Звонок «Третьего»

Позвонили они 31 мая сначала по телефону приемной Агентства, который был указан в газетном объявлении о вознаграждении за информацию о похищенных детях.

ОШИБКА

Поскольку в АЖУРе никто не верил в то, что позвонят «сами», секретаря приемной никто специально не инструктировал, как разговаривать с похитителями. (Позднее это неверие подведет и Константинова.)

К счастью, секретарь Агентства – профессионал и всегда и сразу понимает, кого действительно надо срочно соединить с руководством, кого – адресовать к репортерам, а кому попросту посоветовать обратиться за помощью в другие инстанции. Вот и на этот раз, несмотря на настоятельное требование говорить «только с Константиновым», абонент‑аноним получил вежливый отпор: либо вы называете тему предстоящего разговора с директором Агентства, либо… «Назовите хотя бы ключевое слово беседы», – сказала секретарь. И звонивший, наконец, произнес: «Ключевое слово – „дети“».

Об этом разговоре секретарь Агентства сразу доложила Константинову: люди, у которых есть информация о детях, будут перезванивать в пять часов вечера.

Но на семнадцать часов у Константинова было плановое мероприятие – участие в форуме журналистов Северо‑Запада России «Сезам», где он вручал приз победителю одной из номинаций. Как быть? Решили, что на церемонию директор АЖУРа пойдет с мобильным телефоном дежурных репортеров, и, если «те» перезвонят в Агентство, секретарь передаст им номер этого телефона для связи с Константиновым.

…На фестивале «Сезам» помимо лучших журналистов Северо‑Запада было много именитых гостей: декан журфака профессор Шишкина, полпред президента России господин Клебанов… Было много приветствий, речей, музыки, шума, гама… И вот среди этого шума Константинов, спускаясь со сцены, вдруг ощущает, что рядом что‑то начинает противно и незнакомо пощелкивать, причем было похоже, что… в его же собственном кармане. Это походило на металлический звук – «цак‑цак‑цак!». Потом звук смолкает. Константинов автоматически лезет в карман и извлекает репортерскую трубку АЖУРа (вот почему звук был незнакомый) с непринятым вызовом на дисплее. Через несколько секунд снова – «цак‑цак‑цак!». И Константинов недоуменно нажимает на клавишу.

« – Алло, Андрей?

– Андрей.

– Я по поводу детей».

ОШИБКА

И здесь Константинова подводит его постоянный плотный график работы, обязательное участие в многочисленных общественных мероприятиях и абсолютная неготовность к тому, что кто‑то позвонит по поводу детей, тем более – сами похитители. Поэтому под грохот музыки и ор зала, стараясь говорить как можно тише, он произносит:

«Слушайте, извините, пожалуйста, вы не могли бы перезвонить через полчаса, я – на мероприятии…»

Этот звонок из‑за интуитивной оттяжки Константинова мог оказаться последним. И даже роковым. Но звонивший, к счастью, не бросил трубку, а достаточно твердым голосом произнес:

« – Нет! Значит, так. Дети – у нас. Нам нужен „лимон“. В милицию не обращайтесь, потому что будут проблемы. Мы готовы предоставить доказательства, что дети у нас. Если вы готовы разговаривать…»

Константинов потом вспоминал, что просто опешил от услышанного. Рядом, в метре от него, сидели полпред президента России, другие известные люди, а ему в трубку кто‑то говорит про похищенных детей, про выкуп, и что этот «кто‑то» – скорее всего – преступник. И Константинов, прикрывая телефон рукой, делает почти невозможные усилия, чтобы выбраться сквозь тесные ряды кресел вон из зала. Наконец, это ему удается и он оказывается в холле.

« – Как мне вас называть?

– „Третий“.

– Очень приятно…

– …Послушайте… Дети – у нас. Нужен „лимон“… – снова повторяет свою информацию абонент.

– Перезвоните мне завтра.

– Хорошо, я завтра позвоню в три».

То есть завтра, понимает Константинов, «Третий» будет звонить в три часа дня.

…В тот момент его сразу «зацепил» голос звонившего. У него (как, впрочем, потом и еще у нескольких человек, говоривших по телефону с «Третьим») сразу возникло ощущение, что его абонент – человек, который либо в прошлом носил погоны, либо носит сейчас. Скорее всего, подумал Константинов, это – петербуржец, который много лет прожил в нашем городе, потому что у него отсутствовали характерные диалектные отличия. Однако в речи была особая интонационность, присущая служивым людям. «Я сам – офицер запаса, – говорит Константинов, – и эту особую привычку построения фразы улавливаю сразу. Стилистика беседы была нейтральной, он не употреблял каких‑то особых жаргонных выражений, но вот эта его интонационность…»

Не успел Константинов додумать мысль об особенностях речи людей в погонах, как похожая интонационность прозвучала снова, но уже в другом телефонном звонке и на другую – личную трубку Константинова.

Это был особенный абонент – начальник ГУВД Санкт‑Петербурга и Ленинградской области, генерал‑лейтенант милиции Владислав Пиотровский. И звонил он, естественно, не по «делу Бородулиных», а по поводу ухудшившихся их с Константиновым взаимоотношений после городского марша несогласных. (На этом марше от рук милиции пострадали несколько журналистов, работавших на репортажах, профессиональное сообщество городских СМИ во главе с председателем Союза журналистов Санкт‑Петербурга и Ленобласти Андреем Константиновым, естественно, требовало официальных извинений, но их не поступало…) У Константинова в голове еще был звонок от потенциальных похитителей, а тут: «Андрей, ну послушай, у нас ведь всегда были нормальные отношения. Ну что ты нагнетаешь обстановку?» – «Да ничего я не нагнетаю. Ты сам пойми…»

В какой‑то момент Константинов почти решается: а может, взять сейчас и, чтобы разрядить конфликт, рассказать все Владиславу? Ведь они ищут, должно быть, похитителей, а я только что, похоже, был с ними на связи…

ОШИБКА или БЕЗОШИБОЧНО?

Но признаний этих со стороны Константинова не последовало. Пока он размышлял, разговор с главным милиционеромдвух субъектов Федерации набирал эмоциональные обороты: никто не хотел уступать, оба говорили на повышенных тонах, искры летели во все стороны.

«Да не буду я ему ничего говорить! – решает Константинов. – Ведь я сам еще ни в чем не уверен. Вот скажу я сейчас, что мне звонили похитители, а потом окажется, что это дядя Петя какой‑нибудь обдолбавшийся или оппившийся развлекается, и сам же себя выставлю этаким дурачком…»

Константинов и спустя время не может определить – был ли он прав в тот момент или совершил ошибку. Это лишний раз говорит о том, что в жизни бывают абсолютно неоднозначные ситуации. А стоять перед выбором – самая трудная жизненная история.