Исследования сверхрегламентизации в искусственных средах

Не только скученность, но и излишняя регламентизация коллективной жизни приводят к искажению взаимодействия, еще раз подтверждая необходимость уединения, приватности территории и контроля над порядком и продолжительностью бытовой деятельности. Так, А. Дэвис (A. Davis) и В. Олесен (V. Olesen) наблюдали, что в кибуцах Израиля, где уровень обобществленности исключительно высок, появляются психологические техники отделения от других: работа в изолированных помещениях, еда в уединении, демонстративное мытье тела в обществе других [222]. Таким образом, невозможность сохранить целостность объективных территориальных границ приводит к появлению психологических барьеров, которые создают у человека иллюзию уединения.

С этим сочетаются и данные С. Д. Альбанова, который обратил внимание на то, что искусственные среды разного генезиса и предназначения (монастыри, студенческие общежития, рабочие общежития, воинские казармы, пенитенциарные системы) обладают многими общими функциями, например, осуществляют защиту и изоляцию живущих там людей. В этих условиях взаимоотношения среды, индивида и его деятельности индифферентны друг к другу — нет пространственных предпочтений [7]. Изучение

138

перемены социальной среды в обычных условиях показывает, в отличие от этого, что человек начинает использовать укрытия, драпировки, обеспечивающие избирательность взаимоотношений с другими людьми; благодаря этому человек может адаптироваться к новым условиям.

Х. Озмонд (H. Osmond), исследуя приватность в психиатрических лечебницах, обратил внимание, что в них по соображениям безопасности возможность приватности больных резко ограничена: двери туалета открыты, уринация и дефекация осуществляются на глазах персонала, что возможно, усугубляет душевное нездоровье [260]. Е. Гоффман (E. Goffman) показал, что у душевнобольных нарушено также и ролевое отделение. Все это делает людей особенно уязвимыми по отношению к другим. Х. Озмонд отмечал возможность использования категорий приватности в лечении душевнобольных пациентов — сооружение аналога «гнезда» помогает им защититься от вторжения со стороны других.

Еще одна значительная группа работ, посвященных различным формам внедрения в личное пространство, подготовлена при изучении психологии стресса. Многочисленные работы в этой области проведены Л. А. Китаевым-Смыком [61]. Изучая влияние субъективной невозможности либо возможности происходящего стрессогенного изменения пространства на его осознание и деятельность субъекта, исследователь отметил, что можно выделить группу лиц, которые реагируют на стрессы активно (АР), и тех, кто реагирует пассивно (ПР). При активном реагировании стрессор — это понятный фактор, побуждающий к защите через удаление от него, бегство или освоение этого стрессора. Пассивное реагирование имеет место в том случае, если воздействие невозможно и непонятно и в филогенетической памяти нет образцов реагирования на него.

Изучая гравитоинерционные стрессы на моделях летательных аппаратов, Л. А. Китаев-Смык отметил, что у испытуемых часто возникает иллюзорное искажение пространства, переживаемое ими как внедрение, при этом для людей с АР чувственный образ локализуется во внешнем пространстве, а у склонных к ПР — во внутреннем (в собственном теле). Например, при вращении аппарата склонные к АР утверждали, что пространство смещается, а склонные к ПР — что оно, «поднимаясь внутри меня, изменяется...» Помимо важности конкретных изысканий о

139

вариативности стрессовых проявлений, эти данные представляют большую ценность как иллюстрация «подвижности» границ между внешним и внутренним пространством, в силу чего объективные раздражители могут восприниматься как локализованные внутри, а иллюзорные — как существующие во внешнем мире. Кроме того, становится более понятно, почему в одних условиях начинают «работать» территориальные механизмы защиты границ, а в других — соматические.

Эти интересные факты можно обосновать психофизиологически: осознанию образа предшествует его «распад» на уровне «досознания» с последующим ресинтезом, подкрепленным опытным объективным знанием. В условиях стресса повышается ответственность субъекта, и осознается не только готовый образ, но и полуфабрикат. Следовательно, субъективная вероятность воздействия приводит к тому, что человек реагирует на него эволюционно сложившимися способами как на представленный во внешнем пространстве, а субъективная невозможность — во внутреннем.

Л. А. Китаев-Смык изучал изменение переживания приватности не только в условиях хронического стресса, но и в отдельных ситуациях нарушения границ. Например, в условиях эксперимента исследователь в темном тоннеле предъявлял муляж подвешенного человека. И те, для кого это было неожиданно, и те, кто был предупрежден о содержании опыта, переживали пароксизм страха, а у некоторых из числа «оповещенных» — еще и парадоксальные реакции смеха и веселья.

Л. А. Китаев-Смык объясняет это возникновением острого стресса, при котором возникает защитное поведение в ответ на один из врожденных («примарных») стимулов опасности, к которым относятся внезапное прикосновение, падение, громкий звук, вспышка света. Следующей фазой испуга является экстатическое реагирование. Исследователь особо отмечает при этом, что для предсказания степени стресса важное значение имеет семантика (смысл), а не интенсивность (информационное качество) стимула. Например, для индивидов, верящих в существование сверхъестественных сил, угроза такого вторжения в психологическое пространство может быть более вероятной, чем вторжение в него реального человека.

В условиях хронического стресса Л. А. Китаев-Смык также обнаружил весьма выразительные закономерности изменения

140

поведения человека в ответ на ущемление границ его приватности. Эксперимент проводился на специальном стенде «Орбита», представляющем собой круглую комнату размером 3,6 метров в диаметре и высотой 2,2 метра, обустроенную для комфортабельного существования там двух человек. Спустя несколько дней после начала эксперимента у его участников появились выраженные реакции на комплексный стресс, которые выражались в головной боли и тошноте, слабости, апатии, интеллектуальных затруднениях, обидчивости, депрессивности и других проявлениях. Переживание стресса побудило испытуемых к специфической активности по установлению границ приватности, причем для одного это было «укромное убежище», а для другого — «неприкосновенная собственность». Использование ресурсов приватности отвлекало от нагрузок и снижало стрессовые симптомы.

Испытуемый А. обнаружил, что ночью он может как бы влезть в маленький шкафчик для хранения белья, причем одновременно он может поместить там либо ногу и таз, либо плечо и спину. «При этом субъект А. испытал отчетливое, но необъяснимо приятное ощущение, как будто он «ушел», «спрятался» от стрессогенной обстановки эксперимента», — пишет Л. А. Китаев-Смык [61, с. 310]. Находясь вблизи этой зоны, другой испытуемый испытывал неловкость. Сам же Б. переживал приятные чувства, когда раскрывал шкафчик для личных вещей. «В какой-то степени невольно для себя он это делал так, чтобы А. не видел содержимое этого шкафчика. Б. ловил себя на том, что перебирать и рассматривать свои личные вещи незаметно для А., даже без особой необходимости, стало приятным для него, особенно при ухудшении самочувствия в ходе эксперимента. Мысленно он сравнивал себя со скупым рыцарем, тайно перебирающим свои богатства. Пристрастия к таким действиям с этими же самыми «личными вещами» ни до, ни после многосуточного эксперимента испытуемый Б. за собой не замечал» [61, с. 311]. Итак, серия экспериментов Л. А. Китаева-Смыка открывает значимость переживания приватности и показывает вариативность действий по сохранению границ личного пространства.

Исследований сохранности границ контакта с социальным миром осуществлялось в рамках «нормальной приватности» относительно немного. Среди них можно назвать работу С. Минга (C. Ming), в которой показано, что качество родительско-детских

141

отношений и подростковой дружбы определяют социальную успешность ребенка в перспективе [221]. Социально-экономическая успешность и образованность родителей препятствует проявлениям их враждебности по отношению к детям-подросткам, будучи предиктором сходных отношений детей с друзьями спустя 4 года. Поддерживающее поведение способствует дружбе, враждебное понижает качество дружбы. Таким образом, качество отношений передается от поколения к поколению.

Другая работа, также подчеркивающая роль семейного контекста и ненасилия со стороны родителей в формировании приватности и значительно обогащающая феноменологию «нормальной приватности», проведена нидерландскими психологами К. Финкенауэр (C. Finkenauer) с соавторами, изучавшими возможность подростков хранить секреты от родителей (которая в рамках нашего подхода свидетельствует о достаточной суверенности) [227]. Они сформулировали минусы приватности, которые состоят в риске физического и психического ущерба для ребенка в отсутствие владения полной информацией, и плюсы, среди которых отмечается эмоциональная автономия и социальные контакты вне семьи, то есть способность сохранять свою приватность в различных областях действительности.

Итак, обобщая изложенные факты, можно сделать вывод о том, что, действительно, взаимодействие человека с миром — это сложный динамический процесс «овладения» человеком собственной средой обитания во всех ее проявлениях. В этом взаимодействии можно выделить действия, направленные, с одной стороны, на приватизацию и «освоение» среды, а с другой — на персонализацию как буквальное или символическое наделение ее характеристиками своей личности. В этих процессах сочетается осознанное и бессознательное, инстинктивное и отрефлексированное. Главная задача взаимодействия человека с миром — это выделение или создание психологически значимого «участка» для развития и самореализации не только как биологического организма, но и как обладающей духовными ценностями личности.

В случае разных видов эпизодического или хронического внедрения это взаимодействие становится дисфункциональным и приспосабливает человека не к оптимальным условиям, а к реальным, которые воспринимаются в контексте компенсаторных избыточных реакций на внедрение. Ситуационными проявлениями

142

такой дисфункции являются гиперактивность и апатия, соматические расстройства (сна и пищеварения), поведенческие реакции избегания и агрессии. В некоторых случаях эти реакции могут быть продуктивными и свидетельствовать о появлении новых техник обеспечения приватности.

Отдаленные последствия перенесенного стресса или депривации как форм внедрения в психологическое пространство тоже весомы — это снижение темпов психического развития, падение инициативности у детей, а также появление виктимности или агрессии, искажение сексуального поведения и разные формы асоциальных проявлений.

Существующие модели, описывающие изложенные факты, склоняются либо в сторону этологической интерпретации, либо в сторону понимания происходящего как чисто информационных процессов. И в том и в другом случае основным понятием является «перегрузка»: избыточная плотность заселения, избыточный поток информации или социальных контактов. Однако при таком рассмотрении совершенно упускается из виду смысл той ситуации, в которой кратковременно или долго находится субъект, его внутреннее принятие или непринятие этой ситуации и размещение ее внутри или вне психологического пространства. На наш взгляд, субъектно-средовой подход, позволяющий уточнить размещение психологических, а не социальных или территориальных границ, и учитывать явление самокомпенсации психологического пространства, открывает новые возможности в объяснении зачастую противоречивых данных о реакциях и последствиях разных видов депривации.