§ 61. Необходимость детальных исследований

для гносеологического оправдания и частичного

осуществления идеи чистой логики

Однако авторитет Лейбница будет иметь еще меньше силы, чем авторитет Канта или Гербарта, тем более, что Лейбницу не удалось осуществить свои великие замыслы. Он принадлежит к прошедшей эпохе, относительно которой современная наука считает себя ушедшей далеко вперед. Авторитеты вообще не имеют большого веса, когда идут против широко развитой, мнимо плодотворной и укрепившейся науки. И действие их должно быть тем меньше, что у них нельзя найти точно выясненного и позитивно построенного понятия соответствующей дисциплины. Ясно, что, если мы не хотим остановиться на полпути и осудить наши критические размышления на бесплодность, то мы должны взять на себя задачу построить идею чистой логики на достаточно широком основании. Только если в содержательных детальных исследованиях мы дадим более точно очерченное представление о содержании и характере ее существенных проблем и более определенно выработаем ее понятие, нам удастся устранить предрассудок, будто логика имеет дело с ничтожной областью довольно тривиальных положений. Мы увидим, наоборот, что объем этой дисциплины довольно значителен, и притом не только в смысле ее богатства систематическими теориями, но и прежде всего в смысле необходимости трудных и важных исследований; для ее философского обоснования и оценки.

Впрочем, предполагаемая незначительность области чисто логической истины еще сама по себе не есть аргумент в пользу отношения к ней только как к вспомогательному средству для логического технического учения. Чисто теоретический интерес содержит постулат, что все, образующее теоретически

Логические исследования 253

замкнутое в себе единство, должно быть излагаемо в этой же теоретической замкнутости, а не как простое вспомогательное средство для посторонних целей, Впрочем, если наши предшествовавшие размышления, по меньшей мере, выяснили, что правильное понимание сущности чистой логики и ее единственного в своем роде положения в отношении других наук составляет один из важнейших, если не самый важный вопрос всей теории познания, то таким же жизненным интересом этой основной философской науки является и то, чтобы чистая логика была действительно изложена во всей ее чистоте и самостоятельности. Да и на каком основании вообще теория познания заслуживала бы названия полной науки, если бы нельзя было считать всю чистую логику ее составной частью или, наоборот, всю совокупность гносеологических исследований — философским дополнением к чистой логике. Разумеется, не следует только понимать теорию познания как дисциплину, следующую за метафизикой или даже совпадающую с ней, а надо видеть в ней дисциплину, предшествующую метафизике, как и психологии и всем другим наукам.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Указания на Ф.А. Ланге и Б. Больцано

Как ни велико расстояние, отделяющее мое понимание логики от взглядов Ф.А. Ланге, я согласен с ним и вижу его заслугу перед нашей дисциплиной в том, что он в эпоху господства пренебрежительного отношения к чистой логике решительно высказал убеждение, что «наука может ожидать существенных успехов от попытки самостоятельного обсуждения чисто формальных элементов логики» («Logische Studien» — «Логические этюды»). Согласие идет еще дальше, оно касается в самых общих чертах и идеи дисциплины, которую Ланге, впрочем, не сумел довести до полной ясности. Не без основания обособление чистой логики означает для него выделение тех учений, которые он характеризует как «аподиктическое в логике», именно «тех учений, которые, подобно теоремам математики, могут быть развиты в абсолютно принудительной форме»... И достойно одобрения то, что он затем прибавляет: «Уже один факт существования принудительных истин настолько важен, что необходимо тщательно изыскивать каждый след его. Пренебрежение этим исследованием из-за малой ценности формальной логики или из-за ее недостаточности как теории человеческого мышления с этой точки зрения недопустимо, прежде всего, как смешение теоретических и практических целей. На подобное возражение следовало бы смотреть так, как если бы химик отказался анализировать сложное тело, потому что в слож-

Логические исследования 255

ном состоянии оно очень ценно, между тем как отдельные составные части, вероятно, не имели бы никакой ценности». Столь же верно говорит он в другом месте: «Формальная логика как аподиктическая наука имеет ценность, совершенно независимую от ее полезности, так как каждая система a priori обязательных истин заслуживает величайшего внимания». Столь горячо вступаясь за идею формальной логики, Ланге и не подозревал, что она уже давно осуществлена в довольно значительной мере. Я имею в виду, разумеется, не те многочисленные изложения формальной логики, которые выросли особенно в школах Канта и Гербарта и которые слишком мало удовлетворяли выставленным ими притязаниям; я говорю о «Наукоучении» Бернгарда Больцано, вышедшем в 1837 г. Это произведение в деле логического «элементарного учения» оставляет далеко за собой все имеющиеся в мировой литературе систематические изложения логики. Правда, Больцано не обсудил ясно и не защитил самостоятельного отграничения чистой логики в нашем смысле; но de facto он в первых двух томах своего произведения изложил ее именно в качестве фундамента для наукоучения в его смысле с такой чистой и научной строгостью и снабдил ее таким множеством оригинальных, научно доказанных и, во всяком случае, плодотворных мыслей, что уже в силу одного этого его придется признать одним из величайших логиков всех времен. По своей позиции он тесно примыкает к Лейбницу, с которым у него много общих мыслей и основных взглядов, и к которому он также философски близок в других отношениях. Правда, он тоже не вполне исчерпал богатства логических интуиции Лейбница, особенно в области математической силлогистики и mathesis universalis. Но в это время из посмертных сочинений Лейбница были известны лишь немногие, и недоставало «формальной» математики и учения о многообразии—этих ключей к пониманию идей Лейбница.

256 Эдмунд Гуссерль

В каждой строке замечательного произведения Больцано сказывается его острый математический ум, вносящий в логику тот же дух научной строгости, который сам Больцано впервые внес в теоретическое обсуждение основных понятий и положений математического анализа, тем самым дав ей новые основания; эту славную заслугу не забыла отметить история математики. У Больцано, современника Гегеля, мы не находим и следа глубокомысленной многозначности философской системы, которая стремится скорее к богатому мыслями миросозерцанию и жизненной мудрости, чем к теоретически-анали-зирующему знанию мира; мы не находим у него и обычного злосчастного смешения этих двух, принципиально различных замыслов, которое так сильно задержало развитие научной философии. Его идейные конструкции математически просты и трезвы, но вместе с тем математически ясны и точны. Только более глубокое уяснение смысла и цели этих конструкций показывает, какая великая работа ума кроется в трезвых определениях и в сухих формулах. Философу, выросшему среди предрассудков, среди привычек речи и мысли идеалистических школ — а ведь все мы не вполне свободны от их действия — такого рода научная манера легко может показаться плоской безыдейностью или тугомыслием и педантизмом. Но на труде Больцано должна строиться логика как наука; у него она должна учиться тому, что ей необходимо; математической остроте различений, математической точности теорий. Тогда она приобретет и иную основу для оценки «математизирующих» теорий логики, которые с таким успехом строят математики, не заботясь о пренебрежительном отношении философов. Ибо они безусловно гармонируют с духом Больцано, хотя он сам и не предугадывал их. Во всяком случае будущий историк логики вряд ли совершит такое упущение, какое допустил столь основательный в других случаях Ибер-

Логические исследования 257

вег, поставив произведение столь высокого достоинства, как «Наукоучение», на одну ступень с «Логикой для женщин» Книгге1.

Как ни цельна работа Больцано, однако ее нельзя считать окончательно завершенной (в полном согласии с мнением самого этого глубоко честного мыслителя). Чтобы упомянуть здесь лишь об одном, укажем на особенно чувствительные недочеты в гносеологическом направлении. Отсутствуют (или совершенно недостаточны) исследования, касающиеся собственно философского выяснения функции логического элемента в мышлении и, тем самым, философской оценки самой логической дисциплины. От этих вопросов всегда может уклониться исследователь, который в точно отграниченной области, как в математике, строит теорию на теории и не обязан особенно заботиться о принципиальных вопросах; но не исследователь, который стоит перед задачей выяснить право на существование своей дисциплины, сущность ее предметов и задач и который обращается к тем, кто совсем не видит этой дисциплины, не придает ей значения или же смешивает ее задачи с задачами совсем иного рода. Вообще сравнение предлагаемых логических исследований с произведением Больцано покажет, что в них речь идет совсем не о простом комментировании или критически исправленном изложении идейных построений Больцано, хоть они и испытали на себе решающее влияние Больцано и наряду с ним влияние Лотце.

___________________

1 Именно Ибервег в отношении обоих трудов одинаково считает достойным упоминания только одно: их заглавие. Впрочем, когда-нибудь будет осознано как странная аномалия такое изложение истории логики, как у Ибервега, который ориентирует ее по «великим философам».

9 Э. Гуссерль

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ИДЕЯ ЧИСТОЙ ЛОГИКИ

Чтобы охарактеризовать, по крайней мере, предварительно, в нескольких существенных чертах ту цель, к которой стремятся изложенные во второй части детальные исследования, мы попытаемся дать логическую ясность идеи чистой логики, которая до некоторой степени уже подготовлена вышеприведенными критическими размышлениями.