Глава 3. Когнитивный диссонанс в переводческом дискурсе как показатель поисков тождества

3.1. Уточнение содержания понятия «когнитивный диссонанс» Повторяющиеся признания (главным образом — в режиме линейных от­клонений) переводчиков в том, что между текстом ИЯ, с одной, и текстом ПЯ, с другой стороны, почти всегда остается различие, препятствующее дальнейше­му продвижению к тождеству, составляет наиболее примечательную особен­ность ПД (ср. примеры в 2.2). Причины этого занимали достаточное внимание в предыдущих разделах нашего исследования. Поскольку до сих пор речь шла об их преимущественно процессивной стороне, философские и общенаучные кате­гории аргументации преобладали.

Критическое переосмысление семиотического подхода к переводу в пре­дыдущем разделе с очевидностью полагает, что в ситуациях межъязыкового перевода все стратегии осуществляются в когнитивном информационном по­ле, внешние пределы которого очерчены максимальным контекстом ситуации, а конкретные переводческие решения зависят от способности переводчика ис­пользовать соответствующий потенциал поля. Объективные обстоятельства, препятствующие встрече знака-интерпретанта ПЯ с объектом ИЯ, отмечены в сознательной работе с текстами «разрывами», которые уже были определены как когнитивный диссонанс.

Это понятие обладает основными признаками, необходимыми для работы с конкретными ПД, попадающими, как было показано ранее, в разряд персо­нальных дискурсов. Его содержание и объем позволяют процедурное примене­ние непосредственно к фрагментам ПД. Иными словами, оно является типич­ным инструментом североамериканской научной эвристики, не отличающейся глубиной и стойкостью философских идей, но эффективно производящей ин­женерные решения.

179

Понятие «когнитивный диссонанс», используемое в дальнейшем для опи­сания и оценок расхождений между текстами ИЯ и ПЯ в ПД, было впервые введено Л.Фестингером. Определение КД восходит к весьма общему, краткому описанию универсальной ситуации: «Можно сказать, что X и Y находятся в диссонантном отношении, если не-Х следует из Y» [Фестингер 1999: 29]. Опи­раясь на схематические представления о переводе, полученные в конце преды­дущей главы, можно утверждать, что осознаваемый переводчиком «зазор» ме­жду знаком ПЯ и объектом ИЯ и есть аналог «не-Х».

Теории Л.Фестингера, как представляется, идеологически предшествова­ла попытка К.Поппера оспорить гегелевскую теорию тождества. Оставляя в стороне почти истерический тон попперовских политических претензий к Геге­лю, целесообразно выделить ту часть протеста, которая относится к единству противоположностей как основанию тождества. Для практического разрешения диалектического тождества, т.е. в целях работы с различиями, К.Поппер пред­лагает упрощенный вариант рационализма, основанный на строгом разграниче­нии причины и следствия, на бинарности, т.е. на форме, допускающей градуи­рование, частичное присутствие одной или обеих сторон тождества — что, впрочем, не исключает необходимости выбора по принципу «либо..., либо» [Поппер 1993]. Таким образом, создается основа для принятия частных инже­нерных решений в тех — количественно преобладающих - случаях, когда невоз­можно сделать выбор в пользу одной из двух составляющих единство сторон или реализовать обе стороны без эпистемических огрублений и компромиссов.

Бинарные социально-инженерные построения, начавшиеся с разделения К.Поппером права и силы, получили продолжение в социальной психологии, в частности, в разграничении установки и поведения Д.Майерсом [Майерс 2002], «Я-схемы» и «не-Я-схемы» Л.Хьеллом и Д.Зиглером [Хьелл, Зиглер 2002], в целом ряде бинарных противопоставлений, определяющих когнитивные стили, у Г.Уиткина и Д.Гуденаф [Witkin, Goodenough 1982]. Все эти теории, кроме би-

180

нарности, объединяет признание неизменного напряжения между основными частями когнитивных схем: поведение далеко не всегда согласуется с установ­кой; между «Я» и «не-Я» возникают конфликты экологического свойства; ког­нитивные стили редко реализуются в «чистом» виде, а их смешение сопровож­дается противоречивыми стратегиями носителей.

Определение КД Л.Фестингером строго следует принципу бинарности двух типов знаний. Это не единственный пример разнесения когнитивных объ­ектов в одном эпистемическом пространстве. Например, Р.Солсо противопос­тавляет процедурное знание декларативному, допуская их раздельное рассмот­рение равно как и со-присутствие [Солсо 2002]. Нетрудно заключить, что на та­ких теориях основаны многочисленные практические рекомендации поведения в частично рассогласованных контекстах, например, социально-политическая толерантность.

В предыдущих разделах исследования (см. 2.1.6, 2.2.1) были приведены примеры ПД, позволяющие оценить преимущество процедурных инструментов в анализе последнего. В самом деле, единственной практически реализуемой версией анализа ПД является последовательное обращение к логике рассужде­ний переводчика в линейных отклонениях. Это утверждение подкрепляется бо­лее подробным анализом в разделах 3.2 - 3.6.

Замена единого отдельным почти всегда означает снижение уровня обобщений, а, следовательно, ослабление эвристики. Тем не менее на данном этапе исследования это оправдано: о безусловном верховенстве тождества, о его путеводной роли сказано достаточно. Тождество остается безусловно «пер­вым принципом», в то время как область КД распространяется на остающиеся в результате перевода различия. Таким образом, на фоне понятий «эквивалент­ность» и «адекватность», которые относятся в переводческих теориях к пре­вращенным формам тождества (см.: Глава 2) в центр внимания выходят ос­тающиеся различия между текстом ИЯ, с одной, и текстом ПЯ, с другой

181

стороны. Это - закономерное теоретическое решение, ибо ни «эквивалент­ность», ни «адекватность» не обнаруживают в содержании соответствующих понятий указания на различия. A priori полагается, что при этом переводческий дискурс дает достаточно сведений о различиях, рассматриваемых как показате­ли когнитивного диссонанса переводчика.

Весьма существенная деталь: содержательные различия между текстами ИЯ и ПЯ обусловлены расхождениями в областях действительности, к которым восходят тексты (см. схемы 5 — 6). В дальнейших модификациях формулировок КД это обстоятельство будет неизменно подразумеваться. Однако попытки его выведения в автономный модус теории приводит к значительному усложнению исследовательского инструментария. Поэтому при отсутствии необходимости -в специальных целях - обращения к действительности как аспекту когнитивной модели ее роль как причины признается «по умолчанию».

Остается сформулировать рабочее определение КД переводчика. Послед­ний представляется как отраженное в произвольной (= не имеющей регламен­тированных способов и приемов выражения) форме знание переводчика о том, что между текстами ИЯ и ГЕЯ имеются содержательные различия и реакция на это знание. В терминах уточненной системно-семиотической тео­рии различия полагаются как «зазор» между знаком-интерпретантом ПЯ и объ­ектом ИЯ; однако такое уточнение, обладая несомненной теоретической ценно­стью, не содержит более высокие инструментальные возможности по сравне­нию с приведенным выше определением.

КД — универсальное явление, которое обнаруживается не только в «клас­сическом», т.е. сопоставляющем тексты ИЯ и ПЯ, переводческом дискурсе. В дальнейшем более подробно будут рассмотрены 5 примеров, из которых только один являет КД переводчика в прототипических условиях. Назначение осталь­ных - показать, что сфера КД переводчика распространена и на производные ситуации. Но они приводят развиваемую здесь теорию в частичное согласие с

182

радикальными высказываниями Р.Якобсона и У.Куайна, согласно которым лю­бое использование языка — уже перевод.

3.2. КД профессионального переводчика, или маневрирование между форенизацией и доместикацией: исследование ПД Г.Мирама

и У.Уивера В качестве первой иллюстрации этой разновидности КД избран весьма характерный ПД Г.Мирама в «Переводных картинках» [Мирам 2001]. Как от­мечает автор, задача его книги - «показать на примерах, как происходит про­цесс перевода» [Там же: 5]. Демонстрация осуществляется в режиме коммента­риев собственных переводческих решений, что и дает в совокупности профес­сиональный ПД.

Первый объект комментариев - перевод романа Дж.Ле Каре «Портной из Панамы». Приведем несколько типичных комментариев:

1. После описания контекста романа, связанного с употреблением слова barged: «Приняв во внимание все эти соображения, ...я остановился на эквива­ленте "возник"» [Тамже: 8].

2. После описания культурно-исторического фона, стоящего за одним из главных героев: «Я назвал его...Гарри Пендел..., а его отца я уже назвал Пен­дель» (на том основании, что Гарри — эмигрант второго поколения, а отец, львовский еврей — первого) [Там же: 9].

3. «Подумайте о том, что предложили бы вы, а я перевел historic features просто "реликвии"; решился назвать ателье Пендела "торговый дом"... и ре­шил передать испаноязычный фон словами "компания лимитада " в названии» [Там же: 12].

4. «С г-ном Collier с улицы (?) Eccles я потерпел полное фиаско в том смыс­ле, что нигде не смог найти его (может, вам повезет больше)...[Там же: 12].

183

5. «Мне не удалось выяснить, кто такой Samuel Collier, и тем более я не знаю, что такое Eccles, улица или город, и в какой стране жил этот знамени­тый часовой мастер, если это, вообще, не фирма или магазин. В связи с чем у меня есть основания считать, что фамилия часового мастера ничего не ска­жет и русскому читателю и у меня как у переводчика есть только один выбор опустить эти имена собственные и заменить их словом « "старинный "» [Там же: 14].

6. «... переводить или не переводить французский текст. Я думаю, перево­дить не надо (нет его перевода и в оригинале) — образованный читатель и так поймет, а не поймет, так пусть посмотрит в словарь» [Там же: 15].

Это лишь часть комментариев к переводу начального абзаца (!) романа. Тем не менее основные черты профессионального ПД выявляются с очевидно­стью. Вряд ли могут возникнуть сомнения в том, что профессиональный ПД является разновидностью персонального дискурса. Выраженная личностная агентивность - «я решил», «я не нашел», «я назвал» и т.п. - показывает, что связующим фактором принятия решений выступает сознательная деятельность переводчика — единое сознание, внутреннее время ego (см. схему 5 в 2.2.4). Ин­ституциональных критериев не выявляется, и это понятно: подводить под пере­вод такого рода текстов какие-либо правила и стандарты невозможно. Также не обнаруживается свидетельств ориентации переводчика на какой-то инвариант­ный смысл.

Зато хорошо просматривается линия маневрирования между доместика­цией и форенизацией как основными переводческими стратегиями. Так, «фа­милию Оснард мне русифицировать не удалось» [Там же: 9]; historic features -«реликвии»; «ателье Пендела — торговый дом» выдают характерные интенции и решения доместикации, в то время как «компания лимитада» и сохранение ори­гинала Quel Panama! в эпиграфе - явная форенизация.

184

Прежде чем сформулировать интересующую нас здесь стратегию манев­рирования профессионального переводчика, целесообразно указать на некото­рые черты ПД, связывающие настоящий момент развития теории с ее предше­ствующими этапами. В первую очередь эти комментарии касаются особенно­стей ПД.

Аргументативный характер ПД проявляется в систематическом - и весь­ма подробном — обосновании переводческих решений. Аргументы по преиму­ществу обращены непосредственно к читателю, в котором автор усматривает «модельного» антагониста; поэтому неслучайны апелляции типа «возможно, вам повезет больше».

Эти же апелляции выдают признаки КД. Осознание содержательных раз­личий между текстами ПЯ и ИЯ и одновременное прекращение попыток уменьшить эти различия создают характерную разновидность КД — вынужден­ное согласие с принятым решением [Фестингер 1999: 120]. Стремление умень­шить когнитивный диссонанс, вызванный вынужденным согласием, приводит к попыткам его социализации, к приобщению «модельного» антагониста к реше­нию проблемы («я не могу лучше, но и вы не сможете»). Это особенно очевид­но из заключительного комментария перевода: «... смею утверждать, что дру­гой грамотный перевод будет, как писал один мой начальник в рецензиях на работы своих аспирантов, «не более лучше и не менее хуже моего» [Мирам 2001: 31]. Здесь - еще один частый спутник КД, юмор, призванный увести фо­кус дискурса от темы остающихся различий в содержании текстов ИЯ и ПЯ [Минский 1988].

Еще одна характерная особенность профессионального ПД — многочис­ленные показатели перебора вариантов (ср. с аналогичными выводами А.Д.Швейцера и М.Я.Цвиллинга). Опять-таки комментарии, сопровождающие перебор вариантов, свидетельствуют о том, что полюсами, определяющими ход мысли переводчика, являются области действительности либо ИЯ, либо ПЯ, но

185

никак не виртуальный смысл, который положен в интерпретативной теории пе­ревода и в системно-семиотических теориях (см. 2.1.3 и 2.2.4). Вот типичные примеры: «Как эквивалент "Piece о'cake" я выбрал "просто, как мычание". Что-то ни "конфетка", ни "ляля" не показались мне словами из лексикона англий­ского аристократа, пусть даже слегка "приблатненного"» [Там же: 31], «Я ре­шил оставить cher collegue, чтобы сохранить в тексте больше "не нашего", а то получилась бы исповедь русского дипломата, ...ив меру своего чувства юмора передал immolate как "аннигилировал"» [Там же: 33], «Синг-Синг — знаменитая тюрьма в Нью-Йорке...не станет ли образованный читатель, не разобравшись, жаловаться на неграмотных переводчиков, поместивших Синг-Синг в Панаме? Может быть, заменить на Матросскую Тишину...? Нельзя, слишком по-русски, и потому звучит дико» [Там же: 32].

Приведенные примеры позволяют вернуться к теме переводческих ма­невров между форенизацией и доместикацией. То, что Г.Мирам следует в рассуждениях именно этим стратегическим ориентирам, очевидно. Что это значит с точки зрения схематических представлений КД, разработанных в предыдущей главе исследования?

Схемы 6а и 66 (см. 2.2.5) в соответствии с особенностями профессио­нального ПД Г.Мирама целесообразно свести в единую схему, репрезентирую­щую «плавающую», адаптивную стратегию маневрирования. Ее реализация — чередующиеся попытки приблизить знак-интерпретант ПЯ к объекту действи­тельности ИЯ (форенизация) или найти соответствие знака и объекта действи­тельности ПЯ, которое, по мнению переводчика, замещает аналогичное соот­ветствие в ИЯ (доместикация):

186

Схема 7. Профессиональное маневрирование переводчика

в режиме «форенизация - доместикация»

(по данным ПД Г.Мирама)

Весьма интересный вывод! Оказывается, антиномии Т.Сэвори не так уж парадоксальны, а принципы перевода, сформулированные Л.К.Латышевым, несмотря на их - на первый взгляд - максималистский характер уверенно опи­раются на практику профессионального перевода. В «маятник» маневрирования также полностью вписываются переборы вариантов, отмеченные А.Д Швейце­ром и М.Я.Цвиллингом: как явствуют приведенные примеры, большинство ва­риантов оценивается именно по параметрам «русское» и «иностранное».

Назвать такой КД прототипическим для канонических переводческих си­туаций в условиях феноменологического тождества позволяют аналогичные по структуре и интенциональности ПД переводчиков, принадлежащих к иным школам и работающих с другими языками. В качестве примера — следующий ПД известного переводчика с итальянского на английский У.Уивера, сформи­рованный по ходу перевода одного из произведений Карло Эмилио Гадды: «Приступаю к анализу повторного, исправленного варианта...[В первом вари­анте] итальянское un'idea, un'idea поп sowiene...переведено an idea, an idea does not recall. Буквальный перевод не проходит... А что если отрицание перенести на существительное? No idea, no idea...? Такой повтор звучит еще хуже. Но, возможно, надо просто усилить значение имени: No idea at all..., Not the least idea..., No, no idea... Вот последнее мне нравится больше других: здесь нор-

187

мальный повтор, хотя и не совсем такой, как у Гадды. Решение небезупречное, но в переводе — особенно когда переводишь Гадду — безупречных решений не

бывает. Просто стараешься сделать все, что можешь» [Weaver 1989: 119; выде­лено нами - Г.В.].

Явный КД обнаруживается в выделенном высказывании; кроме того, весь комментарий характеризуется признаками ПД, выполненного по законам фе­номенологического тождества. Еще один пример из Уивера: «В конце концов, я решил, что Quell che будет переводиться, как The one which или That one which. Мне абсолютно не нравится cast как перевод posare, но что поделаешь? По-английски мы "бросаем взляд" (cast a glance); итальянцы же "устанавливают" взгляд (set a glance). Я также решил, что глагол vigilare лучше передать преди­кативным сочетанием с прилагательным (remain watchful). Но позже, не ис­ключено, я передумаю» [ibid.: 120-121; выделено нами-Г.В.].

Выделены выдающие КД переводчика высказывания; при этом последнее из них подтверждает, что именно КД может стать причиной возвращения пере­водчика к прежним вариантам текста ПЯ. В этом отношении замечательно заключение У.Уивера, в котором есть признание и в стремлении к тождеству, и в том, что различия часто непреодолимы: «Мои "окончательные" версии нико­гда не свободны от вычеркнутых слов и внесенных карандашом добавлений. Даже в чистовых копиях, принимая на себя гневные упреки издателей, я делаю последние исправления. Опубликованные переводы никогда не перечитываю. Знаю, что стоит только начать, снова достану карандаш, буду добавлять и вы­черкивать в безнадежном стремлении к совершенству» [ibid.: 124].

Трудно привести более яркий пример ПД, в котором стремление к тожде­ству наряду с осознанием непреодолимых различий создавало бы столь после­довательно выраженный КД!

Другое откровение Г.Мирама связано с выводом об особенностях перево­да научно-технического текста. В этом случае от переводчика ожидается твер-

188

дое следование идеологии позитивистского тождества (ср. выводы в 1.2.5). Пример Г.Мирама такое предположение подтверждает:

То carry out the measure the forearm is placed on a support surface of the ma­chine and blocked by a device provided for the purpose. A series of crosswise scans is then carried out by the highly collimated dual energy beam.

The transmission data received by a scintillation detector stored by the com­puter allow the evaluation of the measured bone content and the elimination of the abatement due to soft tissues, thanks to combination of the data of the two energies.

Вот перевод этого небольшого текста, выполненный неспециалистом в области медицины:

«Для выполнения измерений предплечье пациента помещают на специ­альную опору и фиксируют предназначенным для этой цели приспособлением. Затем с помощью сильно коллимированного пучка лучей от двух источников производится поперечное сканирование.

Излучение регистрируется сцинтиляционным детектором, сигнал которо­го поступает в память компьютера. Содержание костной ткани определяется на основе сигнала детектора. Использование данных от двух источников излуче­ния позволяет компенсировать ослабление сигнала мягкими тканями» [Мирам 2001: 170].

Экспликация всех семантических единиц оригинала, известная как пол­нота перевода безошибочно выдает стремление переводчика к позитивистскому тождеству. Целесообразно напомнить, что полноту - не буквальность! — про­фессионального перевода отмечает Б.Климзо (см. 1.2.5).

Совсем иные эпистемические ориентиры у специалиста — научного ра­ботника, инженера и т.д. Вариант перевода того же текста специалистом-медиком почти вдвое короче:

«При обследовании рука пациента фиксируется на специальной опоре. Поперечное сканирование выполняется двумя сильно коллимированными пуч-

189

ками. Плотность костной ткани измеряется по уровню сигнала сцинтилляцион-ного детектора, реагирующего на два источника излучения, что позволяет ком­пенсировать ослабление сигнала мягкими тканями предплечья» [Мирам 2001: 169-170].

Вывод Г.Мирама: «В сфере науки и техники от перевода требуется «функциональная информационная полнота [Мирам 2001: 170; выделено на­ми — Г.В.]. Специалист уверенно интерпретирует текст ИЯ, устраняя избыточ­ные единицы информации, которые составляют универсальный тезаурус спе­циалиста соответствующей области научно-технической практики. Совместный контекст интерпретации специалистов содержит большое количество единиц информации, не требующих дополнительного согласования в ходе профессио­нального общения - они принимаются «по умолчанию».

Переосмыслим это положение (с ним трудно не согласиться) в терминах нашей теории. В то время как неспециалист-переводчик научно-технических текстов руководствуется законами позитивистского тождества, специалист опирается на феноменологическое тождество. Г.Мирам характеризует перево­дческую деятельность специалиста как интерпретацию, а последняя, напомним, - устойчивый признак феноменологического тождества (см. 1.2.4). Эта особен­ность полагает различия в организации внутреннего времени ego. Опираясь на схему переводческого семиозиса, покажем это различие:

190

Схема 8. Семиотическая модель Схема 8а. Семиотическая модель перевода научно-техни- перевода научно-техни-

ческого текста ческого текста

неспециалистом специалистом

Переводчик-неспециалист работает преимущественно в режиме соотне­сения одного знака с одним объектом, что обусловлено понятной интенцией позитивистского тождества. Тем не менее такая стратегия коренным образом отличается от «слепого» пословного перевода, при котором соотнесения с объ­ектом вообще не происходит (ср. схему 6в). Неспециалист, как видно на схеме 8, работает в режиме строгих изоморфизмов: знаки А и В оригинала соотносят­ся с объектами D и Di и обязательно отображаются в знаках А^и В-іперевода. Определение «полный» по отношению к научно-техническому переводу неспе­циалиста вполне оправдывается тем, что в этом случае стремятся к полноте на­бора соответствий «знак - объект», характерной для позитивистского тождест­ва.

Напротив, специалист гораздо больше полагается на импликатуры в ког­нитивной обработке текста ИЯ. Для него соответствующая область действи­тельности намного избыточнее, чем для переводчика-неспециалиста. Ему дос­таточно одного знака А, чтобы соотнести с ним не только объект D, но также объект D^ находящийся с первым в ассоциативной связи. Ведь специальные

191

знания - своего рода культурная система, основанная на импликациях вида «если D, то и D<». Это позволяет специалисту вести когнитивную и языковую обработку текстов «короткими» путями, пропуская избыточные знаки. Вот по­чему его перевод значительно короче.

Как явствует из схемы 8а, у специалиста отсутствует КД. Действительно, его сознание способно организовать встречу знака с объектом в точке О, где «модус разности смыслов равен нулю» (И.Э.Клюканов). Разумеется, это не все­гда получается, особенно в областях науки и техники, развивавшихся под силь­ным влиянием культуры ПЯ. (В частности, один из таких примеров рассмотрен в следующем разделе). И тем не менее, если наука предполагает своего рода конвенцию о едином понимании действительности, полное устранение КД ре­ально. В свою очередь, устранение КД приводит к феноменологическому пере­живанию единой сущности, или к полному профессиональному взаимопонима­нию.

А что же переводчик-неспециалист? Его КД, как это ни парадоксально, вызван полнотой перевода. Это особенно характерно для профессиональных переводчиков, которым приходится переводить в незнакомой области науки и техники, но у которых есть опыт перевода по «сокращенному алгоритму» спе­циалиста - обычно в результате продолжительной переводческой практики в иной научно-технической сфере. Такой профессионал понимает, что его пол­ный текст наверняка избыточен для специалиста, но не знает, какие из знаков текста ПЯ можно опустить. Этот вывод косвенно подтверждается примерами Б.Климзо (см. 2.2.1). По мере познания новой области, т.е. постижения импли-катур в действительности, КД переводчика будет постепенно выравниваться, а его сориентированная на новую область картина мира будет сближаться с кар­тиной мира специалиста.'

192

3.3. КД в дискурсе экспертов: «кулинарное расследование

следственно-розыскной бригады»

Второй пример являет КД в дискурсе специалиста — случай весьма ред­кий в точных науках, но, как отмечалось в 3.2, не менее распространенный в профессиональных областях с сильной национально-культурной спецификой. В качестве яркого представителя последних назовем кулинарию.

«Ненаучный» заголовок данного раздела - не плод собственных причуд исследователя. Именно так характеризуют свой труд авторы оригинальной кни­ги «За столом с Неро Вульфом, или секреты кухни великого сыщика: Кулинар­ный детектив» [Лазерсон, Синельников, Соломоник 2002]. А в конце Введения они называют себя «следственно-розыскной бригадой». То, что это шутка, по­нятно, но дискурс и в самом деле напоминает ход мысли следователей, ибо книга посвящена критическому анализу переводов произведений американско­го писателя Рекса Стаута, в центре которых детектив Неро Вульф, его помощ­ник Арчи Гудвин и повар Фриц Бреннер. Вульф - гурман, и поэтому книга изо­билует описаниями застольных сцен. «Тройка» экспертов - переводчик, знаток школ мировой кулинарии и кулинар-практик - расследует точность переводов, привлекая к анализу обширные и глубокие историко-культурные пласты. Вот типичный фрагмент текста ПЯ, подвергнутый глубокому экспертному анализу:

«...Апельсиновый сок, яйца au beurre noir, два ломтя копченого окорока, мелко нарезанная жареная картошка, горячие золотистые пышки с черникой и кофейник с дымящимся шоколадом — неплохое начало дня, да?» [Там же: 115].

Дискурс критического анализа примечателен, прежде всего, линейными отклонениями на темы кулинарной традиции:

«О яйцах au beurre noir.. .расскажем позже.. .А пока займемся внешне ни­чем не примечательной "мелко нарезанной жареной картошкой'* ...На самом деле - это широко известное в Америке блюдо, которое по-английски (и в ори-

193

гинальном тексте Стаута) называется hashed brown potatoes (мелко нарезанный подрумяненный картофель), или просто hash browns, что связано с француз­ским словом hacher — рубить, крошить, молоть (словом hasher американцы да­же иногда называют мясорубку) и английским brown - подрумянивать...» [Там же: 116; выделено нами — Г.В.].

Здесь два характерных места, в совокупности выдающие КД авторов. Первое из них указывает на экспертное открытие (не напрасно авторы называ­ют свое произведение кулинарным детективом!): «внешне ничем не примеча­тельное - на самом деле широко известное». Экспертное открытие подтвержда­ется чуть ниже следующим высказыванием: «... это не совсем обычный карто­фель (неспроста в его название входит слово brown), который любят готовить в простых американских семьях» [Там же: 117]. Таким образом, налицо указание на неадекватность перевода hashed brown potatoes - «мелко нарезанная жареная картошка».

Скрытый КД обнаруживается в результате анализа значимости, которую авторы придают собственному переводу - «мелко нарезанный и подрумянен­ный картофель». В приведенном выше отрывке он почти не акцентирован (да­ется в скобках) и встречается еще раз как заголовок кулинарного рецепта. Ясно, что русский перевод синтаксически сложнее, а поэтому его использование бу­дет связано с серьезными позиционными ограничениями. Например, допустимо ли будет его использование в переводе диалога между официантом и клиентом кафе, который в ответ на вопрос о заказе говорит: Hash browns? «Мелко наре­занный и подрумяненный картофель» здесь будет выглядеть по меньшей мере странно! Видимо, осознание того, что предложенный перевод обладает семан­тической полнотой, но функционально неэффективен, заставляет авторов воз­держаться от активной аргументации в его пользу. А это и есть КД: эксперты прекрасно знакомы с особенностями объекта, но не уверены в том, что предло-

194

женный знак ПЯ адекватен ему. Вариант основной схемы переводческого се-миозиса:

B(iD)

>х

z

Схема 9. КД эксперта как результат знания о неадекватности знака ПЯ

Где «зазор» B(ex)...B(id) -| показатель КД эксперта: его знак не дотяги­вает до идеального, возможно, практически несуществующего знака ПЯ.

КД экспертов обнаруживается нечасто; обычный прием в таких случаях -полное калькирование. В кулинарном дискурсе распространены «барбаризмы»: достаточно упомянуть об использовании французских названий блюд в англий­ских ресторанах, испанских - в ресторанах США. Однако в случае если КД не удается выровнять, его присутствие в КД эксперта может выражаться более сильными аксиологическими языковыми средствами. Так, Дж. Кларк, пропа­гандист и распространитель англоязычной версии журнала «Советский Союз», также занимавшийся переводом политических текстов с русского языка на анг­лийский, с нескрываемой досадой писал: «В журнале [Советский Союз] посто­янно употребляется перевод "социалистическое соревнование" - socialist com­petition. Мне не раз приходилось разъяснять читателям его смысл, потому что многие не представляют себе, как можно конкурировать при социализме ("кон­куренция" — безусловно главенствующий смысл слова competition). Одно время я думал, что лучше было бы использовать слово emulation ("подражать идеалу, образцу"). Но тогда бы перевод уводил в еще более несвойственную советской действительности область, в чистый индивидуализм почина (stimulus) и реак-

195

ции на него... Так ничего и не придумал, продолжаю разъяснять, как и рань­ше...» [Clark 1985: 14].

Такие откровения показывают, что чем меньше когнитивный «зазор» ме­жду картиной мира переводчика, автора текста ИЯ и интерпретатора текста ПЯ (при совершенном знании переводчиком языков и культур), тем больше значи­мости придается отдельным межкультурным расхождениям при переводе или комментировании текстов. Диалектический момент сократовского «чем больше я знаю, тем больше не знаю» здесь очевиден. Как будет показано в заключи­тельной главе исследования, верно и обратное: есть ситуации, когда чем мень­ше знание, тем меньше сомнений в принимаемом решении (см. 4.4).

3.4. КД в дискурсе специалиста по межкультурной коммуникации:

эксперимент Ч.Кэмпбелла

Третий пример КД намеренно взят не из классического ПД, а из дискурса специалиста, занимающегося проблемами культурных различий и повышения эффективности межкультурной коммуникации. Выбор сделан с целью исполь­зования преимуществ системно-семиотического подхода, расширяющего сферу переводческого процесса за пределы отношений между языками. Кроме того, ситуации, подобные рассматриваемой в данном разделе, несомненно, обеспе­чивают более глубокое понимание перевода в духе известной максимы А.Касагранде.

5 лет назад профессор горного института Нью-Мексико Ч.Кэмпбелл представил доклад на региональной конференции в Форт-Уорте, Техас, темой которого были особенности деловой коммуникации, обусловленные различия­ми между североамериканской и китайской культурами. Общее научное на­правление, к которому относится доклад, определено как контрастивная рито­рика. Все теоретические рассуждения построены вокруг двух деловых писем и попыток их межкультурной адаптации.

196

Первое письмо — типичный образец делового предложения, выполненно­го по правилам североамериканской культуры:

Dear Sir, Your name and address were referred to me by the Illinois Department of Agri­culture — Far East Office. They stated that you had expressed an interest in our prod­ucts and requested further information.

I am therefore enclosing a brochure which itemizes our products and services. Please let me know your exact requirements. I will be happy to supply all further de­tails. Thank you for your participation at the Illinois Slide and Catalog show. I look forward to your reply.

Sincerely, Peter Jones, Director of Sales Agro-Equipment Division Адресованное китайским деловым кругам письмо не вызвало никакой от­ветной реакции, что и послужило причиной обращения его автора к Ч.Кэмпбеллу как специалисту по межкультурной коммуникации.

Изучая возможные причины коммуникативной неудачи, Ч.Кэмпбелл об­ратился к образцам китайской деловой письменной речи. Его внимание при­влекло весьма необычное — по североамериканским культурным меркам -письмо, адресованное японским специалистам по технологиям взрывных работ. Автор, китайский инженер, находившийся в США на стажировке, обратился к одному из сотрудников Ч.Кэмпбелла с просьбой отредактировать текст письма (Ч.Кэмпбелл приводит текст в его оригинальной форме с сохранением грамма­тических и стилистических ошибок):

[Name], Director

The Industrial Explosives Society, Japan

[Address]

197

[City], Japan

Dear Doctor [Director's name]:

The development of gunpowder was certainly one of the greatest achievements of the medieval world. European historians have recognized in the first salvoes of the fourteenth century bombards the-death-knell of the castle, and hence the Western military aristocratic feudalism. The development of modern powder and high explo­sive technology pushes the society ahead further, but at the mean time, it helped sev­eral strong countries to invade weak countries and hence caused enormous sad result between the peoples.

Evidences show that there was exchange of gunpowder and blasting bombs be­tween Japan and China not later than the thirteenth century. The relationship between scientists in the field of explosives of these two countries is improved and becoming better and better since the beginning of this decade. Professor [A], Professor [B] and many other Japanese scholars visited China; and at the same time many Chinese col­leagues visited Japan. I enjoyed very much the kind invitation of Professor [A] to give a guest lecture on the Academic Conference of the Industrial Explosives Society, Japan in the May of 1987. Very kind arrangement by professor [B] made it possible for me to visit the University of Tokyo, the University of Kyoto, and many other in­stitutions. I am very much indepted to the generosity of my hosts for their warm re­ception.

In these years of close relationship with Japanese colleagues, I am deeply im­pressed on two points. The first point is that they always put the safety problem on the first place. According to the statistics, the frequency rate of injury (FRI) of indus­tries is keeping going down from almost 40 in the early fifties to as low as 2.52 in 1985. In 1985, the FRI of the U.S.A is 9.90 in compared with 2.52 of Japan. The sec­ond point is that the four main islands, Hokkaido, Honshu, Shikoku and Kyushu, have been linked by bridges and tunnels completely in 1988 and reliable transporta­tion routes inter-connecting these islands have been provided. The explosive scien-

198

tists and engineers played a big role in the underwater blasting and construction works.

On the occasion of the fifty years anniversary of the Industrial Explosives So­ciety, Japan, I would like to send my sincere congratulations for your past achieve­ments and my best wishes for your future success. I am also looking forward to a more intimate cooperation between scientists and engineers in the field of explosive science and technology for our two great neighbouring countries.

Yours very sincerely

[Chinese scientist's signature]

Обнаружив абсолютно нетипичную для североамериканской деловой ком­муникации структуру текста, Ч.Кэмпбелл занялся изучением правил и традиций письменной коммуникации в китайской культуре. Он опирался на положение известной статьи Р.Каплана, исследовавшего различия в письменной риторике носителей разных языков и культур [Kaplan 1966]. В частности, структура абза­ца, согласно Р.Каплану, выдает совершенно разные мыслительные традиции, свойственные, с одной, носителям английского, с другой стороны, китайского языков. Автор предлагает следующее графическое изображение двух традиций:

Английская Китайская

[Kaplan 1966: 11]

199

Ч.Кэмпбелл углубляет каплановскую аргументацию, привлекая сведения о культуре китайского и шире - восточного - письма. В качестве опорной схе­мы письма он называет японскую «кишотенкецу», которая объясняет его растя­нутую, изобилующую отклонениями от главной темы структуру: «Сначала по­дается предмет ("ки"), затем его необходимо поднять и представить обзору чи­тателя ("шо"), провести перед взором ("тен") и, наконец, красиво завершить процедуру ("кецу")» [Campbell 1998: 5]. Автор письма следует этой традиции, и в результате появляется текст, который, по мнению Ч.Кэмпбелла, требует более значительных изменений, чем предполагает традиционная редакторская правка.

Несколько утилитарные рассуждения Ч.Кэмпбелла полезно дополнить выводами Р.де Богранда и Мин Лиан Ху о том, что «дискурс китайской культу­ры преимущественно ориентирован на особенности темы коммуникации (topi­cality), в то время как английский дискурс - на прагматическую определенность (definiteness)» [Beaugrande, Ни 1989: 46-47]. По этой причине при переводе на иностранный язык возникает значительная интерференция (что можно наблю­дать в письме китайского инженера). Как совершенно справедливо замечают исследователи, «перевод может быть грамматически правильным, вполне при­емлемым с точки зрения синтаксических структур и выбора слов, но не сраба­тывающим на уровне дискурса» [ibid.: 55].

Признаки КД появляются в дискурсе Ч.Кэмпбелла там, где предприни­маются попытки привести традиционные принципы китайской письменной ри­торики в соответствие с известной триадой Аристотеля «логос — этос — пафос», на которую опираются западноевропейские и североамериканские риториче­ские модели. По мнению Ч.Кэмпбелла, наиболее существенные различия каса­ются роли этоса (позиции, «профиля» пишущего, как они представлены в пись­ме) и пафоса (роли, отводимой читателю). В отличие от представленной в письме китайской традиции, где обе роли считаются чрезвычайно важными, се­вероамериканская модель (Ч.Кэмпбелл именует ее «западной») минимизирует

200

роль читателя. Это представляется настолько серьезным препятствием для межкультурной коммуникации, что один из ключевых разделов доклада Ч.Кэмпбелла озаглавлен риторическим вопросом: «Может ли китайская рито­рика выжить после перевода на английский язык?».

Сопоставляя различные преобразования письма, выполненные преиму­щественно американцами китайского происхождения (комментарий выбора ре­дакторов - чуть позже), Ч.Кэмпбелл неоднократно подчеркивает, что в идеале риторическая традиция требует того языка, в среде которого она зародилась. Это просто иной путь к выводу о том, что «в идеале модус разности на оси смысла [в переводе] должен быть равен нулю» [Клюканов 1998]; и как раз вы­нужденное соглашение с неизбежным различием становится причиной КД.

Опираясь на известное различение низкоконтекстных («западных») и вы­сококонтекстных («восточных») культур [Hall 1983], Ч.Кэмпбелл стремится до­казать, что риторические правила и модели в этих культурах не могут быть изоморфными друг другу ни при каких обстоятельствах. В результате получа­ется, что если R - риторическая модель языка L, то R (L ) -> IR (L ), где логиче­ский знак отрицания I содержательно и функционально идентичен «не-» в фор­муле Л.Фестингера. Таким образом, демонстрация КД в рассматриваемом слу­чае даже поддается частичной формализации. Любопытно, что хотя риторика несколько удалена от этики, общий вывод Ч.Кэмпбелла перекликается с еще одним замечанием Л.Фестингера: «Диссонанс возникает по той простой причи­не, что именно данная культура определяет, что прилично, а что нет» [Фестин-гер 1999:31].

Предложения Ч.Кэмпбелла о том, каким образом два письма могут быть приведены к форме, обладающей межкультурной значимостью, весьма напо­минают известное заключение Н.Хомского об идиоматичности поверхностных структур языка. «Только носитель языка, - пишет Н.Хомский, - может безоши­бочно выбирать лексические единицы и их сочетания, заполняющие поверхно-

201

стные структуры» [Chomsky 1971: 492]. Ч.Кэмпбелл - правда, не столь ради­кальным образом - утверждает аналогичное о деловой письменной коммуника­ции, направленной на носителя иной культуры. Это и есть главная причина то­го, что к редакции исходных писем привлекались американцы китайского про­исхождения.

Результат работы с письмами можно определить как осложненную жан­ровую форенизацию (в целом соответствует параметрам схемы 6а). Вот приве­денная Ч.Кэмпбеллом редакция первого делового письма, выполненная имми­грантом-китайцем:

Dear Mr. Yen Zen-jiu:

I hope that you have had a safe journey home and that you have found your fam­ily in good health. The Midwestern part of our country where you graciously visited continues to have wet weather. But I am thankful for the rain after our two years of drought.

Ag-World wishes to thank you for your participation at the state Agricultural Convention and for stopping by our booth.

Our firm is situated in Bloomington, Illinois, the heart of grain and cattle country. It has a history of 10 years' experience in selling livestock and livestock equipment. It has trade relations with more than 45 countries in the world. Our firm is well known for its excellent service and good quality products.

In 1987 we sold 168 hogs to China. We wish to establish relations with China on a regular basis. We would like to know whether our breeding livestock and livestock equipment, such as Pork-Preg, Pork-alert, and Beef-o-meter, could benefit you in any way. I will be very happy to provide you with further information.

202

I am also enclosing two price lists of our equipment; one is the regular price, the other one is the pricing for demonstrators.

May your seasons be fruitful and plentiful.

Sincerely, Tan Wen-Ian.

Комментарий Ч.Кэмпбелла можно свести к следующей макропропози­ции: «Так не пишут в североамериканском контексте деловых отношений, но с идиоматичной риторикой трудно рассчитывать на перлокутивный эффект в ус­ловиях китайской культуры». Поскольку основная интенция перевода в области бизнеса — «соответствовать цели», весомым аргументом в пользу этого — вы­дающего значительный КД! - вывода оказывается практический успех отредак­тированной версии письма: от китайских предпринимателей поступило не­сколько запросов дополнительной информации.

Следует отметить, что дискурс Ч.Кэмпбелла, изобилующий многослож­ными линейными отклонениями (глубокие экскурсы в теорию и историю сущ­ностей, анализ комментариев экспертов-редакторов и т.д.), отличается от про-тотипического ПД содержанием, но не аргументацией или структурой развер­тывания. Исходя из макропропозиции кэмпбелловского комментария (см. вы­ше), можно выделить в дискурсе указания на несоответствие средств выраже­ния смыслов их историко-культурному содержанию. Разумеется, необходимо начинать с последнего. Тогда все выводы о несоответствиях примут следую­щий вид: «Такое содержание жанров отсутствует в текстах аналогичных жан­ров на ПЯ. Следовательно, использование средств ПЯ для выражения такого содержания связано с КД».

Эксперимент Ч.Кэмпбелла достоин лингвофилософского осмысления и в первую очередь - в вопросе о том, что такое понимание. Отправной точкой может стать свидетельство еще одного переводчика с китайского на англий-

203

ский: «Понимание — великое слово. Оно подчеркивает единство человеческой расы в любви к правде и красоте равно как в подверженности грехам и ошиб­кам. Чтение наилучшим образом дает нам такое понимание жизни и самих себя. В большей, чем что-либо другое, степени чтение является чистым процессом размышлений в тиши собственного жилища, когда душа человека приобщается к миру мудрейших из древних мудрецов. Это духовное общение раскрывает душу, приводит ее к самооткровению» [Yutang 1963: 17].

Целесообразно воздержаться от цитирования по этому поводу известного киплингского афоризма о Востоке и Западе в пользу мнения, подкрепленного логикой научного анализа: «Понимание — оценочный термин. И как все, что связано с ценностями, а потому и с выбором из множества альтернатив, пони­мание обладает своей культурой» [Демьянков 2001: 318; выделено нами — Г.В.].

3.5. КД как результат дефицитного контекста интерпретации: crux interpretum в дискурсе Е.Е.Обермиллера

Четвертый пример характеризует весьма распространенные в современ­ных переводных текстах - особенно с английского языка — решения, которые можно в первом приближении охарактеризовать как отказ от перевода. В целом такие случаи a priori могут считаться признаками когнитивного диссонанса: пе­реводчик осознает несоответствие знака-интерпретанта какому-либо объекту в действительности ПЯ, но, очевидно, не может придумать иное решение.

Такими примерами особенно изобилуют переводы в области информаци­онных технологий и современной развлекательной индустрии (что касается по­следней, достаточно послушать, что и как говорит любой диск-жокей на ночной дискотеке!). Не переводятся - и даже не транслитерируются - на русский язык названия языков описания архитектуры ЭВМ, многие другие слова и словосо­четания терминологического характера. Вот несколько примеров из хорошо из-

204

вестного руководства для пользователей персональным компьютером (автор — В.Э.Фигурнов). Название книги - «IBM PC для пользователей». На первых страницах Главы 1 «Что такое компьютер» читаем: «Это позволило фирме Digi­tal Equipment выпустить ... мини-компьютер PDP-8...», «Так появился первый микропроцессор Intel-4004...», «программа для редактирования текстов Word­Star и табличный процессор VisiCalc...» и т.п.

Модель смыслообразования в этих и прочих аналогичных контекстах примечательна: интенсиональность родового имени снимается экстенсиональ­ностью видового, в позиции которого неизменно находится английский «бар-баризм». Поэтому понятны причины отказа от транслитерации. Необычные со­четания русских букв неизбежно коннотируют, а следовательно, ослабляется жесткость экстенсионала имени. КД переводчика в аналогичных случаях может усиливаться неуверенностью в том, что носитель ПЯ способен правильно про­изнести соответствующее слово ИЯ (неслучайно В.Э.Фигурнов дает многочис­ленные пояснения типа: «IBM PC читается Ай-Би-Эм Пи-Си», пытаясь хотя бы частично выровнять КД).

В случаях, когда понятие ИЯ обладает гораздо более сложным содержа­нием и не соотносимо с каким-либо именем ПЯ, по отношению к которому оно не может быть экстенсионалом, возникает ситуация, определенная нами как crux interpretum переводчика. Как в старину интерпретатор помечал крестом места в тексте, неподдающиеся исправлению (что по сути дела является при­знанием устойчивого КД, связанного с восприятием этих мест), так современ­ный переводчик вынужден порой оставлять без изменений отдельные единицы текста ИЯ в тексте ПЯ, ибо любые трансформации представляются ему иска­жающими исходный смысл. Так, ключевое слово теории Ж.Дерриды difference не транслитерируется и не переводится именно по этой причине (хотя вариант «разнесение» обычно дается рядом в скобках; но скобки здесь — ориентир, знак предупреждения, равный директиву «не принимай как адекватный перевод»).

205

Аналогичны понятия ego cogito, cogitations, cogitatum в феноменологии Э.Гуссерля, Wesen и Bedingnis в философии М.Хайдеггера и многие другие.

КД такого рода в его наиболее «обостренной» форме нередко встречается в ситуациях, когда жанровые условия затрудняют интерпретацию интенсионала имени. В качестве основного примера мы взяли фрагмент переписки известного исследователя и переводчика буддийских текстов Е.Е.Обермиллера с академи­ком Ф.И.Щербатским. В письме Е.Е.Обермиллера излагаются впечатления о рукописи Харибхадры (Хайдуба), посвященной системе Иогачаров:

«...Если все-таки держаться того, что мы имеем здесь дело с Йогачаров-ским взглядом, то получается, по Хайдубу, нечто совершенно новое. То svalak-sana, которое составляет объект обыкновенного pratyaksa, есть не что иное, как paratantra-laksana, которое признается реальным, как sems kyui snag ba. Это snag ba нераздельно of indriya-jnana и возникает в силу vasana. Ведь всякое paratantra есть такое sems kyui snag ba. Оно считается реальным - rang gi mtshan nyid kyis grub pa. Оно есть vastu и artha-kriya-samartha . Оно является paramartha-sat, но не paramartha-satya - это обязательно нужно отличать. В paratantra есть иллю­зорная часть - paricalpita, благодаря этому оно не есть tathata, однако так как ос­нова его (т.е. citta) является реальной, то оно считается paramartha-sat. Хайдуб говорит, что между paramartha и paramartha-sat нужно проводить строгое разли­чие. Paramartha-satya есть то же самое, что parinispanna-laksana; оно nitya и asamskrita и является объектом yogi-pratyaksa. Таким образом, как будто бы вы­ходит, что имеется два рода svalaksana: paratantra = paramarthasat = vastu и pari-nispanna = paramarthasatya = nitya. В письме, конечно, подробно не написать; при первом же случае покажу Вам все эти места» [Orient 1998: 139].

О когнитивном диссонансе свидетельствует последнее предложение — яв­ное признание неадекватности жанра, в котором взаимодействуют коммуни­канты, для общения на сложные философские темы. Характерно, что Е.Е.Обермиллер неоднократно делает аналогичные примечания в других пись-

206

мах, схожих с процитированным по основным приемам текстообразования. На­пример: «...передать здесь все заняло бы слишком много места, поэтому остав­ляю себе это удовольствие на потом при первой же встрече с Вами» [Там же: 132], «... все это я аккуратнейшим образом записал, поделюсь при встрече» [Там же: 128], «...передать всего в письме невозможно, надеюсь, что Вы согла­ситесь читать со мной, и тогда получится полная картина всего» [Там же: 143] и т.п.

Разобраться в лингвистических тонкостях такого текстообразования бу­дет весьма полезно для понимания и сути crux interpretum, и характера усилий, которые предпринимает интерпретатор, чтобы преодолеть КД и пробиться к тождеству.

То, что Е.Е.Обермиллер включает рассуждения на столь сложные темы в контексты частных писем, закономерно. С Ф.И.Щербатским его связывали об­щие научно-идеологические позиции, в том числе интерпретация одного из центральных понятий буддийской логики sunyata, sunya («пустота» или «отно­сительность»). В сочинении Хайдуба, о котором ведет речь Е.Е.Обермиллер в процитированном выше письме, этому понятию уделяется большое внимание. Таким образом, знаковая ситуация дискурса характеризуется впечатляющим совпадением контекстов интерпретации участников. Кроме того, оба опытные переводчики, переключение кодов (языков) для них привычно. Наконец, судя по характеру ключевой иллокуции («при первом же случае покажу Вам эти места» - комиссив, по пропозициональным условиям ориентирован на содер­жание интересующего нас отрывка), Е.Е.Обермиллер не сомневается в том, что ему, выражаясь языком феноменологии, обеспечена встреча с адресатом на об­щем интенциональном горизонте.

Только такое — или близкое к нему — сочетание условий знаковой ситуа­ции может позволить адресанту обсуждение сложной философской темы в ма­ло приспособленной для этого жанровой форме. Менее чем на странице текста

207

Е.Е.Обермиллер излагает взгляды Иогачаров на сущностную природу (svalak-sana). При этом показательны предикаты суждений в ключевых высказываниях: «N1 составляет объект N2», «N1 есть не что иное, как N3», «N3 признается реальным, как Ы4(выражено дескрипцией)», «всякое N3 есть такое N4» и т.д. Нетрудно посчитать, что до конечного вывода о бинарном характере сущност­ной природы построена последовательность из 15 аналогичных суждений. А именно такие формы суждений определены как основные для выражения свя­зей между интенсионалом и экстенсионалом во всех известных трудах по логи­ческой семантике, начиная с основополагающего труда Р.Карнапа [Карнап 1959]. Эвристика Е.Е.Обермиллера таким образом понятна: очертить интенсио-налы ключевых понятий их экстенсионалами хотя бы в первом приближении, чтобы набросать эскиз познанной им новой теории.

Если можно не переводить термины ИЯ, опираясь на совместный с адресатом контекст интерпретации, итоговый текст, очевидно, будет полноценным актом коммуникации. И напротив, рассогласование в интерпретации хотя бы одного из двадцати терминов, употребленных в анализируемом тексте, стало бы непреодолимым препятствием на пути к завершенности обрамляющего текст дискурса. Ведь каждый из этих терминов может выступать и в экстенсионале, и в интенсионале. Достаточно указать на заключительные в цепи суждений термины nitya («вечное») и asamskrita («причинно-необусловленное»). То, что здесь они выступают в качестве экстенсионалов, подчеркивается в части суждения «... является объектом yogi-pratyaksa», т.е. объектом йоговского восприятия. Если бы Е.Е.Обермиллер сомневался в том, что Ф.И.Щербатский будет категоризовать понятия, стоящие за терминами, по предложенной в тексте схеме отношений между их интенсионалами и экстенсионалами, он, скорее всего, вообще бы отказался от обсуждения темы.

208

Какого рода «информационный остаток» имеет в виду Е.Е.Обермиллер, когда пишет, что «в письме ... подробно не написать»? Ведь именно этот оста­ток указывает на КД.

Характер заключительных комментариев к контекстам crux interpretum весьма показателен. Е.Е.Обермиллер неизменно полагается на возможность взаимодействия в условиях устного общения: «расскажу при встрече», «покажу все эти места», «прочитаю вместе с Вами», «надеюсь обсудить подробно при встрече» и т.п. Прогнозирование интерпретаций его текстов в вероятных дис­курсах устного общения позволяет предположить, что идеологически эта си­туация укладывается в русло известного спора Ж.Дерриды с М.Хайдеггером, суть которого обычно определяется как «реабилитация письма» [Деррида 1996: 24]. Нам этот спор чрезвычайно интересен еще и потому, что выраженные в нем позиции восходят к двойственной природе тождества, одного из централь­ных предметов внимания настоящего исследования.

Напомним: ключевая идея М.Хайдеггера о языке неизменно притягивает­ся понятием «сказ», которое немецкий мыслитель возводит к «указыванию» как способу производства знака. «Речь», «сказ», «указывание», «высказывание» и их сочетания связываются в рассуждениях М.Хайдеггера таким образом, что язык — в его первородной и безусловной завершенности — возведен к устной ре­чи. Именно в последней обретается полнота значения и выражения, или тожде­ство, утраченное за пределами устного общения.

Не этой ли перспективой полноты значения и выражения движимы ожи­дания Е.Е.Обермиллера? Тождество будет обретено, когда встреча интерпрета­торов породит единство Мира Действия и Мира Ценности. Для такой встречи недостаточно персонального дискурса, разнесенного во времени (такой дискурс представляет собой частная переписка). Ведь разнесение во времени являет ин­терпретатору ту форму снятого тождества, о которой упоминает Э.Гуссерль (см. 1.1.3). Необходимо единое время, «здесь и сейчас» Мира Действия, чтобы

209

преодолеть разделяющие тождество таксоны Мира Ценности. Это феноменоло­гическое тождество имеет в виду и М.Хайдеггер, рассуждающий о круге смыс­ла, через который происходит возвращение языка к самому себе [Хайдеггер 1993:260].

Но если полнота выражения и значения достигается в устном дискурсе, к чему призывают аргументы Ж.Дерриды о сути письма как «акта порождения в игре различений», где «последние ... вписаны раз навсегда в замкнутую сис­тему [Деррида 1996: 48; выделено нами — Г.В.]? Crux interpretum указывает, что из рассуждений французского ученого выводится иная форма тождества. В ее основании - различенный и раз навсегда закрепленный в форме смысл знака. Эту форму невозможно изменить, не меняя смысла. Можно лишь со-полагать формы таким образом, чтобы добиваться взаимного уточнения. Именно так по­ступает Е.Е.Обермиллер, когда выбирает жесткие синтаксические средства, упорядочивающие отношения экстенсионалов и интенсионалов новых понятий. Получается тождество «одной вещи, ... числом более, чем одна», как его опре­деляет Аристотель (см. выше), но неполное и статичное в силу того, что Мир Ценностей состоит из различий. Без последних, однако, невозможно возвраще­ние к тождеству. На этом фактически и настаивает Ж.Деррида, когда пишет: «... размещение есть овременение, обход, откладывание, из-за которого ин­туиция, восприятие, употребление, одним словом, отношение к присутствую­щему, отнесение к присутствующей реальности, к сущему всегда разнесено [Деррида 1996: 50; выделено нами - Г.В.]. Сущее же оказывается для Е.Е.Обермиллера в когнитивном пространстве, общем для двух языков. Это — найденное им феноменологическое тождество, но поведать о нем можно только тому, кто в состоянии реконструировать аналогичный контекст интерпретации.

Переводчик с необходимостью подчиняется различению, ведущему к то­ждеству. Но его crux interpretum несколько иного свойства, чем у средневеково­го интерпретатора, помечавшего крестом испорченные места текста. Crux inter-

210

pretum свидетельствует о закрепленном различении смысла, выражение которо­го, по убеждению переводчика, не потерпит иной формы. Когнитивный диссо­нанс, возникающий по осознанию того, что трансформации исключаются, не снимается в результате повторных усилий переводчика. Решающую роль будет играть готовность носителя ПЯ принять условия различения. А Ф.И.Щербацкий - именно тот интерпретатор, готовый принять условия различения смыслов, выдвинутые Е.Е.Обермиллером.

Схематическое изображение переводческого семиозиса, для которого ха­рактерен crux mterpretum, значительно осложнено. Причина не в том, как может показаться на первый взгляд, что объект ИЯ замкнут на знак ИЯ и не допускает иного интерпретанта. На самом деле такой объект, а точнее, его интерпретатор, ищет встречи с адресатом, обладающим адекватным контекстом интерпрета­ции. Для Е.Е.Обермиллера - это Ф.И.Щербацкий; для диск-жокея - фанаты рок-музыки, завсегдатаи ночного клуба. Иначе говоря, сознание переводчика интендирует на родственное сознание интерпретатора, готовое к коммуникации на предложенных условиях. И пока встреча двух сознаний не состоялась, непе-реведенные места в тексте будут отмечены как crux interpretum, а переводчик будет неминуемо испытывать КД, ибо переживание, адресованное им родст­венному сознанию, попадает в область, где реакция на него отличается от той, г которой ищет переводчик.

Как показывает анализ переводов текстов, имеющих уникальную куль­турную значимость, crux interpretum может иметь разновидность — амбигуэнт-ность. О последней в подробностях поведали У.Каллеуэрт и Ш.Хемрадж [Callewaert, Hemraj 1982]. В переводах Бхагаватгиты они указывают на ряд взаимоисключающих контекстов. На вопрос, какая из интерпретаций предпоч­тительна, современные комментаторы произведения отвечают: «Обе, ибо и та, и другая отмечены как приемлемые древними толкователями» [ibid.: 86]. Безус-

211

ловно, переводчик, знающий об этом, выбирает свою интерпретацию в услови­ях неизбежного КД.

3.6. Когнитивный диссонанс комментатора перевода: риторический

вопрос Н.М.Демуровой

Заключительный пример — КД в дискурсе комментатора перевода - дает еще один образец вариативности в огромном коммуникативном поле, где, как свидетельствуют раннее рассмотренные ПД, эпистемологические устремления к тождеству неминуемо сталкиваются с непреодолимой силой различий. Прав­да, дискурс комментатора перевода содержит, пожалуй, самые умеренные про­явления КД и характерен для аксиологически сильных контекстов, ставящих комментатора в положение либо протагониста, либо антагониста в обсуждении принимаемых переводчиком решений.

Мы намерены привести к ситуации диссонанса наш собственный анализ перевода, а следовательно, и наш собственный переводческий дискурс. Однако в качестве отправной точки целесообразно рассмотреть чужой дискурс.

Типичным представителем диссонантной ситуации является коммента­рий перевода «Алисы в стране чудес», выполненного В.Набоковым. Автор комментария Н.М.Демурова занимает очевидную позицию протагониста набо-ковских переводческих стратегий, ибо выдвигает решительные возражения против критики Е.Эткиндом и И.Кашкиным стратегий доместикации, которых придерживаются в переводах «Алисы» В.Набоков и П.Соколова. В частности, оправдывая доместицированные переводы кэрроловских стихотворных паро­дий, Н.М.Демурова контраргументирует в режиме риторического вопрошания, несколько напоминающем известный прием уклонения от доказательства: «Но как, скажите, поступать русскому переводчику начала века, когда он хотел до­нести до читателя ту веселую игру, которую затеял со стихами Кэррол, а анг­лийские оригиналы были российским детям совершенно неизвестны?» [Дему-

212

рова 2002: 22; выделено нами - Г.В.]. Заключение, идущее сразу за этим рито­рическим вопросом и фактически возлагающее на потенциального антагониста обязанность доказывать обратное: «Перед переводчиком того времени и той культурно-исторической реальности были лишь два пути: либо бездумный бук­вализм - но тогда пропал бы весь юмор! - либо замена английских «оригина­лов» на русские - и сохранение главного, игрового приема и смеха!» [Там же].

Такого рода риторический вопрос - весьма распространенный прием ар­гументации и контраргументации комментатора или критика перевода. Неод­нократно прибегает к нему И.А.Кашкин [Кашкин 1968; Топер 2000; Чайков­ский 1997].

Целью нашего дальнейшего анализа будет, разумеется, вовсе не критика комментария Н.М.Демуровой: по условиям жанра аналогичные ошибки аргу­ментации скорее допустимы, чем заслуживают критики. К тому же критика - не лучший способ нормального диалога эпох и культур, а последний по определе­нию в центре любой ретроспекции в переводческое творчество. Нас интересует когнитивный диссонанс комментатора, или осознание того, что оптимальный перевод может выполняться иначе, но каким образом, комментатор не знает либо не имеет возможности предложить собственное решение по жанровым условиям комментария (в случае с Н.М.Демуровой как автором одного из переводов «Алисы» более вероятно второе: ее собственный перевод «Алисы» хорошо известен и пользуется заслуженным признанием профессио­налов).

Целесообразно напомнить классическое высказывание, по которому про­водится обнаружение КД, и сравнить его с аналогичной формулой, выдающей КД комментатора. Итак, прототипический КД обычно опознается по высказы­ваниям, пропозициональное содержание которых сводимо к формуле типа: «Лучший вариант (несомненно) есть, но я не могу его найти» (см. 2.1.4, 2.1.5 и 3.2). Обычные пропозициональные формы КД-высказываний в дискурсе ком-

213

ментатора: « Более удачное решение возможно, но ни переводчик, ни я его не определили» (вариант комментатора), «Есть иные варианты, но в то время / в тех условиях они не могли появиться» (вариант, близкий к комментарию Н.М.Демуровой) и т.п. Таким образом, высказывания комментатора вариатив­ны по отношению к высказываниям переводчика.

КД Н.М. Демуровой, оценивающей стихотворные решения В.Набокова, проявляется в следующем заключительном суждении: «...Набоков адресовал свой перевод детям — и, вероятно, даже не думал, о том, что многое может быть понятно лишь весьма образованным взрослым и специалистам. Не будем упрекать его в этом...» [Там же]. Очевидно, что автор обладает знанием, позво­ляющим давать более жесткую критическую оценку перевода, но предпочитает не делать этого. Получается КД, сводимый к его канонической форме, выве­денной Л.Фестингером: из знания N (комментатора) вытекает не-N, т.е. вер­бальное поведение, противоречащее знанию.

Поставим себя на место комментатора набоковского стихотворного пере­ вода с одной целью — отследить ситуацию, в которой наш комментарий придет к когнитивному диссонансу. Это должно произойти там, где анализ набоков­ ского перевода будет сводиться к одной из двух заключительных пропозиций комментатора (см. выше.). Обязательным условием анализа становится макси­ мизация контекста интерпретации. Иными словами, необходимо воспроизвести максимум событий и фактов, связанных с набоковским переводом, или соот­ ветствующей областью действительности. Для основных выводов будет доста­ точно проанализировать перевод пародии Л.Кэррола на Father Williams Р.Саути. Ниже приводится текст пародии и ее набоковский перевод: Л.Кэррол В.Набоков

You are old, Father Williams,» the young man said, «Скажи-ка, дядя, ведь недаром «And your hair has become very white; Тебя считают очень старым:

And yet you incessantly stand on your head- Ведь, право же, ты сед,

Do you think, at your age, it is right?» И располнел ты несказанно.

Зачем же ходишь постоянно

214

«In my youth,» Father Williams replied to his son, «I feared it might injure the brain; But now that I am perfectly sure I have none, Why, I do it again and again»

«You are old», said the youth, «as I mentioned be­fore.

And have grown most uncommonly fat; Yet you turned a back-somersault in at the door — Pray, what is the reason of that?»

«In my youth, said the sage as he shook his grey

locks, « I kept all my limbs very supple By the use of this ointment - one shilling a box — Allow me to sell you a couple?»

«You are old,» said the youth, «and your jaws

are too weak For anything tougher than suet; Yet you finished the goose, with the bones and

The beak

Pray, how did you manage to do it?»

In my youth,» said his father, «I took to the law, And argued each case with my wife; And the muscular strength, which it gave to myjaw Has lasted the rest of my life.»

«You are old,» said the youth, «one would hardly

sup­pose

Thaat your eye was as steady as ever; Yet you balanced the eel on the end of your nose — What made you so awfully clever?»

«I have answered three questions, and that is

enough,»

Said his father, «Don't give yourself airs!

Do you think I can listen all day to such stuff?

Be off? Or I'll kick you down the stairs!»

На голове?

Ведь, право ж, странно

Шалить на склоне лет!»

И молвил он: «В былое время

Держал, как дорогое бремя,

Я голову свою...

Теперь же, скажем откровенно,

Мозгов лишён я совершенно

И с лёгким сердцем, вдохновенно

На голове стою».

«Ах, дядя, повторяю снова: Достиг ты возраста честного, Ты — с весом, ты - с брюшком... В такие годы ходят плавно. А ты, о старец своенравный, Влетел ты в комнату недавно — Возможно ль? — кувырком!»

«Учись, юнец, - мудрец ответил. -

Ты, вижу, с завистью приметил,

Как лёгок мой прыжок.

Я с детства маслом мазал ножки,

Глотал целебные лепёшки

Из гуттаперчи и морошки —

Попробуй-ка, дружок!»

«Ах дядя, дядя, да скажи же,

Ты стар иль нет? Одною жижей

Питаться бы пора!

А съел ты гуся — да какого!

Съел жадно, тщательно, толково,

И не осталось от жаркого

Ни одного ребра!»

«Я как-то раз (ответил дядя, Живот величественно гладя) Решил с женой моей Вопрос научный, очень спорный, И спор наш длился так упорно, Что отразился благотворно На силе челюстей».

«Ещё одно позволь мне слово:

Сажаешь ты угря живого

На угреватый нос.

Его подкинешь два-три раза,

Поймаешь... Дядя, жду рассказа:

Как приобрёл ты верность глаза?

Волнующий вопрос!»

«И совершенно неуместный, -Заметил старец. - Друг мой, честно

215

Ответил я на три Твои вопроса. Это много». И он пошёл своей дорогой, Шепнув загадочно и строго: «Ты у меня смотри!»

С первых шагов анализа целесообразно отказаться от соблазна интенции, приписываемой как Л.Кэрролу, так и В.Набокову многими аналитиками. Ин­тенция «Я адресую это детям» неоднократно подчеркивается Н.М.Демуровой в упомянутом комментарии; аналогичные утверждения встречаются, начиная с известной статьи Г.Честертона, написанной по поводу столетия со дня рожде­ния Л.Кэррола [Chesterton 1952]. Многие источники, включая дневниковые за­писи самого Л.Кэррола, свидетельствуют о том, что произведение адресовалось одному ребенку - Алисе Лиддел; недаром один из экспертов заключает, что «многие шутки Кэррола были понятны только жителям Оксфорда, а отдельные из них — только прелестным дочуркам Лиддела [Gardner 1960]. Следовательно, дискурс «Алисы» намного персональнее, чем у стандартного представителя жанра, именуемого детской литературой.

Отсутствие этой жанровой интенции также доказывается чрезвычайно сложной семиотикой произведения. Как отмечает автор аннотированного изда­ния «Алисы» М.Гарднер, «подобно гомеровскому эпосу, Библии и другим при­мерам великого творческого вымысла "Алиса" становится источником самых разных символических интерпретаций — политических, метафизических, фрей­дистских» [Gardner 1960, 5]. Сходная позиция у Э.Сьюэлл, отмечавшей игро­вую сложность кэрроловского нонсенса. Эта сложность позволяет предполо­жить, что Л.Кэррола увлекал сам процесс игры со словами, т.е. адресная интен­ция утрачивалась [Sewell 1952]. Предположение подкрепляется еще одним до­водом: текст «Алисы» настолько ритмичен, что вспоминается высказывание Г.Гадамера об увлеченности ритмом, втягивающей в единое переживание уча­стников игры и зрителей [Гадамер 1991] . Ритм захватывающей игры в слова не мог не сказаться на интенциональном горизонте Л.Кэррола.

216

Прежний вывод необходим для того, чтобы «очистить» также интенцио-нальный горизонт переводчика от пропозиции «я адресую это детям». Набоков-переводчик известен как приверженец соприродности автору оригинала. Это позволяет сделать вывод: его главной интенцией была именно передача кэрро-ловской игры слов.

Доместикация с точки зрения такой установки представляется в несколь­ко ином свете, чем просто переводческая традиция того времени. О том, что В.Набоков без особого почтения относился к современной ему русской детской литературной традиции, хорошо известно. Поэтому доместицировать с целью приобщения к конвенциональному дискурсу он не мог. Вероятно, доместика­ция «Алисы» - это попытка оптимизировать «игровое поле» и расширить таким образом возможности использования ресурсов ПЯ. Иными словами, В.Набоков предпочитает работать не с отдельными приемами Л.Кэррола, а, уловив интен-циональное единство произведения, его уникальную поэтику, стремится пере­дать его дух. Суть такого творческого замысла и его исполнения точно сформу­лировал С.Ф.Гончаренко: «... поэтическая версия должна воссоздавать художе­ственное единство содержания и формы оригинала, воспроизводить его как живой и целостный поэтический организм [Гончаренко 1999: 108; выделено нами-Г.В.].

Исключительно интересной представляется основная стратегия В.Набокова с точки зрения эпистемического тождества. То, что в результате текст ПЯ полностью ориентирован на феноменологическую разновидность то­ждества, сомнений не вызывает: переживание как событие внутреннего време­ни ego (и переводчика, и читателя перевода) всегда доместицированы. Ведь только та область действительности, которая первична для знаковых интерпре­таций, т.е. связанная с родной культурой, способна давать интерпретатору це­лостные образы. Аргументы Н.М.Демуровой (см. выше) защищают такую же точку зрения в несколько иной системе теоретических представлений.

217

Гипотетический вопрос: что получилось бы, если бы В.Набоков избрал стратегию форенизации? Учитывая выраженную идиоматичность «Алисы», ре­зультат следовало бы, скорее всего, характеризовать в терминах позитивистско­го тождества. В самом деле: кроме сопоставления чуждых русской культуре имен и разбирательств с бесчисленными примечаниями переводчика, т.е. рабо­ты с отдельными объектами, эта стратегия едва ли могла бы что-то предло­жить русскому интерпретатору. Вот это была бы чистая игра слов, о которой пишет Р.Якобсон (см. выше). Таким образом, неправомерно сводить перевод художественной литературы и особенно поэзии только к эпистеме феноменоло­гического тождества, хотя выше соответствующая тенденция отмечалась. Ради­кальная - местами - стратегия доместикации в набоковском переводе «Алисы» показывает, что на интенциональном горизонте переводчика была не только за­дача передать игру слов. В.Набоков создает единство дискурса в своем внут­реннем времени, что для художника более естественно. Здесь каждое отдельное средство - лишь часть целого, и только в таком качестве может обсуждаться и оцениваться.

Теперь начинается этап когнитивных диссонансов, ибо с позиции ком­ментатора нам предстоит сравнение двух игровых дискурсов, точнее, их от­дельных фрагментов. Необходимо сравнить 3 круга интерпретации, соединяю­щие часть и целое: 1) круг жанра, 2) круг героя, 3) круг автора - удерживая в поле зрения и оригинал, и перевод.

Первый КД возникает при сопоставлении жанров. Несомненно, В.Набоков знал текст прототипического стихотворения Р.Саути, равно как и то, что дидактический (нравоучительный) дискурс был типичен для викторианской эпохи, т.е. времени творчества Л.Кэррола. Этот жанр отрабатывался как в пуб­лицистике, так и в литературе, начиная с Дж. Свифта, и особенно укрепился благодаря деятельности братьев Уэзли. Почему в соответствие ему В.Набоков поставил эпос, остается загадкой - разумеется, если не списывать все малопо-

218

нятное на причуды игры. К этому вопросу целесообразно вернуться при рас­смотрении круга автора. Но понятно другое: В.Набоков не мог остановить свой выбор на одном из так нелюбимых им нравоучительных стихов русской дет­ской литературы того времени. Протестантская дидактическая традиция мало в чем напоминает православную. В последней преобладает наставление, жестко связанное директивными иллокуциями. И если демифологизация нравоучения дает возможный мир, который воспринимается как ирония, то демифологиза­ция наставления - это бунт, революция: ведь на директив можно ответить либо подчинением, либо отказом. Очевидно, В.Набоков, тонко чувствовавший осо­бенности обоих языков, сразу отказался от такого решения.

Можно ли было выбрать что-то третье, отличное как от эпоса, так и от наставления? Заниматься подобного рода прогнозированием малопродуктивно: отыскать в русском языке начала 20 века жанр, аналогичный протестантскому нравоучению, едва ли удастся. К тому же оценка культурно-языковой близо­сти/удаленности жанров и дискурсов не может быть осуществлена иначе, чем эмпирически. В индексах культуры типа предложенных Г.Хофстеде или Э.Беллом больше намеков на программу, чем руководства к действию, да и ох­ватывают они лишь небольшие части культур.

И вот первый КД комментатора: хорошо понимая, что выбранный пере­водчиком жанр не согласуется с оригиналом, мы тем не менее не имеем осно­ваний его отклонить, потому что не знаем, что предложить взамен.

Анализ круга героя целесообразно начать с обсуждения последствий де­мифологизации прототипов в пародиях Л.Кэррола и В.Набокова. Последствия эти едва ли сравнимы, если ориентироваться на социально-культурные аспекты интерпретаций. Демифологизация эпоса неминуемо влечет за собой дегероиза­цию персонажей. В насквозь протестантском сочинении Р.Саути нет и не мо­жет быть эпического героя; в «Бородино» - это связующая произведение фигу­ра. То, что дегероизация участника бородинского сражения вызывает иные со-

219

циально-культурные и аксиологические реакции, в доказательстве не нуждает­ся. Характерно, что снимая нравоучительную интенциональность, Л.Кэррол со­храняет исходные роли героев «отец» - «сын» в том противопоставлении, какое положено у Р.Саути («авторитет знающего» - «любопытство незнающего»), Пародия лишь обращает патриархальную приподнятость Р.Саути в ее стили­стическую противоположность — бытовой императив отца. Аналогичное рас­пределение ролей в «Бородино». Однако в результате дегероизации вместо пре­дания появляется почти детективная интрига: заключительное «Шепнув зага­дочно и строго: "Ты у меня смотри!"» трудно прочитать иначе.

Но вот что интересно! Уход эпического героя дает соотношение ролей, близкое к исходному у Р.Саути и Л.Кэррола. Естественно, это дает В.Набокову возможность принимать симметричные игровые решения. Интрига сохраняет игровой накал, и если мы приняли выше, что игра со словами образует основ­ную интенцию автора «Алисы», набоковское переводческое решение проходит критический барьер.

КД комментатора и здесь обозначен по хорошо различимым критериям. С одной стороны, следует выразить сомнение в том, что дегероизация бородин­ского эпоса не вызовет нежелательные изменения в картине мира носителя культуры ПЯ. С другой стороны, памятуя о ведущей игровой интенции «Али­сы», остается признать, что переводческий дискурс В.Набокова воспроизводит весьма точное ролевое! соответствие кэрроловским персонажам. Как было в этой ситуации обойтись без дегероизации, мы не знаем; здесь нужен дискурс иного жанра, но попытка рассмотреть этот вопрос также завершилась КД.

Наконец, о круге автора. Заманчиво предположить, что Л.Кэррол деми-фологизовал исходное нравоучение, подчиняясь законам игры, а не каким-то идеологическим установкам (последнее маловероятно, потому что по всем имеющимся источникам он был англиканским ортодоксом и полностью разде­лял викторианские ценности). К лейкистам, в число которых входил Р.Саути, у

220

него вряд ли были симпатии, учитывая их революционный энтузиазм в молодо­сти и религиозный мистицизм в зрелом возрасте. Тем не менее нет свиде­тельств и доказательств того, что выбор в качестве объекта пародии стихотво­рения Р.Саути был продиктован политическими, этическими или личными мо­тивами. Поэтому нет видимых причин отрицать, что данный интертекст — не более как часть общего игрового замысла Л.Кэррола.

Круг В.Набокова как переводчика плотнее, насыщеннее, сложнее. Как убежденный англофил он был расположен к нечувствительности — не к русско­му языку, конечно! - но к русской культуре, особенно к тому, что носило чет­кую печать православия. Поэтому герменевтическое переживание «Бородина» не могло быть для него знаковым событием, приобщавшим его к эпическим традициям русской культуры. Вообще, русскоязычное творчество В.Набокова в определенном смысле противоречиво. Уверенное владение самыми чувстви­тельными гранями языка сочеталось с поверхностным, отчужденным пережи­ванием русской культуры. Это лишь кажущийся парадокс: как адепт западной игровой культуры он умел извлекать из языка именно те ресурсы, которые вос­производили игру в ее полном блеске.

Из области гипотетических предположений, объясняющих набоковский выбор «Бородино», остается тематическая связь последнего с самым известным стихотворением Р.Саути «Битва при Бленхейме». Сюжетные линии произведе­ний весьма близки. У Р.Саути - это рассказ старика внукам о битве в 1704 году англо-австрийских войск — тоже с французами! - у баварской деревни Блен-хейм. В обоих произведениях рефреном проходит упоминание о больших жерт­вах, ср. «Немногие вернулись с поля» и Many thousand men...were slain. Их ин-тенциональности диаметрально расходятся: у Р.Саути — пацифистская доми­нанта, в то время как у М.Ю.Лермонтова властвует эпическая сакральность жертвенности. Но как уже неоднократно отмечалось, игра снимает значимость историко-культурных и социально-культурных интерпретаций. Она происходит

221

«здесь и сейчас», поэтому ее последующие интерпретации весьма подвержены индивидуальным когнитивным стилям и особенностям мировоззрения. Ее ан­тиисторический характер претит традиции и авторитету, и с этой стороны она уязвима для критики теми, кто не согласен с отчуждением игры от мифа как противоположного ей полюса исторического события.

Был ли круг Набокова-переводчика определен этими линиями сопостав­лений? Как и в подавляющем числе переводческих контекстов, комментатор не может дать утвердительный ответ. Но если в отношениях между интерпрета­циями переводчика, с одной, и комментатора, с другой стороны, нет ясности, снова возникает когнитивный диссонанс. Мы обязаны допустить, что могут быть иные интерпретации переводческих решений В.Набокова, но даже если сами готовы их предложить, не можем быть уверенными в их исчерпывающем характере.

Сказанное здесь о КД может показаться весьма безрадостным признани­ем комментатора в неспособности защитить собственную точку зрения. Однако стоит посмотреть на результат с точки зрения плюрализма научных подходов, особенно в эмпирических науках, к которым относятся лингвистика и теория перевода. На протяжении многих лет ключевыми понятиями переводческих ис­следований являются «эквивалентность», «адекватность», «соответствие». Со­держание этих и синонимичных им понятий формировалось и уточнялось сооб­разно с отношениями между результатами переводов и оригиналами, с оценкой процесса или стратегии перевода, с соответствием оригинала и перевода треть­ей инвариантной категории, например, «смыслу» и т.п. Все эти и аналогичные им подходы объединяет поиск того, что в теории познания именуется тождест­вом. Гносеологическое призвание перевода в конечном счете определяется стремлением найти универсальное единство человеческих языков и культур; различия - вспомним еще раз И.Канта - начинаются после установления тожде­ства.

222

Практический переводчик движим законом тождества и различия, как в физическом мире человек движим законом всемирного тяготения: не всегда зная его природу, он тем не менее действует в рациональной с ним сообразно­сти. На интенциональном горизонте профессионального переводчика тождест­во-идеал, к которому нужно стремиться, но которого нельзя достичь. Это и есть основное условие когнитивного диссонанса. Признания мастеров перевода типа «Я поступил так, но не исключено, что можно сделать иначе / лучше» рас­пространены, пожалуй, в большей степени, чем рассмотренные в статье при­знания комментатора.

В контексте последнего наблюдения КД является как стимул к творче­скому поиску. Ясно, что его основные характеристики меняются во времени: то, что являлось причиной ощущения когнитивного «зазора» некоторое время назад, может сниматься в процессе творческого роста переводчика. Новая си­туация отражена в следующем комментарии, имеющем, как представляется, типологическое значение для соответствующих ПД: «Мне кажется, настало время сделать новый перевод книги Чанг Чао, включая его комментарии. В пре­дыдущем издании я опустил около десятой их части - главным образом, те, что относятся к древней китайской культуре и мало значат для западного читателя, если не объяснять их в весьма пространной форме. Теперь, мне кажется, я на­шел выход...» [Yutang 1963: 36-37].

Анализируя КД комментатора, можно, пожалуй, полнее, чем прежде, убедиться в том, что привлечение понятия «когнитивный диссонанс» к перево­дческим исследованиям не бросает вызов классическим понятиям теории пере­вода. Здесь с очевидностью выступает его назначение как теоретического инст­румента, способного объяснить особенности переводческого знания и мотива­цию переводческой деятельности с точки зрения теории познания. В научной переводоведческой парадигматике КД — комплементарное понятие, и его рас-

223

пространение на «неклассические» разновидности ПД типа комментаторского дискурса это подтверждает.

Возвращаясь в заключение к когнитивному диссонансу комментатора, укажем и в нем «светлую» сторону. Привычная интенция критического ком­ментария как жанра сводима к аксиологической формуле «либо ..., либо...», обязывающей комментатора сказать последнее слово, склонить весы оценки в одну сторону. Признание в когнитивном диссонансе освобождает комментато­ра от этой обязанности. А свобода от критики предоставляет дополнительные возможности проникновения в суть переводческих мотивов и решений, позво­ляет предлагать новые решения вечных проблем перевода.

224

ВЫВОДЫ ПО ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЕ

Принимая во внимание идеологию когнитивного подхода, следует предпо­ложить, что различия между текстами ИЯ и ПЯ, которые не удается преодолеть в ходе переводческого процесса, обусловливают когнитивный диссонанс пере­водчика. КД представляет собой знание переводчика о том, что тексты ИЯ и ПЯ, воспринимаемые пользователями ПЯ как коммуникативно равнозначные, на самом деле содержат различия. Это знание является своего рода forte mobile переводческой деятельности, главной причиной повторных обращений перево­дчиков к ранее переведенным текстам.

КД не имеет регламентированных форм выражения в переводческом дис­курсе. Это доказывают рассмотренные примеры ПД высокопрофессиональных специалистов в различных областях межъязыкового посредничества. Семанти­ческий инвариант высказываний, указывающих на КД, может быть представлен сложной пропозицией: «Между текстами ИЯ и ПЯ есть различия, которые не могут быть устранены по условиям переводческого тезауруса / места / времени / культурного своеобразия ИЯ и ПЯ».

Когнитивная модель представления переводческого процесса, разработанная на основе модифицированного системно-семиотического подхода, оказывается достаточно гибкой и адаптируется к самым различным ситуациям межъязыко­вого посредничества. При этом горизонт тождества задается полным простран­ством, очерченным действительностью-1 (ИЯ), действительностью-2 (ПЯ), соб­ственно ИЯ и ПЯ, а различия отображаются в виде когнитивного диссонанса в сознании переводчика. Таким образом есть основания полагать, что предлагае­мая модель может использоваться для отображения параметров других профес­сиональных ПД.

225