English Русский

1990 1990.

Municipal networks and street railways Муниципальные сети и

уличные железные дороги 1910 1910

Interconnected regulated monopolies Взаимосвязанные

регулируемые монополии 1980 1980

Deregulated generation Дерегулируемая генерация

1995 1995

Independent system operators Независимые операторы системы

(Privately owned transmission systems) (Частные системы передач)

241

В тексте перевода подчеркнуты те его части, комментарий которых сви­детельствовал о наличии у студентов КД. Общий смысл комментариев сле­дующий: «Я не (совсем) понимаю смысл целого, но словари других вариантов не дают». Следовательно, основным источником необходимой для перевода информации были словарные (=системные) соответствия; мало того, сообщение на ИЯ вообще не воспринимается как текст. Точнее, в сознании студентов, вероятно, присутствует концептуальная метафора текста как системы. На этом «наивном» уровне переводческой компетенции система текста ИЯ представля­ется изоморфной системе текста ПЯ, если первый производит впечатление со­общения, требующего строгости, структурной точности в передаче смысла. Пе­реводчик еще не знает принципов и методов разбиения целого на части; струк­турной частью для него может явиться любой каким-то образом выделенный фрагмент текста: между знаками препинания, взятый отдельной строкой и т.п. Тем не менее именно рассогласование между выбранным решением и результа­том, т.е. эффект КД, побуждает переводчика пересмотреть основной принцип работы с институциональным дискурсом. Понимание того, что смысл целого текста является определяющим по отношению к смыслам составляющих текст слов, начинается с описанного выше диалектического противоречия тождества иКД.

Совершенно иная природа КД на первом уровне переводческой компе­ тенции, если текст ИЯ явно принадлежит персональному дискурсу, т.е. ориен­ тирует на следование интенции «соответствовать переживанию». Показательны результаты перевода той же группой студентов ИГЛУ поэтического текста. На аналогичных условиях им было предложено перевести небольшое стихотворе­ ние Стивена Крейна. В результате аргументов «вслух» подавляющим большин­ ством переводчиков оптимальным был признан следующий вариант: Black riders came from the sea. Черные всадники вышли из моря,

There was clang and clang of spear and Черные всадники - вестники горя.

242

shield,

And clash and clash of hoof and heel, Столкнулись щиты, крестились ме-

чи.

Wild shouts and the wave of hair Плачь от страха! От боли кричи!

In the rush upon the wind: Так явился - один на всех —

Thus the ride of Sin. Страшный, Великий, Безжалостный

Грех.

Студенты избегали комментировать конкретные — немаловажные! — пере­водческие решения, касающиеся соответствий между отдельными знаковыми образами, настаивая на том, что поэтический перевод необходимо оценивать как целое (целостное) произведение. Вот типичные аргументы: «В переводе передается самое главное - настроение автора, протест против войны и наси­лия»; «Перевод хорошо отражает трагедию войны, а это в оригинале — самое главное»; «Если это, как и любое другое стихотворение, переводить слово в слово, получится абсурд»; «Нужно выразить главную мысль автора, и здесь она выражена»; «Здесь присутствует атмосфера оригинала»; «Автор стихотворения эмоционален, хотя и сдержан. В переводе эти эмоции выражены открыто — вот и все отличие» и т.д. и т.п. На вопрос, правильно ли переводить верлибр алек­сандрийским стихом, ответы следующие: «Лучшие стихи на русском — рифмованные. Когда читаешь белые стихи, никаких эмоций не возникает»; «Нужно переводить так, чтобы русский читатель почувствовал настроение, атмосферу стиха. С рифмованным переводом этого добиться легче» и т.п.

В целом, начинающие переводчики обнаруживают в отношении поэтиче­ских переводов интенцию, по поводу которой Р.Р.Чайковский справедливо за­мечает: «Можно только сожалеть, что значительная часть поэтических перево­дов создавалась и создается в русле [такого] подхода: иноязычного автора «подгоняют» под вкусы читательской публики» [Чайковский 1997: 9]. Замеча-

243

ниє, повторим, справедливое, но сами наивные предпочтения дают замечатель­ный материал для выводов в пользу интенции «соответствовать переживанию». В самом деле, смысл комментариев сводился к следующему сложному аргу­менту: «Это далеко от оригинала, если судить по отдельным строкам (= следо­вать интенции «соответствовать структуре», добиваясь изоморфизма частей це­лого). Зато передается настроение / дух / тональность / атмосфера / эмоцио­нальность целого».

Выделенные части суждений свидетельствуют о том, что на первом уров­не переводческой компетенции диссонансы возникают в когнитивном про­странстве «дискурс ИЯ - дискурс ПЯ».

Это не парадокс, а в первую очередь свидетельство онтологической ре­альности дискурса. Концептуальная метафора «поэтический текст есть живой организм» (см. выше) очевидно усвоена студентами еще на этапе общеобразо­вательной подготовки; для интересовавшихся поэзией усвоение данной мета­форы правомерно отнести к старшему школьному возрасту. В выборе ведущей интенции сомнений у начинающих переводчиков нет. Важно подчеркнуть, что и упорства в защите конечного результата перевода проявляется вовсе не меньше, чем при работе с институциональным дискурсом. Это абсолютно зако­номерно, ибо если части целого сведены в единую форму интерпретации, т.е. интенция «соответствовать переживанию» реализована таким образом, что по­ставленная цель представляется достигнутой, и отображенное в переводе собы­тие занимает твердое место во внутреннем времени ego, КД не будет осозна­ваться, если критически настроенный наблюдатель (= преподаватель) не приве­дет убедительных контраргументов, заставляющих переводчика усомниться в адекватности избранных средств ПЯ.

Смысл контраргументов в данном случае сводится к тому, что эффектная форма текста, названного переводчиками оптимальным, почти не имеет отно­шения к содержанию оригинала; к форме также есть претензии. Поскольку

244

роль преподавателя как антагониста исключительно важна - неубедительность контраргументации приводит к тому, что конструктивный КД не вступает в противоречие с тождеством, которое отстаивает протагонист (студент), целесообразно представить доводы против по следующим пунктам:

1. Насколько оправдана замена верлибра рифмованным стихом? Ведь С.Крейн никогда не писал иначе, чем верлибром. Этот аргумент относит­ся к историко - культурному уровню анализа дискурса, который протаго­нистами дискуссии совершенно не учитывается.

2. Переводчики, воспринимающие дискурс только на уровне концептуаль­ной метафоры, «дух», «атмосфера» и т.п. упускают из виду важные ком­поненты содержания. Можно утверждать, что переводчик стихотворения С.Крейна допустил целый ряд таких ошибок, в результате чего «качест­во» переживания пользователя ПЯ совершенно иное. Межкультурная коммуникация в таких случаях может пострадать в результате разных оценочных реакций интерпретаторов.

3. Наиболее серьезная ошибка автора перевода, позволяющая утверждать, что перед нами далеко не лучший пример вольного перевода, заключает­ся в перестройке целостной образной основы произведения под ключевой концепт «горе». Его нет в оригинале. Более того, «звон щитов и треск ко­пий», «топот копыт», «дикие крики и развевающиеся волосы», т.е. от­дельные составляющие образного ряда, а также «черные рыцари» (имен­но архаичное значение «рыцарь» вкладывается в слово rider, судя по син­таксису стиха), являющиеся символом яростного мщения, подводят опытного интерпретатора к иному выводу: «Грех» в стихотворении С.Крейна - это «гнев», «ярость», или один из Семи Грехов согласно Но­вому Завету. Укрепляет в этом выводе и знание об авторе оригинала как об убежденном идеологе новозаветных истин (см. ниже).

245

Вывод. Таким образом, броская поэтическая форма перевода бьет в пустоту, даже если оценивать ее только по интенции «соответствовать цели». Сама цель понята неверно, потому что представление о целостности текста на уровне кон­цептуальной метафоры «текст есть живой организм», не сопряженное с прора­боткой его отдельных частей, чревато ошибками интерпретации. Интенция «соответствовать цели» ориентирует переводчика на завершенность интерпре­тации, ибо цель такого персонального дискурса как поэтический текст вопло­щается в единообразной субстанции уже в силу единичности,уникальности ав­тора. Каждая часть такого текста может выражать и, как мы убедились, дейст­вительно выражает целое, которое больше части [Гумбольдт 1984]. Не обладая достаточно высокой компетенцией, позволяющей увидеть за частью целое, на­чинающий переводчик тем не менее обязан завершить интерпретацию. Так по­являются версии, аналогичные критически рассмотренной нами выше. Но, по­вторим, это — интерпретация дискурса, хотя и зияющая когнитивными пробе­лами. Сложная архитектоника авторского смысла еще не прочитана и пока не может быть прочитана. Отсюда полуинтуитивный, «метафоро-центрический» подход к определению того, что все-таки было выражено в результате перево­да — «тональность», «дух», «настроение» и т.п. Такова типичная ситуация, ве­дущая - при известных усилиях преподавателя — к осознанию КД первого уровня. Она же обусловила вольный характер перевода, ибо не обязывала «на­ивного» переводчика ничем, кроме того, что осознавалось как «дух», «атмо­сфера». Используя понятия герменевтики, следует заключить, что от пред-понимания до завершенной интерпретации такой переводчик способен набро­сить лишь один круг смысла на целое текста [Хайдеггер 1993].

Ясно, что большинство аргументов против перевода, названного боль­шинством студентов оптимальным, могут приводиться специалистом, достиг­шим профессионального уровня компетенции. Представляется, что при прочих сравнимых качествах преподаватели перевода — безотносительно к опыту обра-

246

зовательной деятельности — всегда больше переводчики, чем учителя. Опыт преодоления собственных КД - одно из наиболее ценных профессиональных приобретений, умение, обучение которому начинающих переводчиков нередко требует полного откровения (ср. ПД Г.Мирама, 3.2).

Отсутствие профессионального умения маневрировать с применением разных стратегий, видеть пределы выравнивания КД в зависимости от характе­ра отношений между знаками ПЯ и объектами ИЯ и от целей перевода приво­дит к тому, что у начинающих переводчиков представления о тождестве и КД диалектически не связаны. Даже неготовность защищать собственные перево­дческие решения не сочетается с видением слабых мест в переводе («мне ка­жется, что так можно перевести» - типичная реакция в таком случае). Поэтому соотношение КД и тождества представляется как взаимное отрицание: приня­тие тождества исключает осознание слабостей и когнитивных «зазоров», а воз­никновение КД, напротив, сопровождается признанием в неспособности само­стоятельно решить задачу («теперь вижу, что перевод неверный, но не знаю, как поправить»). Вопрос о том, как преодолеть это состояние, уже из области методики преподавания.

4.5. Второй уровень диалектики тождества и КД: единство в тексте По мере обретения опыта переводческой деятельности преодолевается взаимоисключающий статус КД и тождества. Избавляясь от магнетического притяжения словом как единицей словаря, будущий переводчик научается по­лагаться на текст. По нашим наблюдениям, к 8-му семестру обучения большин­ство студентов, приступая к переводу, — особенно низкоконтекстных текстов типа приведенного выше — предпочитает прочесть весь текст, прежде чем при­ступить к переводу. Представляется, что эта привычка знаменует качественно новый уровень диалектики тождества и КД в профессиональном сознании -

247

уровень единства этих сущностей в тексте. Это сказывается на стратегиях пе­ревода в условиях институционального и персонального дискурсов.

Второй уровень КД. Начнем с особенностей КД, характеризующих пе­ревод институционального дискурса. Ниже приводится оптимальный — по оценке студентов-переводчиков (8-й семестр обучения) - вариант перевода того же краткого конспекта делового доклада.