Глава 4. Личность в богеме: сценарии взаимодействия

История богем дает множество примеров ярких личностей, качественные черты которых необычны, резко отличаясь от мифологем личностей-героев в официальной идеологии, в общественной и научной деятельности. Вопросы, которые представляются очевидными при попытках понять столь странный тип «богемной личности» можно сформулировать так:

- является ли богема системой стихийно развивающей личность стимулов, или она способна лишь трансформировать уже сложившуюся вне всякой богемной среды личность?

- возможны ли, пусть даже очень редкие случаи полного складывания яркой, признаваемой всеми личности именно в богеме, начиная с раннего детства?

- верно ли, что сформированная при явном участии богемных ценностей личность всегда слабосоциальна и принципиально девиативна, как и сама богема?

- при каких условиях такой «богемный персоногенез» способствует или тормозит вторичную социализацию, или, пользуясь термином Г.Оллпорта, функциональную автономию?¹⁷⁵

Авторам, к сожалению, не известны попытки ответов на такие вопросы не только в научной, но и в художественной и в научно-популярной литературе. Уже в силу этого осмысление таких вопросов должно подразумевать необходимые этапы выбора базовой модели личности, выделении этапов и дескрипторов в рамках такой модели, собственно личностной динамики и, наконец, поиск соответствующих стимулов и антистимулов этой динамики в богемах.

Разумеется, для подробного изложения как сложившихся интеллектуальных традиций, так и собственно авторских представлений о природе личности, требовалось бы отдельное исследование. Вместе с тем, обойтись вовсе без описания принимаемой модели природы личности в вопросе о трансформациях ее в богеме невозможно. Приведем поэтому лишь базовые положения такой принимаемой модели без особенных комментариев.

1. Представляются практически бесперспективными часто встречающиеся попытки дефинирования природы личности через описание так называемой «природы человека». Последняя настолько явно демонстрирует признаки эпифеноменальности и сингулярности, что понять природу человека, не имея других разумных объектов для сравнения, - значит, еще раз ставить вопрос о природе Истины, заведомо не обладая ею, признавая невозможность такого обладания. В лучшем случае, можно уверенно говорить, что некоторые люди явно обладают личностью.

2. Личность, тем не менее, существует, и вполне представимы социологические и психологические методы, позволяющие уверенно констатировать такое существование.

3. Личность не может быть полностью определена ни через меру социальной активности человека (марксизм), ни через «сублимацию бессознательного» (фрейдизм), ни через шелдоновскую корреляцию темперамента и телосложения, ни через виндельбандовские «номотетические универсалии», ни через оллпортовские «трайты» и «проприум», ни через «центральный регион» К.Левина и вообще годологические модели, ни даже через то, что может уловить сеть Q-техники А.Маслоу, ни через измерение биосферы А. Ангьяла, ни через целостность «организма» К.Гольдштейна, ни через лонгитюды Г.Меррея и т.д.¹⁷⁶ Реальность всех этих феноменов несомненна для авторов, - равным образом, как и возможность ситуации, когда они даны лишь латентно, но личность при этом существует.

4. Личность структурирована; общие черты такой структуры даны на приводимой ниже схеме. Своеобразными «границами личности» являются механизмы дальней памяти и физиологии мозга. Все эти четыре глобальные компонента человека (физиология тела, физиология мозга, внеличностные механизмы психики и личность) находятся в сложной корреляции, гомеостазное состояние которой чаще всего, но далеко не всегда, определяется адаптацией к среде. Но успешность такой адаптации вовсе не является исчерпывающим критерием личности. Духовные коммуникации между людьми, сны, страсти, движение тонатологических основ человека, созерцание, - все это показывает, что жизнь личности вовсе не всегда опосредована интересами выживания и простого приспособления к биологической и социальной среде.

Рисунок 11. Структура личности («Шляпа»)

Данная схема отражает исходные авторские представления о структуре личности и основных факторах, очевидно, влияющих на бытие такой пластичной и сложной структуры.

Стержнем такой структуры выступает упоминавшийся экзистенциал (знак «Эк» на схеме) и функционально-деятельностная ориентация и всей психики, и личности в результате оформившегося еще в процессе изначального антропогенеза мощного влечения к психологической защите как психическому аналогу инстинкта выживания путем социализации, интериоризации социально данной необходимости имиджей.

На каждом энергетическом уровне структуры личности (на схеме А, В, С, Д, Е) такой экзистенциал выступает своеобразным «генератором» поведенческого поля, на факт которого указывал еще К.Левин¹⁷⁷, которое провоцирует метасистему несоциальных и девиантных, отклоняющихся действий, ценностей, потребностей и квазипотребностей¹⁷⁸ и т.д. (на схеме - область, прилегающая к экзистенциалу, знак nS «несоциальное») на каждом уровне структуры личности.

Таким образом, вся приведенная на схеме структура как бы вращается (знак «Д»), рождая центробежный момент, упоминавшуюся «внешнюю» ориентацию на действие, имеющую свою специфику на каждом уровне. Причем неизбежны межуровневые связи (знак «1» на схеме), посредством которых гипотетический «момент движения» от экзистенциала, момент психической защиты должен передаваться от уровня к уровню, первоначально плавно, а на высших уровнях — скачками, меняя формы такой защиты.

На «выходном» уровне, уровне готовности к выполнению групповой роли (знак «Jm» на схеме) роль экзистенциала минимальна, поскольку сам имидж, оформляющийся именно тут, выражает единство группового и индивидуального опыта психологической защиты, опосредованного социальными целями человека и ситуацией. Естественно, общая логика схемы подразумевает зависимость — чем «ближе» уровень организации личности к подсознанию, дальней памяти, тем ниже роль чисто социальных ориентиров (знак «Р» на схеме обозначает область подсознания, линия «х-у» — описанную З.Фрейдом область вытесненного сознания¹⁷⁹.

Разумеется, дело сильно осложняется тем, что процессы формирования личноститиосредованы микросредой человека (знак «М» на схеме) и общедетерминирующими воздействиями микросреды, что часто переплетены самым затейливым образом. ¹⁸⁰

Остается лишь выделить, хотя бы в самом общем виде, специфику каждого из уровней организации личности. Подчеркнем еще раз, что они различаются энергетикой, степенью управляемости (или долей так

называемых рефлектороно-личностных ориентаций), частотой апелляций к дальней памяти, интуиции и т.д.

Уровень А. Будем понимать под таким шифром уровень социального обоснования поведения человека. Отличается высокой ролью рационально-понятийного «тракта» (психологические социальное планирование, знаково-семантическая подсистема, выработанные предубеждения, непосредственная шифровка имиджей, транскоммуникационные феномены и т.д.).

Уровень В. Уровень бытия личностно-деятельной ориентации (или, пользуясь термином польских социологов, «стиля жизни»). В нем как бы обобщаются, системно связываются процессы, идущие на предыдущих уровнях. Своеобразным нормативно-ценностным «центром» такого уровня должна являться картина целей, ради которой человек готов действовать реально. Как уже отмечалось, возможны несколько ориентации (или «стилей жизни») — прагматическая, гедонистическая, дионисийская, ригористическая и т.д. Уровни А и В можно объединить в известном термине «социальная Я-система».

Уровень С. Назовем его уровнем выбора предубеждений. На таком уровне происходит сложнейшее согласование неуправляемых, автоматизированных, стремящихся к гомеостазе психических процессов с социальным «Я». Центром такого уровня являются движения воли, о чем речь пойдет ниже. Будем называть такой уровень «витальным Я» человека.

Уровень Д. Описание такого уровня наиболее затруднительно, поскольку именно тут формируются фобии, комплексы, востребуемые лишь интуитивно цепи ассоциативного разгона, и т.д. Другими словами, здесь хранится и самоорганизуется доволевая экзистенциональная информация. Она выражает сам исходный принцип жизни высших уровней - боязнь и необходимость самопознания одновременно, фундаментальность страха себя как скрытую и формализуемую, на других уровнях в десятках форм основу бытия личности.

Коммуникации и структурирование комплексов, страхов и фобий экзистенционального уровня чаще всего неосознанны и даны в мире самосознания личности лишь в несоциальных формах - в сновидениях, страстях и т.д.¹⁸¹

Уровень Е. Назовем его условно - рефлекторным уровнем личности, где происходит отождествление, идентификация собственно физиологических и психических реакций, например, посредством упоминавшейся иррадиации.

5. Далеко не вся духовная жизнь человека описывается понятием личности. В этой жизни есть довольно много феноменов, почти не связанных с поведенческим выбором. Многие «социальные рефлексы», в духе У. Мак-Даугалла, устойчивые привычки, «неосознанные подражательные действия», предельно аффективные поступки весьма слабо характеризуют личность, разве что по их «доле» в сумме поведенческих актов. Может быть, действительно, для их обозначения имеет смысл вводить термин «первично-животная» духовная жизнь. Кроме того, для объяснения такой жизни представляется перспективным использование понятия «прессов» Г.Мирреи. Под ними понимается такие черты среды, которые прямо провоцируют или затрудняют бытие личности (например, картинки аппетитной еды на телеэкране являются отрицательным «прессом» для голодного человека, занимающегося духовной работой)¹⁸².

Иными словами, личность – возможный , но не абсолютно необходимый этап движения разума, характеризующийся умением готовить и делать поведенческий выбор в пользу все более сложной духовной деятельности при условии присутствия образа Другого, и духовной коммуникации с ним уже в самом акте выбора.

В связи с принятым правилом избегания обширных комментариев авторской позиции в вопросе о природе личности, п.5 нуждается, видимо, просто в чуть более эмоциональном описании.

По современным представлениям, разум, что бы он из себя не представлял, существует на планете уже 5 млн. лет¹⁸³, если не раньше¹⁸⁴. Как и любой феномен движения биосферы, такой разум должен показывать в своем движении бифуркационные точки, скачкообразные, взрывные процессы фазового перехода к новому качеству. Принципиальные неопределенности, таким образом, связаны лишь с происхождением самого разума (что, до известной степени снижается удивительным сходством геномов человека и приматов), - и тем, что считать бифуркацией уже в движении самого разума. Несомненно, что первой из таких бифуркаций было оформление в психике экзистенциала. В данном случает он трактуется не в духе современной экзистенциальной психологии, М.Босса и Л.Бинсвангера¹⁸⁵, а как наиболее древний участок психики, генерирующий, независимо от воли человека, и степени его рефлексивности, самую мощную из доступных человеку эмоций: ужас, неопредмеченный страх разума перед собственной уникальностью, своей непохожестью и несводимостью к чему бы то ни было - даже к самому себе.

6. Личность, таким образом, не может быть сведена к «системе черт» (трейт), как это не раз постулировалось в психологии Шелдона, Кречмера, Айзенка, Стефенсона; понимание личности как метасистемы сложных физиологических процессов, причем запускаемых не менее таинственным «драйвом», вообще не может быть особенно глубоким. Для авторов более важным является факт эмоционально-когнитичных атрибутов жизни человека.

Личность, в тех случаях, когда она действительно возникает, выражая колоссальный потенциал человеческой психики, характеризуется, видимо, именно феноменом «третей сигнальной системы», умением жить в рамках интеллектуальных координат фундаментальных противоречий, используя абстракции, прямо никак не выводимые из бытовых нужд, причем постоянно сомневаясь в необходимость такой жизни и совершая, невзирая на такие сомнения, постоянные и решительные поведенческие выборы.

Именно пребывание на таком уровне, а не очевидные связи с предшествующими, выражают сущность личности. В этом смысле личность - социально-девиативная система воспроизводства самой возможности экзистенциального сомнения.

7. Движение среды и движение личности коррелируются самым причудливым образом, причем полюсными значениями являются варианты развития личности против логики микросреды и деградация личности в формально весьма благоприятной среде.

Представленного весьма фрагментарного описания общей авторской модели природы и атрибутов личности вполне достаточно для постулирования главных положений относительно роли богем как фактора персоногенеза:

- влияние богемы на развитие личности нелинейно и колеблется в весьма широком диапазоне. Вполне возможен, например, вариант, когда постоянное пребывание в богеме практически не сказывается на мощных, устойчивых и возникших до этого ценностях личности, - равным образом, как и вариант огромного влияния богемы на человека, который был там всего несколько раз;

- представляется весьма вероятным, что упоминавшееся влияние богемы, в свою очередь, структурировано и включает в себя, как минимум, следующие каналы: личный пример, особенно богемных лидеров и антилидеров, привычку выполнения богемных ролей, формирование «чувства причастности» к чему-то важному, а иногда и престижному, формирование устойчивых негаций к символам «небогемности», стимулирование особых качеств «языковой личности»¹⁸⁶ членов богемы, формирование привычки к творческой деятельности и к символам такой деятельности, провоцирование довольно жестко заданного диапазона эстетических вкусов.

Таким образом, возможный фундаментальный анализ роли богемы в персоногенезе должен, по мысли авторов, примерно следовать линии: экзистенциально-тонатологические основы человеческой жизни - личностный комплекс - соотношение личностный фобий и маний - фоновые точечные и полевые проявления личностного комплекса - личностные основы жизненных сценариев - имиджи. По указанным выше причинам такой анализ заслуживает отдельного исследования уже потому, что конкретизировать данную «методологическую линию» очень сложно, особенно в рамках приведенных постулатов. Ограничимся поэтому лишь общим описанием «сценарных столкновений» мира человека и богемы, подчеркнув, при этом, что эмпирически доказать не только границы между сценариями, но и само существование таких сценариев, используя классические социологические методы, практически нельзя. Богемы трансформируются и исчезают сейчас быстрее, чем формируется продуманный социологический аппарат их исследования.

Приводимые ниже описания таких сценариев представляют собой, в основном, лишь логически выводимые из общей теоретической модели богем варианты использования богемных ценностей, самой атмосферы творческого богемного поиска в становлении разных типов личности, что открыто признается авторами.

Уточним, в связи с этим, и саму категорию «жизненного сценария». Такая категория до сих пор не слишком употребима, - видимо, из-за ощутимого субъект-объектного противоречия в денотате этой категории.

Действительно, жизненный сценарий не может быть полностью субъективен, поскольку выражает именно предполагаемую линию поведения, с промежуточными и конечным результатом в реальных обстоятельствах, при относительно стабильной социальной среде,- иначе сценарий был бы невозможен и заменялся бы простым фантазированием.

С другой же стороны, сценарий не может быть и полностью объективным, поскольку описывает именно существование человека, как принципиальной сингулярности в силовом поле социальных взаимоотношений.

Видимо, субъективные аспекты сценариев все же преобладают, иными словами, авторам кажется здесь полезным сравнение жизненного сценария с противоречивым, полным фантазийности, динамичным заполнением человеком уже данных в самой структуре образа жизни для конкретных страт своеобразных «функциональных ниш», причем чем ближе человек к заполнению такой ниши, тем больших усилий от него требуется.

Разумеется, такие ниши не представляют собой нечто вещественное, они могут быть отождествлены с некритически воспринимаемыми человеком «линиями наибольшей вероятности» в социальном пространстве.

Образно говоря, представления о собственных жизненных сценариях характеризуют своеобразную «виртуальную грамотность» человека, его умение даже не столько рассуждать, сколько чувствовать логику дальних последствий поступков. Последнее можно описать как уникальную «импликативную интуицию», умение чувствовать ситуацию по линии «если все время буду делать вот так - то в этом городе у меня, скорее всего, будет вот такой статус». Легко увидеть, что даже такие представления о наиболее стабильных социальных горизонтальных и вертикальных «лифтах» все же, субъективны, но весь парадокс в том и состоит, что такая субъективность лежит в основе множества субъективных же ценностей как бы «второго порядка».

В этом смысле, жизненный сценарий в наибольшей степени выражает именно социальные ориентиры человеческой фантазийности, его желание, зачастую эгоистическое и гедонистское, получать удовольствие таким образом, чтобы еще и преуспеть в социуме,- по крайней мере, занять в социуме ту нишу, которая кажется ему наиболее желанной из диапазона субъективно признаваемых достижений.

Иными словами, категория жизненного сценария личности описывает необходимую и довольно локальную фиксацию представлений человека о необходимости социального ранжирования своего поведения для получения субъективно оцениваемой выгоды и общего приспособления к социуму.

Единственным, видимо, исключением при такой трактовке природы жизненного сценария, будет редкий вариант фатально-негативной сценарности, - чувствования, которое можно выразить так: «Когда я задумываюсь о том, что со мной будет именно в этой социальной микросреде, я всегда и очень четко чувствую, что для моей личности полностью закрыты варианты карьеры, богатства, славы и пребывания в элите. Ничего этого у меня не будет ни при каких моих усилиях. Все случаи, когда я пробовал стремиться к таким ценностям, всегда кончались полным провалом, так что я выработал в себе умение относиться к этому с юмором. В социальном плане я – идиот, всегда им был и буду, и ничего тут не поделаешь».

Выделим, наконец, еще раз принимаемые методологически важные характеристики «жизненного сценария»:

- в природном мире, как и в любом описании социума, где нет человека как фигуранта, нет и не может быть никакого жизненного сценария; речь может идти лишь о структуре и динамике вероятностей;

- такой сценарий не может быть сведен к вероятностям, тем более к вероятностям фатальным, уже потому, что включает в себя человека, само появление которого в природном мире, по мнению большинства исследователей было практически невероятным. Жизненный сценарий и выражает, видимо, диалектику попытки накладывания одной неопределенности (человеческой воли и фантазии, действующих сейчас, но по поводу будущего) на другую (относительно стабильные «ниши» взаимодействия природного и социального мира, в который может включаться человек);

- существует ряд очевидных факторов, влияющих на структуру и движение жизненных сценариев: уровень вертикальной и горизонтальной мобильности в обществе, реальная частота востребования социальных «лифтов», господствующие стереотипы воспитания, степень консервативности упоминавшихся социальных ниш, роль вещей в господствующих жизненных идеалах, реальные способы социализации человека, его гендерные особенности и т.д.

Авторы, однако, не готовы считать систему таких факторов однозначно определяющей качество жизненных сценариев. По их мнению, такие сценарии имеют и довольно мощную собственную логику. Видимо, ближе всего для описания такой логики фроммовский механизм «бегства от себя»: чем более экзистенциален человек, тем менее социализированы его жизненные сценарии.

Несомненно, что пребывание в богеме, реальное или воображаемое, представляет собой весьма эффективно действующий фильтр, отсекающий весьма заметную часть жизненных сценариев, действенных для остальных людей,- например, пребывание в богеме и даже искреннее интерес к ней уже запрещают классические жизненные сценарии субпассионариев, мещан, качество жизни которых подразумевает боязнь не только творчества, но и всего того, что ассоциативно связано с ним¹⁸⁷. Равным образом запрещены богемные сценарии и для политиков-пассионариев, не только пребывание, но и искренние симпатии к богеме не только ослабляют готовность к отчуждению и насилию, но и портят имидж политика для населения, заметной частью которого являются те же субпассионарии¹⁸⁸.

В сущности, можно выделить два типа воздействия богемы на личность: константно-деформирующее и скользящее.

Первое из них возможно при следующих мыслимых условиях:

- стабильное, многолетнее пребывание в богеме;

- искреннее, возникшее по любым причинам, стремление принять богемные ценности, подкрепленное пребыванием в богеме, пусть даже не очень длительное;

- постоянно пребывание в «виртуальной богеме»,- например, редкие случаи формирование богемных ценностей у человека, выросшей в условиях, где реальной богемы не было.

Думается, что наиболее полно трансформирующее влияние богемы в индивидуальном персоногенезе проявляется все же, в первом случае, который, по отношению к остальным, можно считать классическим., - например, вариант человека, который вырос в богемной семье, постоянно находился в богеме, имеет широкие связи и знакомства в других богемах, и все процессы социализации которого (в том числе событийные: первая любовь, секс, первые попытки лидерства, самореализации) намертво связаны с богемой ¹⁸⁹.

Само существование богемы как естественной альтернативы бурно развивающимся формам массовидного поведения предполагает по отношению к ней пристальный исследовательский интерес, - поскольку богема всегда была одним из способов организации людей, склонных к социально-девиативным ценностям, почти всегда оппозиционным к господствующей идеологии и ведущим к развитию или деградации социальных и собственно моральных ценностей (так называемые «позитивная» и «негативная» девиация). Это представляется достаточно важным на современном этапе, учитывая бурный рост доли таких людей в сумме современного населения.

С другой стороны, богема, являясь довольно специфической микросредой, оказывает влияние не только и не столько на социум, но и непосредственно на отдельную личность, прямо или косвенно трансформируя личностные ценности или «создавая» новые.

Видимо, динамику такого сценария можно пояснить лишь через механизм формирования у молодого человека, а иногда и у ребенка особого, дополнительного комплекса психологической «сшибки» между обычными социальными ценностями и ценностями его реальной богемной микросреды .

Чисто условно можно выделить особую сторону жизни психики такого человека, возникновение пока вполне терпимого противоречия между активно используемыми им жизненными ценностями, часть из них описывает социальные диспозиции человека, его стремление если не достичь, то оформить в качестве жизненных идеалов богатство, власть, карьеру, престижность; другая же часть выражает ценности, которые явно несводимы к предшествующим, - например, идеалы творчества, опредмеченные на конкретных людях в богеме, красоты, особого комфорта среди красивых и просто сакральных вещей. В результате у такого человека, особенно молодого, неизбежно возникает девиативно-отчужденное отношение к общепринятой морали, идеологии, к жизненным сценариям «внебогемных» сверстников и просто знакомых.

Отметим, наконец, еще один, чрезвычайно трудно поддающийся формализации феномен психики такого человека, - то, что авторы называют «полевыми эффектами» жизни богемы. Трудность их научно-корректного описания связана с последними открытиями в общей физике поля. Во всяком случае, казавшиеся ранее столь эффектными попытки измерить качество поля через разницу потенциалов близлежащих точек или по методологии К.Левина сейчас кажутся безнадежно упрощенными. Появление мощной «теории струн», чрезвычайно сложной физики вакуума, синергетических теорий – все это делает вопрос о качестве конкретного поля, в том числе «полевых эффектов богемизации» вынужденно второстепенным. Поэтому, не приводя свою трактовку природы психологического поля, авторы ограничиваются лишь констатацией некоторых, представляющихся вполне возможными эффектов воздействия такого поля на формирование внутреннего мира и поведения человека:

1. Появление и высокая роль в оформлении планов поведенческих действий феномена «ассоциативного разгона». Под последним авторы понимают закрепление в описываемом жизненном сценарии мощной системы ассоциаций на символы и симулякры богемы. В упоминавшемся «классическом варианте» это означает, например, постоянный и неосознанный поиск в реальном мире тех вещей, людей, словесных мессиджей, которые ассоциируются с самим духом богемности. Возможны, впрочем, и обратные варианты, когда такой поиск провоцируется, неожиданно и мощно, какими-то «пускателями», «триггерами»,- или, пользуясь термином Г.Меррея, «прессами».

Иными словами, человек, чья личность формировалась в богеме, может полюбить совершенно небогемную по поведенческим стереотипам партнершу, - но только тогда, когда что-то в ней вызывает у него ассоциации с символами богемного детства или отрочества. Более того, если таких ассоциаций нет, отчуждение к ней практически предопределено; не случайно образ здоровой, социально приспособленной и зачастую агрессивной мещанки в богемах всегда воспринимался отрицательно, как некая пародия на женский идеал .

2. Появление дополнительных «фильтровых» механизмов дельней памяти. Подчеркнем, что в данном случае речь идет именно о стихийно складывающихся полевых эффектах поведения, поскольку дальняя память слабо зависит от воли; во всяком случае, она решительно не похожа на «библиотеку воспоминаний», где нужные тома выдаются по первому требованию.

Привычка к логике, духовным ценностям, к духовной свободе в богеме ведет, согласно предлагаемой гипотезе, к известной поляризации в работе памяти: первый «фильтр» памяти связывает системным качеством все образы и гештальты, подтверждающие значимость богемы, подтверждающие правильность того, что у человека уже вышло,- например, «человек богемы» чаще всего помнит любую, малозначимую для других, информацию о зарубежных богемах, о том, как правильны оказались прогнозы богемных лидеров и т.д. Второй «фильтр» аналогичным системным качеством связывает именно информацию, агрессивно разрушающую богемные мифы и ценности, - скажем, упоминавшаяся «богемная личность» легко и прочно запоминает информацию о том, как грубы и жестоки политики, разрушающие богемность, как убоги и недалеки военные. По воспоминаниям современников, информация о разгромном выступлении Н.С.Хрущева против московских богем и А.Вознесенского, в частности, распространилась по богемам практически мгновенно, как и слухи о «бульдозерной выставке», суде над И.Бродским, Ю.Даниэлем.

Иными словами, сам принцип «экономии психических сил» провоцирует человека, прочно усвоившего богемные ценности, на особого рода необъективность, на формирование установки фальсифицировать, по возможности, иные конкурентные картины мира.

Разумеется, и в богеме бывают люди, преодолевающие такие «фильтры» и установки, - но, в этом случае, они плавно теряют «богемный комплекс» и меняют свой жизненный сценарий.

2. Еще один аспект «полевых воздействий» связан с феноменом, который авторы условно называют «стабилизацией девиативного диапазона». Дело в том, что, с одной стороны, богема имеет замкнутый и сравнительно небогатый круг ролей; с другой же, - она постоянно воспроизводит мотивы социально-девиативного поведения.

Попытки применения опыта богемных ролей за пределами богемы кончаются, чаще всего неудачей, вместе с тем, такие неудачи никогда не доходят до отрицания необходимости ролей вообще.

Таким образом, роли в богеме девиативны по отношению к социуму, но стабильны. Они мало обогащаются за счет соприкосновения со средой; более того, как уже отмечалось, ослабление «входных фильтров» в богему, чаще ведет к уничтожению самой богемы, богемные роли просто непрестижны и не нужны социуму.

Все приведенные выше зависимости, ведущие к изменению личности, при константно-деформирующем сценарии, поясняет рис.14

Рис.14 Трансформация психики при константно-деформирующем сценарии

Условные обозначения и комментарии:

Приводимая схема уточняет приводившуюся ранее модель природы личности («шляпа»), в силу чего не приводится определения «дальней памяти», «Я-системы», уровней организации личности, экзистенциала, имиджа и общей топологии личности, где, в данном случае, главным принимается механизм «бегства от себя». Верхняя часть фигуры выражает структуры «Я-системы» на социальном, витальном и экзистенциальном уровнях (соответствующие знаки на схеме) и связи между ними, нижняя – бытие механизмов дальней памяти. Выделим лишь особенности, выражающие именно диалектику константно-деформирующего сценария:

1. В таком сценарии роль богемного окружения, самой богемы как личностной микросреды, аномально велика (знак «купола» на схеме). При этом, личность испытывает влияния как собственно социальные (знак «социум» на схеме), так и собственно богемные (знак «богема» на схеме). Впрочем, есть и ситуации, где трудно отделить первое от второго ( волнистая линия на схеме).

2. Такие воздействия на человека, в любом случае, выражены своеобразным социальным заказом, данным в пропагандируемых социальных и внутрибогемных ролях (соответствующие знаки на схеме), причем лишь часть таких ролей осваивается через прямые, классические механизмы подражания. В иных случаях такие роли провоцируются своеобразными «прессами» (соответствующий знак на схеме), ситуациями, которые подразумевают провоцирование довольно замкнутого диапазона реакций.

3. Было бы, однако, вряд ли верным описание трансформации личности только через дискрипции каких-то, пусть и весьма специфических воздействий; как шутят психологи, человек все же не является ни когнитивистски-маленьким компьютером, ни бихевиористско-белой крысой в лабиринте. Вариант отсутствия деформаций в психике, даже при постоянно действующих «богемных прессах» и ярком примере харизматического богемного лидера – все же, возможен.

В силу этого, реальные деформации имеет смысл рассматривать по уровням организации личности, исходя из приведенной выше модели.

4. На уровне «социального Я» (знак «социальное Я» на схеме) специфика изучаемого варианта личности (будем далее называть его условно «декадентом») выражена:

- в сравнительно меньшей роли всего этого «этажа» личности;

- в существовании своеобразных и довольно жестких фильтров (знак F1 на схеме), которые как бы отсекают большое число чисто социализированных жизненных сценариев;

- в аномально большой роли экзистенциала, который нарушает саму топологию «социального Я», что часто приводит к смене, яркой нестабильности социально-политических ориентаций «декадента». Образно говоря, «притяжение» экзистенциала вообще не подразумевает устойчивых «орбит» социальных пристрастий.

5. Аномально велика специфика психики «декадента» на уровне «витального Я». Поскольку, как уже отмечалось, главное для понимания природы этого уровня - психический механизм самого принятия поведенческих решений, то есть воля, то и соответствующие трансформации можно определить как своеобразный пароксизм воли «декадента».

Дело даже не в том, более или менее решителен «декадент» по сравнению со средним уровнем, - тем более, что средний уровень, в данном случае, - безнадежная абстракция, которую трудно измерить не только социологическими, но и психологическими методами. На этом уровне соответствующие фильтры (знак F2 на схеме) описывают объем и качество образов, гештальтов, ощущений и ассоциативных цепочек ощущений, привлекаемых как своеобразная эмпирическая база для принятия поведенческого решения.

Особенностью «декадента», по представлениям авторов, является аномально высокое гештальтирование витального уровня, иногда это называют «поэтически мышлением». Думается, что главным индикатором такого мышления, является феномен, который авторы называют «экзистенциальным давлением».

Пояснить его природу можно так: в обычном прагматическом мышлении существует своеобразный конвейер, очень быстро передающий первичные ощущения в своеобразный «цех» восприятия, где из этого исходного материала формируются, прежде всего, именно образы, имеющие названия, то есть суть работы этого «цеха» в постоянном отождествлении таких первичных ощущений с имеющимся банком данных в дальней и иных видах памяти. При «поэтическом мышлении» «образы» (имажи) тоже возникают, но они пропорционально реже жестко закрепляются с каким-то «лейблом», мертвящим образцом, в котором родовое господствует над единичным, - например, мы сначала отождествляем встреченное существо с котенком, и лишь потом, и далеко не всегда, можем размышлять о его индивидуальности, о несводимости его к универсалии.

6. Такой избыток «неназванных образов» прямо провоцирует волевое, но социально-девиативное решение. С одной стороны, такое решение непременно должно быть, чтобы снять тревожность; с другой же стороны, «неназванный образ» провоцирует и неназванные же в устоявшихся томах аннотаций социального поведения варианты.

7. Отметим также, что уже на витальном уровне оформляется огромный потенциал невостребованных даже в таких «неназванных образах» единичных ощущений, ассоциаций, предчувствий, который в принципе, не может реализоваться в решениях обыденно-прагматических. Вместе с тем, из психики это никуда деться не может.

Постоянное участие таких невостребованных феноменов психической жизни, ощущений, гештальтов, ассоциаций и составляет основной поток «экзистенциального давления».

8. На экзистенциальном уровне организации личности упоминавшиеся фильтры либо очень широки, либо просто отсутствуют. Иными словами, «декадент» на этом уровне чувствует себя гораздо комфортнее, чем другие. Психические процессы этого уровня (предчувствия, акты созерцания, медитации, формально-беспричинная тревожность, интуитивные акты и др.), - для него достаточно привычны,- как, к сожалению, и частая невозможность не только передач другим, но и простой словесной дескрипции того, что он чувствует.

9. Очень трудно сказать что-то определенное относительно специфики именно дальней памяти «декадента» (на схеме – проекция «я-системы» на дальнюю память), отметим лишь, что представляется весьма вероятным приоритет именно экзистенциальных символов в бытии такой памяти, причем возможности управления ею, видимо, невелики. Во всяком случае, типичные для «декадента» быстрые смены настроений косвенно об этом свидетельствуют.

В целом же, общую картину особенностей жизни психики «декадента» можно описать примерно так: это человек, не слишком интересующийся чисто политическими и социальными проблемами, хотя недолгие вспышки острого интереса к ним возможны; он может охотно поддерживать отношения с «небогемными людьми», но ни материальная выгода, ни обычное социальное лидерство, ни диапазон социальных ролей не может заставить его, добровольно и искренне, «быть как все».

Он гораздо чаще, чем другие тянется к красоте в любых ее формах (а иногда и к явному безобразию), склонен к созерцанию, не слишком заботится о собственном здоровье и здоровом образе жизни, может легко нарушать моральные нормы и стереотипы, особенно в сфере интимных отношений, почти всегда оценивается окружающими как человек странный, ненадежный, он очень эмоционален и редко обладает холерическим или сангвиническим темпераментом, придает большое значение нерациональным объяснениям происходящего, часто склонен к мистике, редко обладает отлаженным имиджем, в системе его жизненных ценностей всегда высокое место занимает творчество, причем даже в тех случаях, когда он формально им не занимается, он мечтателен, реактивен, склонен к страстям, в его поведении легко отслеживаются детские стереотипы, часто в его жизни чередуются вспышки эгоизма и паразительного альтруизма.

Такие люди очень редко имеют стабильную, здоровую семью. Они часто тщеславны, поскольку известность остается главным критерием ценности художника для остальных людей. Весьма важной характеристикой «декадента» является постоянный фон социальной непонятости, а часто и неудачи. Это ощущение социальной периферийности богемы при субъективной грандиозности претензий ее членов – довольно мощная объединяющая сила, своеобразная методологическая основа феномена «богемной сопричастности».

Выделения такого минимального перечня психических характеристик «декадента», видимо, вполне достаточно для обоснования гипотезы: ценностных модификаций внутри константно-деформирующего жизненного сценария не может быть слишком много. Попросту говоря, люди, чья психика складывалась в атмосфере богемы, достаточно сильно похожи. Невостребованность таких людей в современном обществе прямо и однозначно ведет к растворению их заметного творческого потенциала в океане прагматизма и позволяет утверждать, что именно кич, а не богема становится символом современной культуры.

Подчеркнем также условность самого термина «деформации личности», существование агрессивных и примитивных норм социального поведения еще не означает, что отказ от следования им является неприятной и заведомо неправильной «деформацией». В истории цивилизации идеалы личности менялись так часто, что при изучении этой истории естественным образом возникает вопрос: почему выдвижение таких идеалов вовсе не автоматически вызывало рост интереса к природе личности.

Относительно же «скользящего сценария» трансформации личности, приведенные выше положения не применимы, поскольку в таких сценариях степень влияния «богемности» на жизнь личности варьируется в самых широких пределах, поэтому отметим лишь несколько особенностей таких «скользящих сценариев»:

- «альтернативность» образа богемы и воспоминаний о пребывании в ней. Большинство людей, лишь косвенно соприкасавшихся с богемой, вовсе не склонны к особенной её романтизации; осознанный интерес к ней чаще всего объясняется ими для себя вполне рационально, но сама яркость богемных образов, их явная несводимость к привычным нормам оказывает влияние на психику («туристов», «рейдеров», «коммерсантов») автоматически. В этом смысле «скользящий» сценарий выражается именно в этом стихийном ранжировании образами богемы,- причем даже в тех случаях, когда человек вербально отрицает привлекательность богемных ценностей,- иными словами, человек, более или менее длительное время пребывавший в богеме и выбравший совершенно внебогемный сценарий жизни, все же навсегда сохраняет ассоциативные цепочки (например, «красивое - богема - тревожность»);

- стремление, хотя бы изредка, смоделировать богему подручными средствами, особенно у богатых «туристов» и «рейдеров». Современные формы такого «приручения образа богемы» уже известны: приглашение богемных лидеров на конфиденциальные мероприятия, различные формы «игры в нищету» для богатых людей с соответствующим тотализатором, создание «богемных» сайтов в Интернете, где можно изобразить «анонимного декадента», галеристика, участие в попечительских советах при творческих объединениях, привлечение «декадента» для работы в Общественные палаты, богемная визажистика и т.д. Видимо, все это показывает, что мимолетного «скольжения» просто не бывает.

- наиболее сложным является вопрос о самой мотивации «туризма». Было бы наивным предполагать, что в основе такой мотивации лежит абстрактная любознательность. Ознакомление с богемой вовсе не является обязательным пунктом туристических проспектов и так называемого «комплекса путешественника». Людей патологически любопытных вообще очень мало; а если человек заинтересовался именно богемой, значит, был какой-то дополнительный, не сводимый к простому любопытству мотив.

Для точного выяснения его нужны очень масштабные эмпирические исследования, которые сейчас, по уже упоминавшимся причинам, практически невозможны. Остается только выразить предположение, что непременным элементом такого мотива должно служить неосознанное, чаще всего чувство неполноценности у «туристов», его, пускай поверхностная склонность к сомнению в абсолютной ценности социального успеха, престижа, богатства. В этом смысле он путешествует не только «в богему», но и от точки «социальной добропорядочности».

Разумеется, такой мотив не может быть слишком сильным,- иначе «турист» просто остался бы в богеме.

Остальные особенности «скользящего» сценария зависят от типа богемы, политического строя страны, биографии самого «туриста», то есть от факторов, которые описывались выше.

Таким образом, приходится разводить понятия роли богемы и влияния богемы на социум. Роль богемы сейчас очевидно сужается; влияние же самого духа богемности на индивидуальную и групповую психику вовсе не повторяет это полностью. Сами образы великих представителей богемы продолжают тревожить и пробуждать любопытство даже после практического исчезновения самого феномена; богема, рожденная социумом и одновременно отрицающая его, оказалась гораздо более «заразной», чем это представлялось ранее; видимо, поэтому небольшая, но очень важная социальная ниша «декадентов» может заполняться десятками различных способов, обретая жизненную энергию уже в виртуальных, а не в реальных образах эстетики «богемного ухода».