§ 21. Два эмпиристических следствия,

вытекающих из психологистической

точки зрения, и их опровержение

Станем на мгновение на почву психологистической логики и предположим, что важнейшие теоретические основы логических предписаний кроются в психологии. Как бы ни определять эту дисциплину — как науку о психических явлениях, или как науку о фактах сознания, или о фактах внутреннего опыта, о переживаниях в их зависимости от переживающих личностей, или как-либо иначе, — все согласны в том, что психология есть наука о фактах и тем самым опытная наука. Мы не встретим также возражения, если прибавим, что психология до сих пор еще лишена настоящих и точных законов и что положения, которые она сама удостаивает названия законов, являются хотя и весьма ценными, но все же лишь приблизительными1 обобщениями опыта, выс-

______________

'Я употребляю термин «приблизительный» (vаgе) как противоположность точному. Он отнюдь не должен выражать неуважения к психологии, умалять значение которой я нисколько не имею в виду. Естествознание во многих, в особенности в конкретных дисциплинах имеет приблизительные «законы». Так, например, метеорологические законы лишь приблизительны, однако они имеют большую ценность.

Логические исследования 75

казывания о приблизительных правильностях сосуществования или последовательности. Эти положения совсем и не претендуют устанавливать с непогрешимой и однозначной определенностью, что должно совместно существовать или совершаться при известных, точно описанных условиях. Возьмем, например, законы ассоциации идей, которым ассо-циационная психология приписывает значение основных психологических законов. Как только постараешься надлежащим образом формулировать их эмпирически правомерный смысл, они тотчас же теряют предполагаемый характер закона. Исходя из этого, мы получаем довольно рискованные для психологистов следствия:

Во-первых. На приблизительные теоретические основы могут опираться лишь приблизительные правила. Если в психологических законах отсутствует точность, то то же распространяется и на предписания логики. Нет сомнения, что некоторым из этих предписаний действительно присуща эмпирическая приблизительность. Но именно так называемые логические законы в истинном смысле, о которых мы выше узнали, что они в качестве законов обоснований составляют собственно ядро всей логики — каковы логические «принципы», законы силлогистики, законы многих иных видов умозаключения, например, умозаключение о равенстве, умозаключение Бернулли от n к n+1, принцип умозаключений вероятности и т. д. — абсолютно точны; всякое толкование, которое подставляло бы вместо них эмпирические неопределенности, ставило бы их значение в зависимость от приблизительных «обстоятельств» и искажало бы коренным образом их истинный смысл. Это, очевидно, настоящие законы, а не «только эмпирические», т. е. приблизительные, правила.

Если математика, как думал Лотце, есть лишь самостоятельно развившаяся ветвь логики, то и чисто математические законы во всем их неисчерпае-

76 Эдмунд Гуссерль

мом изобилии относятся к намеченной только что сфере точных логических законов. И во всех дальнейших возражениях следует иметь в виду наряду с этой сферой и сферу чистой математики.

Во-вторых. Если бы кто-нибудь, чтобы избежать первого возражения, стал отрицать свойственную всем психологическим законам неточность и пожелал основывать нормы только что обозначенного нами класса на будто бы точных естественных законах мышления, то выигрыш был бы еще не велик.

Ни один естественный закон не познаваем а priori, т. е. с сознанием его очевидности. Единственный путь для обоснования и оправдания подобных законов есть индукция из единичных фактов опыта. Но индукция обосновывает не истинность закона, а лишь большую или меньшую степень вероятности ее; с очевидностью сознается вероятность, а не сам закон. Поэтому и логические законы, и притом все без исключения, должны были бы обладать лишь вероятностью. Напротив, совершенно ясно, что все «чисто логические» законы истинны a priori. Они обосновываются и оправдываются не через индукцию, а через аподиктическую очевидность. С внутренней убедительностью оправдывается не только вероятность их значения, но и само их значение или истинность.

Закон противоречия не утверждает, что из двух противоречащих суждений должно предполагать одно истинным, а другое ложным. Модус Barbara не говорит, что если положения формы: «Все A суть В» и «Все В суть С» истинны, то надо предполагать истинным соответствующее положение формы «Все А суть С». И так всюду, также и в области чисто математических положений. В противном случае оставалась бы открытой возможность, что при расширении нашего всегда ограниченного круга опыта предположение не оправдается. Тогда возможно, что наши логические законы представляют собой лишь «приближения» к подлинно истинным, но недостижимым для нас зако-

Логические исследования 77

нам мышления. Такие возможности серьезно и по праву принимаются в соображение, когда речь идет о законах природы. Хотя закон тяготения уже неоднократно подтверждался самыми широкими индукциями и проверками, но в наше время ни один естествоиспытатель не считает его абсолютно истинным законом. Иногда делаются попытки установить новые формулы тяготения; было, например, показано, что основной закон электрических явлений, установленный Вебером, вполне мог бы функционировать и в качестве основного закона тяжести. Фактор, по которому различается та и другая формула, обусловливает различия в вычисляемых величинах, не выходящие за пределы неизбежных ошибок наблюдения. Но таких факторов можно мыслить бесконечное множество; поэтому мы а рriori знаем, что бесконечное множество законов могут и должны давать то же самое, что дает закон тяготения Ньютона (выгодный только своей чрезвычайной простотой). Мы знаем, что даже само искание единственно истинного закона при везде и всегда неустранимой неточности наблюдений было бы бессмысленно. Таково положение дел в точных науках о фактах. Однако, отнюдь не в логике. То, что там является вполне оправдываемой возможностью, здесь есть явная нелепость. Ведь нам убедительно ясна не простая вероятность, а истина логических законов. Мы усматриваем основные принципы силлогистики, индукции Бернулли, умозаключения вероятности, общей арифметики и т. п., значит мы постигаем в них саму истину; таким образом, теряют всякий смысл слова о сферах неточности, об одних лишь приближениях и т. д. Но если нелепо то, что вытекает как следствие из психологического обоснования логики, то и само это обоснование нелепо.

Против самой истины, воспринимаемой нами с внутренней убедительностью, бессильна и самая сильная психологистическая аргументация; вероятность не может спорить против истины, предположение — против очевидности. Пусть тот, кто остается в сфере об-

78 Эдмунд Гуссерль

щих соображений, поддается обманчивой убедительности психологических аргументов — достаточно бросить взгляд на какой-либо из законов логики, обратить внимание на настоящий его смысл и на внутреннюю убедительность, с которой воспринимается его истинность, чтобы положить конец этому заблуждению.

Как внушительно звучит то, что хочет нам навязать обычная психологическая рефлексия: логические законы представляют собой законы для обоснований; а что такое обоснования, как не своеобразные сплетения мыслей человека, конечными звеньями которых при известных нормальных условиях являются суждения, носящие характер необходимых следствий? Но и этот характер — тоже психический, это — только известного рода настроения, и больше ничего. И все эти психические явления, разумеется, не стоят изолированными, а представляют собой отдельные нити той переплетающейся ткани психических явлений, психических тенденций и органических процессов, которую мы называем человеческой жизнью. Может ли при таких условиях получиться что-нибудь другое, кроме эмпирических общих положений? Да и как может психология дать что-либо большее?

Мы отвечаем: конечно, психология не дает ничего большего. Поэтому-то она и не может дать тех аподиктически очевидных и тем самым сверхэмпирических и абсолютно точных законов, которые составляют ядро всякой логики.