Категория субъекта в отечественной психологии

В отечественной психологии понятию субъекта также уделялось большое внимание, особенно в связи с решением проблемы детерминации психического, или взаимодействия внешнего и внутреннего, которое было неоднозначным. С одной стороны, присутствовало отношение к субъекту как результату интериоризации общественного опыта (эта позиция представлена работами Л. С. Выготского, М. М. Бахтина, А. Н. Леонтьева, П. Я. Гальперина), с другой — в работах С. Л. Рубинштейна и его последователей А. В. Брушлинского, Л. И. Анцыферовой, К. А. Абульхановой-Славской подчеркивалась значимость внутренней детерминации деятельности субъекта [33, 14, 83, 85, 148, 21, 22, 23, 9, 3, 183]. И если первая позиция акцентировала деятельность как звено, связывающее человека и мир, с признанием приоритета объективной реальности (среда, согласно Л. С. Выготскому, это источник психического развития, а собственная активность человека — всего лишь его условие), то точка зрения С. Л. Рубинштейна заключалась не только в признании «преломления» внешнего через внутреннее при решающей роли внутреннего, но и во внутренней обусловленности, спонтанности этого развития.

Необходимо отметить, что «отсчет» субъектных качеств в школе Л. С. Выготского как представителя педологического направления всегда производился от деятельности или от среды, опосредствованно, и потому более разработанными, особенно в контексте работ по детской психологии, оказались понятия, подчеркивающие динамичность, процессуальность становления субъекта — среда, границы, интериоризация. Собственно термин «субъект» Выготский практически не использовал, но его вариант решения проблемы внутреннего и внешнего несколько проясняется благодаря положениям о человеке в среде [33, 85, 189].

Анализируя зарубежные и свои собственные исследования, Л. С. Выготский подчеркивал, что для детей раннего возраста (а также больных и несоциализированных взрослых) характерно переживание своей слитности с представленной ситуацией, синкретизма мышления и полевого поведения. И только начиная с семилетнего кризиса у ребенка возникает внутренний мир, характеризующийся появлением смыслового переживания (обобщенного и осознанного чувства, которое понимается ребенком). Переживание, по Выготскому, это единица изучения личности и среды (точнее,

22

личности в среде): это «внутреннее отношение ребенка к тому или иному моменту действительности» [33, с. 382]. Всякое переживание есть переживание чего-нибудь, но одновременно это всегда мое переживание, отмечает исследователь. Начиная с семилетнего возраста все кризисы заключаются в смене одного переживания среды другим. И далее Л. С. Выготский пишет: «Если дать общее формальное положение, было бы правильно сказать, что среда определяет развитие ребенка через переживание среды. Самым существенным, следовательно, является отказ от абсолютных показателей среды; ребенок есть часть социальной ситуации, отношение ребенка к среде и среды к ребенку дается через переживание и деятельность самого ребенка; силы среды приобретают направляющее значение благодаря переживанию ребенка. Это обязывает к глубокому внутреннему анализу переживаний ребенка, то есть к изучению среды, которое переносится в значительной степени внутрь самого ребенка, а не сводится к изучению обстановки его жизни» (курсив наш. — С. Н. Б.) [33, с. 383].

Необходимо отметить, однако, что Л. С. Выготский изучал в основном знаковую и социальную среду. А. Н. Леонтьев в анализе учения Л. С. Выготского о среде обратил внимание на сохранение противопоставления переживающего ребенка и внешней среды, причем их взаимодействие изучается скорее как взаимодействие двух «идеальных форм»: идеального общающегося (а не общественного) ребенка и идеальной социальной среды. Целостность личности при этом нарушается. Леонтьев отмечал также неопределенность термина «переживание» в данном контексте и правомерность его замены словом «осознание»; таким образом, аффективное отношение заменяется аффективно-познавательным, открывающим личностный смысл, но одновременно уводит к собственной терминологии и учению А. Н. Леонтьева. «Концепция среды есть самое слабое из того, что было теоретически разработано Л. С. Выготским», — отмечает он [85, с. 118].

Однако анализ учения Л. С. Выготского в сопоставлении с работами М. М. Бахтина, предпринятый Дм. Шоттером, открывает тонкую диалектику внешнего и внутреннего в диалоге, который призван преодолеть изначально существующую «пропасть» между человеком и миром [14, 193]. Предложенный Л. С. Выготским механизм интериоризации открывает «внутреннюю» жизнь человека как производную от внешней, благодаря чему то, что мы в детстве делаем спонтанно и бессознательно, под руководством

23

взрослого, позже мы способны делать под контролем собственной личности, то есть по ходу онтогенеза субъектность усиливается. Овладение собственными психическими функциями в развитии ВПФ — это также проявление субъектности.

Отмечая, что взгляды М. М. Бахтина созвучны и во многом дополняют работы Выготского, Дм. Шоттер обращает внимание и на подвижность границ между внешним и внутренним в учении об интериоризации: «Во всем, чем человек выражает себя вовне (и, следовательно, для «другого») — от тела до слова — происходит напряженное взаимодействие «я» и «другого»: их борьба (честная или взаимный обман), равновесие, гармония (как идеал), наивное незнание друг о друге, нарочитое игнорирование друг друга, вызов, непризнание... Повторяем, эта борьба происходит во всем, чем человек выражает (раскрывает) себя вовне (для других)» [193, с. 117]. Таким образом, заключая анализ взглядов Л. С. Выготского и М. М. Бахтина на проблему внешнего и внутреннего, нужно отметить, что всякое развитие личности обязательно полностью мотивировано и структурировано непрерывным пересечением границ между человеком и миром или между одной и другой внутренними позициями, тем, что происходит в зонах неопределенности, где «я» взаимодействует с «другим».

Идеи Л. С. Выготского оказали сильное влияние на формирование московской психологической школы. Отталкиваясь от категории деятельности, проблему внешнего и внутреннего рассматривал и А. Н. Леонтьев. Исследуя генезис ощущений, он отмечал, что граница локализации ощущений зависит от границы автономности/предсказуемости субъекта: так, если человек обследует объект рукой, границы его субъектности очерчены рецепторами руки, а если зондом — то искусственными дистант-рецепторами, установленными на зонде. «На границе этих двух материальных вещей и локализуются ощущения, образующие «ткань» субъективного образа объекта: они выступают как сместившиеся на осязающий конец зонда...» [83, с. 62].

Комментируя взгляды А. Н. Леонтьева в целом, В. П. Зинченко отмечает, что онтологию, лежащую в основе психологической теории деятельности А. Н. Леонтьева, можно назвать «онтологией человеческого бытия в мире», а деятельность в системе его взглядов — это единица жизненного мира. Эта онтология исходит из того факта, что «мы нигде, кроме наших абстракций, не находим человека до и вне мира, вне реальной и действенной связи с

24

объективной действительностью. Его жизненный мир является, собственно говоря, единственным побудителем, источником энергии и содержания жизнедеятельности» [51, с. 12]. И несколько ниже уточняет, что для того чтобы правильно понимать деятельностную теорию, нужно все время помнить, что она строится не в физическом и не феноменальном онтологическом пространстве, хотя оно связано и с тем и с другим, находясь как бы на их границах, а представляет собой жизненный мир, «материей которого является деятельность». Этот комментарий переводит фокус внимания с деятельности на онтологический контекст ее проявления и на субъекта как часть этого жизненного мира.

Субъектность как пристрастность, осознанность, способность к спонтанному порождению активности рассматривалась и учениками А. Н. Леонтьева. Так, например, А. Г. Асмолов определяет субъектность (наряду с предметностью) как одну из характеристик деятельности, которая находит свое выражение в следующих аспектах активности человека: а) в обусловленности психического образа опытом и потребностями, определяющими ее направленность и избирательность, б) в порождении психического образа в непредвиденных ситуациях, к которым нельзя приспособиться заранее с помощью поведенческих шаблонов, в) в неадаптивном характере человеческой деятельности, проявляющемся в ее саморазвитии. Обобщая эти характеристики, субъектность можно рассматривать как обусловленность потребностями, пристрастность, а также творческое отношение, то есть в основе субъектности лежит реализованный выбор между своим и не-своим. Высшую форму субъектности А. Г. Асмолов видит в личностном смысле (значении-для-меня) [11].

Однако наиболее глубоко в отечественной психологии проблема субъекта изучалась в трудах С. Л. Рубинштейна, оказавших сильное влияние на формирование нашего подхода. В одной из наиболее насыщенных философской проблематикой работ «Человек и мир» С. Л. Рубинштейн отмечает, что особенности соотношения субъекта и объекта в бытии могут быть поняты лишь при определении способа существования человека в мире, то есть в контексте и во взаимодействии [142]. Будучи конечным существом, человек включается в бесконечное бытие двумя способами: как бытие, 1) преобразующее реальность и 2) переходящее в форму идеального существования. Всеобщий характер бытия обусловливает последствия каждого личного действия, которое

может повлечь «взрывные реакции», распространяющиеся на все бытие, во всех его природных и социальных проявлениях.

С. Л. Рубинштейн задает идиографический уровень анализа как наиболее точный применительно к человеческой личности, подчеркивая, что общее познается через отношение к единичному. Таким образом, человек может быть адекватно понят не как носитель безличных социальных качеств, а только как индивидуальность, ценность которой состоит в том личном, чем она обладает. А отношение человека к другому — это предмет «дифференциальной этики» как части онтологии бытия, возможной постольку, поскольку каждое отношение единично: «Полноценным по отношению к другим людям может быть только человек с полноценным отношением ко всему в бытии...» [148, с. 348]. Эта полноценность наиболее богато представлена в личной жизни человека, которая содержательна, конкретна и выступает как «жизнь, включающая общественное, но не только его, а и познавательное отношение к бытию, и эстетическое отношение к бытию, и отношение к другому человеку как человеческому существу» [148, с. 349]. При этом философ особо подчеркивает, что не просто сострадание или погоня за счастьем выступают как основная онтологическая задача человека, а учет и реализация всех возможностей, которые создаются жизнью и деятельностью человека, то есть борьба за высший уровень человеческого существования. Как же это можно осуществить?

Определяя человека как субъекта жизни (а не деятельности или познания), С. Л. Рубинштейн отмечает, что существует два основных способа жизни: первый не выходит за пределы непосредственных связей, в которые включен человек, а второй связан с появлением рефлексии, которая помогает как бы приостановить естественный процесс жизни и вывести человека за ее пределы. Начиная с этого момента рефлексия (или — «мировоззренческие чувства») выступает как внутреннее условие поведения человека. От этого обобщенного, итогового отношения к жизни зависит поведение субъекта в любой ситуации, его зависимость или свобода от нее. Именно эта позиция субъекта и делает отношения людей к жизни различными, несмотря на объективную «данность» ситуации.

Специфика человеческого существования, как ее понимал С. Л. Рубинштейн, состоит в том, что во всеобщую детерминацию бытия включается не просто сознание, а человек как субъект сознания и действия. А центральное положение его рассуждений, чрезвычайно важное и для нашего подхода, заключается в том, что «по самой своей природе психические явления включаются в причинную взаимосвязь бытия одновременно и как обусловленные и как обусловливающие» [148, с. 359]. Поэтому, рассматривая проблему свободы человека, С. Л. Рубинштейн констатирует, что наличное бытие человека — это продукт его предшествующего развития, внутренних предпосылок, которые сложились в ходе предшествующего развития, определяющего, в свою очередь, будущее человека. Такова диалектическая роль личности в самоопределении, которое осуществляется в конкретных жизненных условиях, или ситуациях. Используя одним из немногих отечественных психологов понятие ситуации, С. Л. Рубинштейн подчеркивает, что личность в ней не сливается с обстоятельствами, а всегда содержит в себе нечто, имплицитно определяющее будущее и потому открывающее выход за ее пределы.

Самоосуществляясь как субъект в последовательных жизненных ситуациях, человек взаимодействует и с другими людьми, причем взаимоотношение с ними определяется тем, насколько он признает их «личную жизнь» (которую С. Л. Рубинтшейн отличал от частной или приватной, из которой отчуждено все общественное). Отмечая опосредствованность общения, он отмечает, что «почти всякое человеческое действие есть не только техническая операция по отношению к вещи, но и поступок по отношению к другому человеку, выражающий отношение к нему. Поэтому другой человек со своими действиями входит в «онтологию» человеческого бытия, составляет необходимый компонент человеческого бытия. Через отношения к вещам, к человеческим предметам осуществляются взаимоотношения между людьми. Поэтому и на них распространяются проблемы этики» [148, с. 366]. Анализ человеческого поведения предполагает раскрытие подтекста того, что человек «имел в виду своим поступком» [148, с. 366].

Итак, С. Л. Рубинштейн в своих работах обозначил главную особенность человеческого бытия в способности к осознанному выбору и саморегуляции, которые и определяют взаимоотношения между людьми, происходящие в конкретных жизненных ситуациях и часто имеющие символическое, опосредствованное выражение. Эти качества составляют в совокупности субъектность человека как способность детерминировать свою жизнь. Рубинштейн рассматривал личную жизнь как взаимодействие субъектов, основанное на уважении другого также как субъекта.

Идеи С. Л. Рубинштейна развивались в работах К. А. Абульхановой-Славской, Л. И. Анцыферовой, А. В. Брушлинского [3, 10, 21, 22, 23]. А. В. Брушлинский выдвинул проблему субъекта в центр изучения современной психологии, отмечая, что сложившаяся последовательность изучения «деятельности, сознания, личности» неправомерна и что все психологические проявления следует рассматривать как принадлежащие субъекту (А. В. Брушлинский использовал даже усиленное понятие «суверенный субъект», подчеркивающее принятие ответственности, самостоятельность и автономию человека). Личностные и субъектные качества он различает по степени внутренней детерминированности, по наличию возможности выбора и использованию этой свободы. Субъектность человека он определял как «...системную целостность всех его сложнейших и противоречивых качеств, в первую очередь психических процессов, ее состояний и свойств его сознания и бессознательного. Такая целостность формируется в ходе исторического и индивидуального развития. Будучи изначально активным, человеческий индивид однако не рождается, а становится субъектом в процессе общения, деятельности и других видов своей активности».

Таким образом, обобщая работы С. Л. Рубинштейна и его учеников, можно отметить, что субъектность всегда предполагает наличие выбора, связанного с присутствием у человека сознательно-ценностного уровня регуляции, который делает человека способным к выражению своих предпочтений в разных видах активности (как дятельности, так и созерцания). Развитие отношений с другими людьми, которые С. Л. Рубинштейн считал этичными, должны также строиться с учетом субъектности как права на выбор у других людей.