§ 59. Точки соприкосновения с Гербартом и Лотце

Впрочем, ближе, чем Кант, к нам стоит Гербарт, и главным образом потому, что у него резче подчеркнут и привлечен к различению чисто логического от психологического кардинальный пункт, который в этом отношении действительно играет решающую роль, а именно: объективность «понятия», т.е. представления в чисто логическом смысле.

«Всякое мыслимое, — говорит он в «Психологии как науке», своем главном психологическом произведении, рассматриваемое исключительно со стороны его качества, в логическом смысле есть понятие». При этом «ничто не приходится на долю мыслящего субъекта, таковому только в психологическом смысле можно приписывать понятия, тогда как вне этого смысла понятие человека, треугольника и т. д. не принадлежит никому в отдельности. Вообще в логическом значении каждое понятие дано только в единственном числе, что не могло бы быть, если бы число понятий увеличивалось вместе с числом представляющих их субъектов или даже с числом различных актов мышления, в которых с психологической точки зрения созидается и проявляется понятие». «Entia прежней философии даже еще у Вольфа, — читаем мы (в том же параграфе), — представляют собой не что иное как понятия в логическом смысле... Сюда же относится и старое положение: essentiae rerum sunt immutabiles. Оно означает не что иное как то, что понятия представляют собой нечто совершенно вневременное, это истинно для них во всех их логических отношениях; поэтому также истинны и остаются истинными и составленные из них научные положения и умозаключения; они истинны для древних и для нас, на земле и в небесах. Но понятия в этом смысле, образуя общее значение для всех людей и времен, не являются чем-либо психологическим... В психологическом смысле понятие есть то

Логические исследования 245

представление, которое имеет своим представляемым понятие в логическом значении или посредством которого последнее (имеющее быть представленным) действительно представляется. В этом смысле каждый имеет свои понятия для себя; Архимед исследовал свое собственное понятие о круге, Ньютон — тоже свое; это были в психологическом смысле два понятия, между тем, как в логическом смысле для всех математиков существует только одно».

Сходные рассуждения мы находим во 2-м отделе учебника «Введение в философию». Первое же положение гласит: «Все наши мысли могут быть рассматриваемы с двух сторон; отчасти как деятельность нашего духа, отчасти в отношении того, что мыслится посредством них. В последнем отношении их называют понятиями, и это слово, означая понятое, велит нам отвлечься от способа, которым мы воспринимаем, производим или воспроизводим мысль». Гербарт отрицает, что два понятия могут быть совершенно одинаковы; ибо они «не различались бы в отношении того, что мыслится посредством них, они, следовательно, вообще не различались бы как понятия. Зато мышление одного и того же понятия может быть много раз повторено, воспроизведено и вызвано при весьма различных случаях без того, чтобы понятие из-за этого стало многократным». В примечании он предлагает хорошо запомнить, что понятия не представляют собой ни реальные предметы, ни действительные акты мышления. Последнее заблуждение действует еще теперь; поэтому многие считают логику естественной историей рассудка и предполагают, что познают в ней его прирожденные законы и формы мышления, вследствие чего искажается психология».

«Можно, — говорится в «Психологии как науке», — если это представляется необходимым, доказать посредством полной индукции, что ни одно из всех неоспоримо принадлежащих к чистой логи-

246 Эдмунд Гуссерль

ке учений, от противопоставления и подчинения понятий до цепей умозаключений, не предполагает ничего психологического. Вся чистая логика имеет дело с отношениями мыслимого, с содержанием наших представлений (хотя и не специально с самим этим содержанием); но нигде с деятельностью мышления, нигде с психологической, следовательно, метафизической возможностью последнего. Только прикладная логика, как и прикладная этика, нуждается в психологических знаниях; именно поскольку должен быть обсужден со стороны своих свойств материал, который хотят формировать согласно данным предписаниям».

В этом направлении мы находим немало поучительных и важных рассуждений, которые современная логика скорее отодвинула в сторону, чем серьезно обсудила. Но и эта наша близость к Гербарту не должна быть ложно истолкована, Меньше всего под ней подразумевается возврат к идее и способу изложения логики, представлявшимся Гербарту и столь выдающимся образом осуществленным его почтенным учеником Дробишем.

Конечно, Гербарт имеет большие заслуги, особенно в вышеприведенном пункте — в указании на идеальность понятия. Уже сама выработка им своего понятия о понятии составляет немалую заслугу, все равно, согласимся ли мы с его терминологией или нет. Однако Гербарт, как мне кажется, не пошел дальше единичных и не совсем продуманных намеков и некоторыми неверными и, к сожалению, весьма влиятельными своими идеями совершенно испортил свои лучшие намерения.

Вредно было уже то, что Гербарт не заметил основных эквивокаций в таких словах,' как содержание, представляемое, мыслимое, в силу чего они, с одной стороны, означают идеальное, тождественное содержание значения соответствующих выражений, а с другой — представляемый в каждом данном случае предмет. Единственного уясняющего слова в опре-

Логические исследования 247

делении понятия о понятии Гербарт, насколько я вижу, не сказал, а именно, что понятие или представление в логическом смысле есть не что иное как тождественное значение соответствующих выражений. Но важнее иное, основное упущение Гербарта. Он видит сущность идеальности логического понятия в его нормативности. Этим у него искажается смысл истинной и настоящей идеальности, единства значения в рассеянном многообразии переживаний. Теряется именно основной смысл идеальности, который создает непреодолимую пропасть между идеальным и реальным, и подставляемый вместо него смысл нормативности запутывает основные логические воззрения. В ближайшей связи с этим стоит вера Гербарта в спасительность установленной им формулы, противопоставляющей логику как мораль мышления — психологии как естественной истории разума1. О чистой, теоретической науке, которая кроется за этой моралью (как и за моралью в обычном смысле), он не имеет представления, и еще менее — об объеме и естественных границах этой науки и о тесном единстве ее с чистой математикой. И в этом отношении справедлив упрек, делаемый логике Гербарта, именно, что она бедна совершенно так же, как логика Канта и аристотелевская схоластическая логика, хотя она и превосходит их в другом отношении в силу той привычки к самодеятельному и точному исследованию, которую она усвоила себе в своем узком кругу. И, наконец, также в связи с вышеупомянутым основным упущением стоит заблуждение гербартовой теории познания, которая оказывается совершенно неспособной решить столь глубокомысленную с виду проблему гармонии между субъективным процессом логического мышления и реальным процессом внешней действительности и увидеть в ней то, что она есть и в качестве чего мы ее покажем позднее, именно—возникшую из неясности мысли мнимую проблему.

_______________________

1 Гербарт. Психология, пер. с нем. А Нечаева, Спб. 1895, с. 222.

248 Эдмунд Гуссерль

Все это относится также к логикам Гербартовой школы, в частности, и к Лотце, который воспринял некоторые мысли Гербарта, с большой проницательностью продумал и оригинально продолжил их. Мы обязаны ему многим; но, к сожалению, его прекрасные намерения уничтожаются гербартовским смешением, так сказать, платоновской и нормативной идеальности. Его крупный логический труд, как ни богат он в высшей степени замечательными идеями, достойными этого глубокого мыслителя, становится в силу этого дисгармонической помесью психологистической и чистой логики1.