§ 44. Второй предрассудок

Чтобы подтвердить свой первый предрассудок, который считает чем-то само собой понятным, что правила познания должны опираться на психологию познания, психологист1 ссылается на фактическое содержание всякой логики. О чем идет в ней речь? Всюду ведь о представлениях и суждениях, умозаключениях и доказательствах, истине и вероятности, необходимости и возможности, основании и следствии и других близко связанных с ними и родственных понятиях. Но разве под этими названиями можно разуметь что-либо другое, кроме психических явлений и продуктов? В отношении представлений и суждений это ясно без дальнейших указаний. Умозаключения представляют собой обоснования суждений посредством суждений, обосновывание же есть психическая деятельность. Опять-таки, когда говорят об истине и вероятности, необходимости и возможности и т. д., то это сводится к суждениям; смысл их вскрывается, т. е. переживается только в суждениях. Не странно ли поэтому думать о том, чтобы исключить из психологии положения и теории, которые относятся к психическим явлениям? В этом отношении разграничение между чисто логическими и методологическими положениями бесцельно, возражение касается одинаково и тех, и других. Стало быть, всякую попытку отделить от психологии хотя бы часть логики в качестве будто бы «чистой логики» следует считать в корне несообразной.

______________

1 См. аргументацию § 18.

192 Эдмунд Гуссерль

§ 45. Опровержение: чистая математика тоже стала ветвью психологии

Сколь бы несомненным все это ни казалось, оно должно быть ошибочно. Это видно из нелепых следствий, которые, как мы знаем, неизбежны для психологизма. Но и другое соображение должно тут наводить на сомнения: именно, естественное родство между чисто логическими и арифметическими доктринами, которое не раз побуждало даже утверждать их теоретическое единство. Как мы уже упомянули мимоходом, и Лотце учил, что математика должна считаться «самостоятельно развивающейся ветвью общей логики». «Только практически обоснованное разграничение преподавания», полагает он, заставляет «упускать из виду полное право гражданства математики в общей области логики». А по Рилю, «можно даже сказать, что логика совпадает с общей частью чисто формальной математики (беря это понятие в смысле Наnkel'я). Как бы то ни было, но аргумент, который был бы правилен в отношении логики, был бы применим и к арифметике. Она устанавливает законы для чисел, их отношений и связей. Но числа получаются от складывания и счета, а это есть психическая деятельность. Отношения вырастают из актов соотношения, связи — из актов связывания. Сложение и умножение, вычитание и деление представляют собой не что иное как психические процессы. Что они нуждаются в чувственной опоре, это не меняет дела; ведь так же обстоит дело со всяким мышлением. Этим самым суммы и произведения, разности и частные, и все, что регулируется арифметическими правилами, представляют собой только психические продукты и, следовательно, подлежат психической закономерности. Быть может, для современной психологии с ее серьезным стремлением к точности является в высшей степени желательным каждое обогащение математическими теориями; но

Логические исследования 193

вряд ли ей было бы особенно приятно, если бы саму математику причислили к ней как ее составную часть. Ведь разнообразность обеих наук не подлежит сомнению. Так и математик только улыбнулся бы, если бы ему стали навязывать изучение психологии ради будто бы лучшего и более глубокого обоснования его теоретических построений. Он справедливо сказал бы, что математическое и психическое представляют собой столь чуждые друг другу миры, что самая мысль о их объединении нелепа; здесь более, чем где-либо, было бы уместно упоминание