекта Хоффер интерпретирует так: «Неудачники в повседневных делах обычно тянутся за невозможным - это способ маскировать свою неполноценность, ибо когда мы терпим неудачу при попытке достичь возможного, то вина только наша, но когда терпим неудачу с невозможным, мы ее можем отнести на счет сложности и трудности задачи. При попытке достичь невозможного меньше шансов дискредитировать себя, чем при попытке достичь возможного»⁸³. Онтоутопический идеал можно понимать как фиктивную цель, стремление к которой, в отличие от реалистичных целей, гарантирует личностную самооценку от крушения. Стремление к невозможному мало к чему обязывает, зато дает санкцию на героические жесты и патетические фразы. Пользуясь фрейдистским языком, можно сказать, что утопическое сознание имеет сходство с сознанием инфантильным: «принцип реальности» и чувство ответственности в нем не пришли на смену «принципу удовольствия».

Как мы уже говорили, часто само содержание идеала (помимо фактора культурной среды) определяет приверженность человека данному конкретному утопическому проекту. Однако приверженность утопическому проекту вообще имеет психологические причины. Поэтому «фанатик далеко не так принципиален, как принято считать. Он посвящает себя делу не в силу веры в его справедливость, а из собственной крайней нужды за что-нибудь держаться… Но фанатику совсем не трудно внезапно переметнуться от одного «священного дела» к другому. Его страстная привязанность более значительна, чем содержание самого дела». Часто человек упрямо придерживается идеала вопреки сомнениям потому, что отказ от него или его замена другим идеалом воспринимаются им как экзистенциальное поражение и ведут к краху самооценки⁸⁴. Человек, который однажды сознательно принимает сомнительное или невероятное как достоверное, делает это вопреки голосу разума. Но «кто не верит самому себе, всегда лжёт»⁸⁵. Смутно ощущая эту самоизмену, человек склонен преподнести её как свою заслугу, как похвальный оптимизм, как добродетельную веру, как знак божьей благодати. Встав на этот путь, он приучается за истинное принимать желаемое. Столкновение же с иным мнением грозит возвратить его к себе-настоящему, и потому переживается им как вызов, требующий агрессивной психологической защиты. Эту функцию защиты и выполняет фанатизм.

В завершение параграфа подчеркнем еще раз, что ограниченность подхода Хоффера заключается в том, что он рассматривает в основном лишь субъективные причины неудовлетворенности личности. В таком случае действительно могут развиваться невротические формы утопического сознания. Однако в мире достаточно и объективных причин для неудовлетворенности, и не всякое утопическое сознание является невротичным.