Глава 2. Диалектика двух форм тождества через призму лингвистики и лингвокультурологии

2.1. Языковой контекст переводческой эпистемы 2.1.1. Переводческий текст vs лингвистический текст

Общие рассуждения и выводы о характере связей между движущими си­лами познания, с одной, и видением этих сил в переводческих теории и практи­ке, с другой стороны, относятся к уровню научных абстракций, на котором ус­танавливается диалектика идей. Теперь следует двигаться в направлении мето­дов. Последнее означает изучение того, как работает переводческая эпистема на поле языка.

По большому счету, все переводческие теории верны коммуникативному подходу. Это впервые показали споры о том, что следует считать единицей пе­ревода. Даже в положениях, отстаивающих центральность слова в переводче­ской деятельности, единицы лексики трактуются вовсе не так, как было приня­то в современных им лингвистических исследованиях. Так, Ж.-П. Вине и Ж. Дарбельне, посвятив большую часть совместной работы лексике, тем не менее заключают, что «... только само сообщение, отражающее ситуацию, позволяет, в конечном счете, высказать окончательное суждение о параллельности двух текстов» [Viney, Darbelnet 1968: 49]. Явную коммуникативную ориентацию имеют 4 основные требования к переводу, которые формулирует Ю.Найда: «1) передавать смысл, 2) передавать дух и стиль оригинала, 3) обладать легкостью и естественностью изложения, 4) вызывать равнозначное впечатление» [Найда 1978: 125].

С методичностью и основательностью, характерными для немецкой на­учной традиции, коммуникативный подход к переводу разрабатывается в Гер­мании [Honig, Kussmaul 1982; Reiss, Vermeer 1984; Holz-Mantarri 1984; Paepcke 1985; Roche 2001]. Также заслуживает внимания вклад немецких ученых в ис­следования межкультурных аспектов перевода и соотношения дискурсов ИЯ и

115

ПЯ [Goring 1977; Vermeer 1986; Holz-Mantarri 1986]. Указанные работы - сви­детельство понимания коммуникации как не только языкового, но также меж­культурного взаимодействия.

Условию эквивалентности текстов, т.е. единиц коммуникации, подчинена конечная цель перевода в концепции Дж.Кэтфорда [Кэтфорд 1978]. А.Нойберт считает, что в качестве единицы перевода должен выступать «грамматико-лексический комплекс», но при этом такая единица является прагматико-лингвистической величиной [Нойберт 1978: 200]. В его более поздней работе в качестве таких единиц называются ключевые слова, определяющие семантиче­скую базу текстов ИЯ и ПЯ [Neubert 1982: 24]. Таким образом, на единице пе­ревода полностью замкнут семиотический цикл, а прагматическая функцио­нальная доминанта с необходимостью обусловливает коммуникативный статус единицы перевода.

Отмечая, что «...чаще всего... на практике возникают затруднения при передаче значений отдельных слов, и большинство переводческих задач реша­ется в рамках предложения», Я.И. Рецкер тем не менее заключает о необходи­мости «исходить из содержания, стиля и идейно-художественной направленно­сти всего переводимого текста в целом» [Рецкер 1974: 25; выделено нами — Г.В.]. Максимизированы единицы анализа у Г.Егера и Д.Мюллера, опирающих­ся на так называемый контекст коммуникативных событий в тексте [Yeger, Muller 1982: 48-53]. Приведенных цитат достаточно для заключения о том, что коммуникативный подход в теории перевода тесно связан с понятием текста и шире — речевого произведения.

Неслучайно, что текстоцентризм переводоведения окончательно сформи­ровался в период постструктурализма. Для исследователей того периода харак­терно стремление свести семантику к синтаксису, точнее, разработать линей­ные категории сверхфразовых значений, что позволило бы плавно интегриро­вать результаты со стройными формулами структурализма (классический при-

116

мер — коллективная монография «Синтаксис текста»). Поиски такой системы выводили исследователей за рамки предложения, причем как в сторону более крупных, так и более мелких единиц смысла (ср. иерархию «дискурсема - эпи-курсема - курсема - энонсема», где первые две единицы всегда превышают по объему предложение, третья обычно, но не всегда, совпадает с предложением, а «энонсема» может «совпадать со словом, словосочетанием и даже отдельным знаком пунктуации» [Борботько 1976: 11]).

Обращение к нелинейным семантическим категориям текста [Гальперин 1974; 1981; Тураева 1986; Моргулис 1988] не в последнюю очередь произошло из-за трудностей, связанных с применением понятий семантического синтакси­са (некоторые из них, например, понятие «пресуппозиции», плохо встраивались в лингвистику текста). Самым удобным и потому приемлемым для целей ис­следования основ организации текста оказалось понятие «информация», кото­рое использовалось и в строгом терминологическом [Гальперин 1974; Гиндин 1971], и в собирательно-описательном значениях, ср.: «Информация текста -это все его содержание, которое понимается декодирующим» [Гальперин 1974: 41]. Именно акцент на понимании текста фактически свел вместе семантику и прагматику. Таким образом, путь от семантической фазы лингвистики текста до ее прагматических ориентиров, т.е. по существу - до анализа дискурса, оказался весьма коротким. Но этот переход ознаменовал революцию в парадигме, если воспользоваться известным определением Т.Куна [Kuhn 1973]. Формальные и функциональные критерии анализа, соперничавшие в период структурализма и пост-структурализма, заменила интерпретационная идеология (подробнее об этом: [Макаров 1998]).

Таким образом, интерпретационные и феноменологические аспекты язы­ка попали в сферу интересов лингвистики в результате длительной эволюции от структурно-системных представлений о языке к| постструктуралистским идеям

117

лингвистики текста и, наконец, к анализу дискурса. Интерес к тексту при этом заполняет период, в течение которого формировались основы новой идеологии.

Над переводом, равно как и над переводоведом, оперирующим понятием текста, всегда довлела иная доминанта. Лингвист движим интенцией «понять и выразить сущность текста», дающей ему право и возможность переходить к абстракциям, минуя различия в языках (еще одно свидетельство прозорливости Аристотеля, поставившего «сущность» выше «тождества»). Переводчик же ру­ководствуется одной из двух интенций: 1) понять и выразить содержание тек­ста ИЯ в тексте ПЯ (относится преимущественно к переводам художественной литературы и поэзии); 2) понять и передать содержание текста ИЯ носителю ПЯ (преимущественно для переводов текстов, направленных на изменение по­ведения адресата в соответствии с замыслом адресанта).

Общая причина различий объясняется высокой адресностью коммуника­тивно ориентированных текстов, с одной, и низкой адресностью культуры (в узком, «художественном» смысле), с другой стороны. Как отмечает Г.П. Не-щименко, в художественной культуре преобладает установка на «эстетическое самовыражение личности, творца, а отнюдь не ориентированность на кон­кретного адресата [Нещименко 2000: 33; выделено нами - Г.В.]. Отсюда и фе­номенологическая природа смысла, организованного как синтез событий во внутреннем времени ego (автора произведения).

В обоих случаях практические действия переводчика, равно как теорети­ческие построения переводоведа, не могут выйти за рамки гносеологического звена «тождество - различия». Различия же в текстах оказываются в конечном счете различиями в языковых картинах мира, т.е. имеют прагматическую при­роду. Переводчик не может не учитывать прагматические аспекты текста. Более того, они являются для него безусловно первыми и всеопределяющими, как свидетельствуют рассмотренные в предыдущей главе теории эквивалентности -

118

в первую очередь, связанные с понятием динамической (функциональной) эк­вивалентности.

В этом пункте рассуждений уместно вспомнить замечание С.Брауна и М.Юла о том, что «анализ дискурса, конечно, включает работу с семантикой и синтаксисом, но главным образом это работа с прагматикой» [Brown, Yule 1983:11].

Если «инвертировать» высказывание применительно к переводческой деятельности, неизбежно выходит, что под текстом в переводе всегда разумели дискурс, ибо работа с прагматикой, как мы показали, всегда считалась приоритетной.

Однако заявление о дискурсе как о конкретном поле переводческой эпи-стемы явно нуждается в уточнениях теоретического и технического планов. Дело в том, что устойчивое внимание к прагматике в периоды, когда эта сторо­на семиозиса находилась в тени иных приоритетов языкознания, придали свое­образие дискурсивной эпистеме; нелишне заметить, что термин «дискурс» употреблялся до начала 1980-х в ином, отличном от современного, смысле [Дейк 1989]. Поэтому определение понятия «переводческий дискурс» - необхо­димая часть нашего исследования.

2.1.2. О содержании понятия «переводческий дискурс» Современный анализ дискурса находится в той стадии развития, когда введение нового понятия в основную парадигму отрасли неизбежно сопрягает­ся с определением места объекта в типологии дискурса и с разработкой целого ряда положений, касающихся лингвистических способов его организации. По­скольку проблематика нашего исследования не предполагает столь глубокого экскурса в теоретические аспекты языкознания, целесообразно сосредоточиться только на тех сторонах, которые помогают разобраться в сути операций пере­водчика над ИЯ и ПЯ.

119

2.1.2.1. Двойственный характер аргументации в переводческом дискурсе Переводческий дискурс (далее — ПД) можно интегрировать, опираясь на результаты экспериментов по методу «думай вслух». Один из первых опытов анализа переводческого процесса по этому методу был опубликован в статье Г.В.Дехерта и У.Сандрок [Dechert, Sandrock 1986]. Авторы предлагают простую методику протоколирования рассуждений, которые обычно делают критики и редакторы переводов. В результате установлены следующие 8 этапов протоко­лирования: «чтение текста ИЯ — чтение текста ПЯ — комментарии по поводу знаков препинания - общие комментарии - рассуждения, сопровождающие по­иск лексических соответствий - рассуждения по поводу словарных данных -рассуждения, касающиеся непосредственно перевода — рассуждения в ходе письменной коррекции перевода» [ibid.: 122-123]. Кроме того, Г.В.Дехерт и У.Сандрок выделяют 3 темпоральные переменные: паузы (молчание в проме­жутках между высказываниями), время говорения и время письма.

Этапы 4-8 характерны также для рассуждений вслух переводчиков. Од­нако содержательно комментарии и аргументы могут существенно различаться. Конкретные примеры различий рассмотрены в следующей главе; сейчас же первоочередная задача заключается в указании на основные признаки ПД ( с их краткой характеристикой). Целесообразно начинать с характеристик ПД, в ко­торых отображается двойственная природа тождества, установленная на пре­дыдущих этапах исследования.

Переводческий дискурс определяется как одна из разновидностей аргу-ментативного дискурса [Еемерин, Гроотендорст 1994; Dijk 1996]. Его неизмен­ные участники - переводчик или комментатор/критик, выступающие в качестве протагонистов конкретной точки зрения на переводческие решения, и аудито­рия, в которой моделируется антагонист этой точки зрения. Как в любом аргу-ментативном дискурсе, цель протагониста - используя рациональные средства

120

и приемы, убедить антагониста в приемлемости / неприемлемости точки зре­ния [Еемерин, Гроотендорст 1994].

Виртуальный характер антагониста накладывает определенный отпечаток на ПД. Переводчик / критик / комментатор прогнозирует области контраргу­ментации на основе личного опыта работы с текстами ИЯ и ПЯ. Поэтому в ПД отсутствуют аргументативные и логические «ловушки», которые обычно рас­ставляет антагонист, но в большом количестве присутствуют приемы аргумен­тации, не соответствующие каноническим правилам логики (в классической теории — ошибки аргументации).

Самое существенное свойство аргументативных высказываний в ПД свя­зано с различением аргументов, обусловленным природой тождества, на кото­рое ориентируется переводчик. Аргументы в условиях позитивистского тожде­ства подводятся под следующую логическую формулу (сложную пропозицию): «Решение А (из конечного ряда al,...,an) принимается потому, что существует общее правило / норма / традиция и т.п., которое приложимо именно к данной ситуации». Ниже приводятся типичные сообразующиеся с этой формулой вы­сказывания комментаторов и переводчиков:

• «deregulation следует переводить как «дерегуляция», потому что такой пе­ревод рекомендован Институтом мировой экономики на основе опыта международных конференций» [Фоминых 1994: 29];

• «incorruptibilis лучше переводить на современный немецкий язык как un-vergangliche Verstandeskraft, учитывая комплексное значение, которое это слово приобрело в поздней латыни» [Nicolaus von Kues 1982: 168];

• «если ориентироваться на значение в Англо-Русском политехническом словаре — а в этом случае нет оснований не верить ему — rectangular V-block нужно переводить как «продольный зажим». Наверное, на некото­рых производствах переводят иначе, но тогда это либо какой-то специфи­ческий механизм, либо корпоративный сленг» [Войлошников 2002: 14];

121

- «близкий к структуре текста ИЯ перевод здесь оправдывается, потому что для юридических текстов - это норма» (комментарий студента 5 курса) и т.п.; сравним с этими формулами аргументации ПД Б.Климзо, анализи­ руемый ниже.

Логическая формула аргументации в условиях феноменологического то­ждества иная. У нее отчетливый персональный характер: «Я принимаю реше­ние А (из множества al,..., an), потому что воспринимаю / интерпретирую / смысл текста ИЯ как согласующийся именно с А». Как у многих сложных Я-пропозиций, у этой формулы очень много конкретных разновидностей, что без­условно связано с разнообразием способов выражения личностных модусов в языке. Ниже приводятся отдельные примеры:

• Я Г.Мирам.

• «Я также решил, что глагол vigilare лучше передать предикативным со­четанием с прилагательным (remain watchful). Но позже, не исключено, я передумаю» [Weaver 1989: 101].

• «Как еще мы можем проникнуть в мир Г.Галлера? Нам будет неверо­ятно трудно вообразить себе подлинную духовную атмосферу монастыря XV века» [Bauer 1972: 15]. Инклюзивное «мы», призывающее читателя к со-переживанию, несколько осложняет персональную «чистоту» Я-пропозиции, но отнюдь не изменяет ее природу.

• Флорин, Влахов.

- «Здесь (в контексте стихотворения К.Сендберга — Г.В.) слово creature не­ сет, по-моему, уничижительный смысл. Поэтому я считаю, я прав, когда выбираю слово «тварь» (самоанализ перевода студентом 5 курса). Примеры можно множить, но в них неизменно будет присутствовать вы­ шеупомянутая логическая формула.

Таким образом, двойственная природа тождества проявляется в послед­ней своей конкретности — в структурно-содержательных особенностях аргу-

122

ментов, составляющих ядро ПД. Логические различия аргументов объяснимы. В условиях позитивистского тождества необходимы указания на эксплицитные внешние условия - правила, нормы, стандарты и т.п. регламентирующие выбор эквивалентов. Напротив, феноменологическое тождество требует синтеза во внутреннем времени ego. Отсюда — замкнутость аргументов на «Я», т.е. на опыт личных переживаний.

Важное уточнение: ПД с необходимостью интегрируется под определен­ным аксиологическим «знаменателем», а именно, перевод оценивается как «хороший/плохой». Следовательно, заключительные процедуры построения ПД проходят под знаком феноменологического тождества (см. 1.2.9). Это утверждение относится и к тем ситуациям, в которых на всем протяжении ПД доминирует позитивистская ориентация (ср. анализируемый ниже дискурс Б.Климзо). Как показывают изученные нами ПД, переводчики практически не отклоняются от этого диалектического круга; чаще всего отклонения свиде­тельствуют о недостаточном профессионализме.

Очевидно, ПД далеко не всегда реализуется в виде письменного текста. Более того, аргументация переводческих решений может осуществляться на уровне внутренней речи, не поддающейся последовательному восстановлению (паузы, молчание, согласно Г.В.Дехерту и У.Садрок). По понятным причинам такие случаи здесь не рассматриваются.

2.1.2.2. О соотношении «переводческий тезаурус — переводческий

дискурс»

Существует родство и одновременно отличие ПД от тезауруса в опреде­лении последнего Ю.Н.Карауловым как многоуровневого когнитивного обра­зования, в котором «закодированы системы правил, регулирующих примене­ние в речи единиц фонологического, морфологического, синтаксического, се­мантического и прагматического уровней» [Караулов 1981: 232]. Различие ме-

123

жду тезаурусом, с одной, и ПД, с другой стороны, аналогично известному раз­личию между парадигматикой и синтагматикой в теории Ф. де Соссюра. В про­должение аналогии не будет недопустимым огрублением утверждение, что те­заурус является как дискурс, если обладатель первого принимает решение уча­ствовать в речевом взаимодействии.

Следующая особенность ПД состоит в том, что его информационный объем определяется двумя условиями: 1) характером текста ИЯ; 2) объемом те­зауруса переводчика. Понятие «характер текста» требует уточнения ввиду его неопределенности. Будем понимать под ним совокупность идиоматических - в широком смысле слова [Вардуль 1976] - показателей текста, свойственных ИЯ в отличие от ПЯ. Чем больше таких показателей, тем значительнее объем ПД. Возможно альтернативное использование слова «уникальный» в смысле, при­нятом в теориях межкультурной коммуникации [Красных 2001]: чем уникаль-нее текст, тем значительнее объем ПД.

Способность построить адекватный ПД зависит главным образом от объ­ема переводческого тезауруса. В этой точке рассуждений возможен переход к нестрогим количественным определениям. Если объем тезауруса достаточный, построение дискурса будет определяться как адекватный синтез текста ИЯ во внутреннем времени переводчика (=движение к феноменологическому тожде­ству), дающий соотношение I (ST) <= I (D), т.е. информационный объем ПД, равный или превышающий информационный объем текста ИЯ. Соответствен­но, дефицитный тезаурус порождает неадекватный дискурс, или I (ST) => I (D).

Эти весьма общие количественные соотношения требуют иллюстрации. В первую очередь необходимо разъяснение случаев превышения I (ST), ибо соот­ветствующий тезис представляется на первый взгляд парадоксальным.

Немало хороших примеров построения дискурса, превышающего инфор­мационный объем текста ИЯ, включено в книгу Б.Н.Климзо [Климзо 2003]. В Главе «Что такое профессиональный перевод» автор приводит неточные или

124

ошибочные (в авторском определении — «непрофессиональные») переводы тех­нических текстов, затем их профессиональные корректуры и, наконец, собст­венные комментарии. Вот типичный пример:

О ригинальный текст

Purpose

This procedure was estab­lished for the control of hazardous energy source so that machines can be isolated from all sources of energy and potential energy. It shall be used to ensure that the machine and equipment is stopped, isolated from all poten­tially hazardous energy sources and locked out be­fore any servicing or main­tenance where the unex­pected energization or start-up of the machine, equipment, or release of stored energy could cause injury.

Непрофессиональный перевод

Цель

Эта процедура была ус­тановлена для управле­ния опасными источни­ками энергоснабжения таким образом, чтобы машины могли быть изолированы от всех источников активной и потенциальной" энергии. Процедура должна ис­пользоваться, чтобы гарантировать останов­ку машины или оборудо­вания, изоляцию ее от всех потенциально опас­ных энергетических ис­точников, а также бло­кировку перед началом любых работ по техоб­служиванию или ремон­ту, когда неожиданная подача питания или пуск машины, оборудования, или высвобождение ак­кумулированной энергии могло бы вызвать трав-мирование людей.

Профессиональный пе- ревод

Назначение

Описываемая процедура была установлена для такого контроля над по­тенциально опасными источниками энергопи­тания, благодаря кото­рому станки могли быть отключены от всех ис­точников энергии, в том числе потенциальной. Процедура должна обес­печить остановку станка или оборудования, от­ключение их от всех по­тенциально опасных ис­точников энергии и бло­кировку перед началом какого-либо техобслу­живания или ремонта в тех случаях, когда вне­запные подача энергопи­тания, пуск станка или оборудования либо вы­свобождение аккумули­рованной энергии могут привести к травмам.

Выделенные в текстах ИЯ и непрофессионального перевода слова и соче­тания слов составляют предмет критических рассуждений Б.Климзо и эффек­тивно подтверждают установленные выше свойства позитивистского тождест­ва, отраженные в понятии эквивалентности (характерно, что в структурном и

125

смысловом планах они не всегда соотносимы с единицами языка; следователь­но, оправдываются требования исследователей, настаивающих на определении эквивалентов по условиям отношений между текстами ИЯ и ПЯ [Бархударов 1975; Jeger 1982; Newmark 1988]. Комментарии автора представляются аргу­ментами, подводящими к оценке по феноменологическому тождеству:

«Hazardous — свидетельство торопливости автора: в следующем же пред­ложении он исправляет свою ошибку и пишет "potentially hazardous". Источни­ки энергии могут стать опасными, если нарушить технику безопасности, по­этому их можно назвать "потенциально опасными". Непрофессиональный пе­реводчик повторяет небрежность автора» [Климзо 2003: 268]. Очевидно, что персональный модус заменен здесь оценочностью комментатора.

Этот пример дает необходимые уточнения приведенных выше соотноше­ний информационных объемов I (D) и I (ST). Непрофессиональный перевод да­ет пример недостаточного ПД: информационная обработка (=синтез во внут­реннем времени переводчика) выполнена только на уровне формальной эквива­лентности. Профессиональный перевод иллюстрирует ситуацию равенства ин­формационных объемов I (ST) и I (D). Наконец, комментарий Б. Климзо свиде­тельствует об объеме I (D), превышающем объем I (ST). Высокопрофессио­нальный аналитик восполняет информационные пробелы текста ИЯ, равно как извлекает из тезауруса знания, управляющие переводами текстов соответст­вующего жанра.

2.1.2.3. Персональность vs институциональность: еще раз о двойственной природе ПД Чувствительность к институциональности / персональное™ — характерологическая черта ПД. Для перевода это различение весьма значимо, потому что во многом определяет разновидность тождества, в соответствии с которым разворачивается переводческая эпистема. В дальнейшем еще не раз будут подниматься вопросы, связанные с различением институциональности /

126 персональное™ ПД (см. 2.1.5, 4.1, 4.3).

Установленный в 2.1.2.1 двойственный характер аргументации позволяет предположить, что в их завершенности тексты переводче­ских рассуждений дают либо институциональный, либо персональный дискурс. Эти разновидности дискурса активно исследуются Волгоград­ской школой, в частности В.И.Карасиком [Карасик 2000; 2002].

Необходимо пояснить, что имеется в виду под завершенностью текстов рассуждений специалистов о переводе. Лучшие примеры за­вершенных текстов, восходящих к принципам позитивистского тожде­ства, — учебники по переводу технических, научных, политических и про­чих текстов, принадлежащих Миру Действия. Логическая формула аргумента обретает в них статус развернутой логической максимы типа: «Тексты класса А (=представляющие определенную об­ласть науки, техники и т.п.) необходимо переводить, опираясь на правила / нормы / стандарты R1, ..., Rn, которые излагаются в данном учебнике». Как правило, такие учебники достаточно жестко структурированы, а каждый их раздел действительно выполняет роль макроправила, в соответствии с которым следует работать с терминологией (пусть это - R1), грамматикой (R2), композиционной структурой (R3) и т.д. В результате учебники обычно отличаются предписывающим, институциональным характером: закономерно, что на многие из них выдается гриф научной, технической или админи­стративной организации по соответствующему направлению.

Учебников - в каноническом смысле этого слова - по перево­ду художественной литературы или поэзии нет вообще. Есть анали­тические откровения переводчиков, непременно указывающих, что их произведение: 1) попытка проникнуть в тайну поэтического пе­ревода методом самооткровения, 2) поделиться с читателем откры­тиями и переживаниями, которые довелось испытать во время рабо­ты над художественно-литературным или поэтическим произве-

127

дением, 3) личный опыт приобщения к творческому миру поэта / писателя N, который не утверждает никаких окончательных оценок и т.д. и т.п. Таким обра­зом, даже те из книг, что рекомендуются для студентов, не несут институцио-нальности несмотря на то, что могут быть рекомендованы как учебные мате­риалы официальными организациями. Их задача - организовать со­переживание, приобщение к опыту синтеза художественных событий во внут­реннем времени ego (переводчика- автора книги). Следовательно, такой ПД с необходимостью выполняется под знаком феноменологического тождества.

2.1.2.4. Концептуальная асимметрия текста ИЯ и ПД Четвертая особенность ПД своеобразно соотносится с общелингвистиче­ским свойством дискурса, которое В.З.Демьянков определяет как организацию по преимуществу «вокруг концепта» [Демьянков 1983]. Дело в том, что не каж­дый ПД основывается на центральном для текста ИЯ концепте. Так, «Вечная кибитка» Дж.Г.Байрона связана концептом ВЕЧНОСТЬ; в статье А.Финкеля, посвященной анализу переводов этого произведения на русский язык, преобла­дает внимание к проблеме точности в передаче ритма и байроновского «муж­ского начала» [Финкель 2002]. Тютчевское «Славянам» восходит к концепту СТЕНА; однако переводческий дискурс Д.И.Гарусова сосредоточен на теме культурных стереотипов [Гарусов 2003].

В переводах модернистской и постмодернистской поэзии роль связующе­го концепта в тексте ИЯ часто вообще не акцентируется переводчиком-комментатором. Так, участники известной дискуссии в литературно-поэтическом фонде Г.К.Уитталл о переводе поэзии [Translation of poetry 1972] приходят к выводу, что, например, «перевод на английский язык стихов А.Вознесенского вовсе не требует понимания исторических или культурных событий, о которых идет речь» [р.37]. Частичное подтверждение концептуаль-

128

ной асимметрии текста ИЯ ПД содержится также в упомянутом выше высказы­вании Р.Я.Якобсона о переводе поэзии.

Это закономерно, потому что основные переводческие проблемы часто не сводятся к передаче текстообразующего концепта.

2.1.2.5. О сущности линейных отклонений в ПД Наконец, самая интересная и важная для дальнейшего исследования ха­рактеристика — коэффициент линейных отклонений. Она определяется количе­ством отклонений в процессе перевода от линейной последовательности текста ИЯ. Мы не проводили экспериментов; тем не менее a priori можно предполо­жить, что минимальный КЛО будет наблюдаться в двух абсолютно противопо­ложных случаях: 1) в комментировании переводов, не связанных с преодолени­ем межкультурных расхождений, например, профессионального перевода ста­тьи в сфере точных наук для носителя ПЯ - специалиста в соответствующей об­ласти; 2) в комментировании переводов их исполнителями, не осознающими межкультурные различия между ИЯ и ПЯ (наивные переводы, обнаруживаю­щие доминанту пословной стратегии). В первом случае отсутствие линейных отклонений в ПД обусловлено свободой от необходимости проводить экскурсы в детали тезауруса, подобные тем, которые дает Б.Климзо. Отсутствие линей­ных отклонений во втором случае объясняется логикой пословного перевода. Максимальный КЛО, вероятно, будет при переводе поэзии, требующем значи­тельных преобразований исходной образности, — ведь каждое такое отклонение аргументировать намного сложнее, чем воспроизводимое межъязыковое соот­ветствие.

Педагогические наблюдения показывают, что КЛО минимален у начи­нающих переводчиков и в целом возрастает по мере профессионального со­вершенствования (см.: Глава 4).

129

Линейные отклонения дискурса профессиональных переводчиков — из­вестный факт, он подтверждается общим рабочим принципом, согласно кото­рому переводятся сначала легкие фрагменты текста, а в последнюю очередь — самые трудные (см. например, Латышев 2000: 275). Линейные отклонения про­являются также в процедуре перебора переводчиком возможных вариантов [Швейцер 1988; Цвиллинг 1998; Dechert, Sandrock 1986].

Неизбежность линейных отклонений явствует из известной схемы пере­водческой эвристики, предложенной Ж.Делилом:

Процесс переводческой эвристики

ТЕКСТ ИЯ Высказывание ИЯ

ПОНИМАНИЕ

Декодирование языковых знаков ПЕРВИЧНАЯ

(внутриязыковая референция) ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

Установление смысла (внеязыковая референция)

ПЕРЕФОРМУЛИ­РОВАНИЕ

НЕВЕРБАЛЬНЫЕ ПРОЦЕССЫ (ментальные операции над кон­цептами)

Ревербализация концептов

ПРОЦЕССЫ АНА­ЛОГИИ

ВЕРИФИКАЦИЯ

Промежуточные решения Контрольный анализ Окончательный вариант

ПОВТОРНАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

Высказывание ПЯ

ТЕКСТ ПЯ [Delisle 1984: 85]. Этап переформулирования, на котором преобладают процессы аналогии,

не может не полагать линейных отклонений (далее — ЛО), потому что реверба-

130

лизация концептов протекает в эпистемическом пространстве, отличном от ли­нейной протяженности текста.

Еще более показательны эвристические схемы, разработанные специали­стами по машинному переводу. Место ЛО в известной схеме Ю.Н.Марчука об­наружить несложно: его модифицированный семиотический треугольник с не­обходимостью полагает отвлечение от линейной последовательности текста ИЯ [Марчук 1985: 111-112]. Более того, естественно, рассудочная логика ЛО сво­дима к математическому описанию: это доказывает проект «Розетта», цель ко­торого — машинный перевод английского, нидерландского и испанского языков. Ключевым понятием алгебры этой переводческой системы является гомомор­физм, с необходимостью полагающий альтернативные импликатуры, которые анализируются как нелинейные уравнения [Rosetta 1994: 390-407]. Метод про­истекает из композиционного подхода к значению, который, в свою очередь, восходит к грамматике Р.Монтегю, активно использующей нелинейные отно­шения в языке [Thomason 1974: 222-246]. Нелинейный характер взаимодейст­вия базы данных с блоками грамматической и лексической обработки текста ПЯ очевиден в системе ODmdialog, предназначенной для синхронного перево­да с японского на английский [Kitano 1994: 4].

Часто само линейное отклонение представляет собой дискурс в той его ипостаси, которую М.Фуко образно определил как «археологию» (знания) [Фу­ко 1999]. В частности, вышеприведенный комментарий Б.Климзо — типичный пример переводческой «археологии», или экскурса в тезаурус. Практически любое пособие, включающее предпереводческий анализ текста, не обходится без «археологии», причем в значительном объеме. Вот другой пример - «Не­систематический словарь...» П.А.Палажченко, большинство статей которого дают примеры ПД выраженной археологической направленности. Проблемы перевода английского слова publicist комментируются в следующем тексте:

131

«В современном словоупотреблении, особенно в США, практически ут­ратило значение, эквивалентное русскому публицист ... Основное значение — специалист в области рекламы, например, рекламный агент или иногда автор рекламных текстов. Во втором подзначении чаще употребляется слово copy­writer. .. Как же в таком случае перевести русское публицисте Можно рекомен­довать political writer или social commentator. Страница публицистики в серьез­ных газетах называется Op-Ed Page (opinion and editorial). Статьи, публикуемые там, называют op-ed articles или pieces — публицистические статьи» [Палаж-ченко 2003: 227].

Очевидно, что два заключительных предложения относятся не столько к языку, сколько к контексту ситуации [Malinovski 1933], или к культуре. Взаи­модействие языка и культуры в ПД носит взаимодополняющий характер, но, пожалуй, немногие типы дискурса отличает такая дискретность их представле­ния. Этой особенности ПД — равно как и «археологии» М.Фуко - уделяется ос­новное внимание в следующем разделе.

Наконец, предлагаемый ответ на вопрос Д.Селескович и М.Ледерер о мельчайшей единице дискурса, достаточной для перевода.

Представляется целесообразным под дискурсом понимать ПД или анало­гичную ему разновидность би-текста, присутствующего в сознании переводчи­ка в силу того, что последний обязан удерживать на собственном горизонте и текст ИЯ, и текст ПЯ [Brian 1988: 8]. Поскольку ПД нелинеен, единицей пере­вода следует считать языковое или культурное явление, ставшее причиной ЛО. (Очевидно, что в вопросе Д.Селескович и М.Ледерер есть явная неточ­ность, навязанная пониманием дискурса как линейно организованного произве­дения речевой деятельности). В качестве таких единиц могут выступать от­дельные слова, грамматические конструкции, высказывания, выполненные по правилам этноаргументации, уникальные жанровые модели и т.п. Понятно, что у каждого переводчика образуется собственная номенклатура единиц перевода

132

в процессе работы с определенным текстом. Нельзя полагать, что у опытного профессионала и у студента переводческого факультета будет одинаковый на­бор единиц перевода: последнему придется совершать намного больше ЛО, за­глядывая в лексические, грамматические и прочие справочные пособия. Для профессионалов также трудно выделить идентичные наборы единиц перевода: ведь как нет двух одинаковых людей, так нет двух одинаковых тезаурусов; зна­ния и опыт в конечной их сущности носят феноменологический характер.

Бесспорно, что согласованные единицы перевода легче установить в ус­ловиях позитивистского тождества, ибо здесь проще определяются переводче­ские нормы в смысле Г.Таури [Toury 1994: 58-61]. Характерные структуры ин­структивных и учебных материалов (см. 2.1.2.4) располагают к стандартизации, хотя различия переводческих тезаурусов и здесь не позволяют составить ко­нечный список единиц перевода. Феноменологическая необходимость синтеза во внутреннем времени ego не снимается в любых условиях перевода; следова­тельно, феноменологическая природа единицы перевода более естественна, чем навязываемые ей структуральные определенности.

2.1.3. Показатели двойственной интенциональности ПД История поисков единицы перевода требует краткого освещения в связи с актуальным вопросом о природе переводческой интенциональности. Дискусси­онные линии темы единицы перевода, затронутой в конце предыдущего разде­ла, уходят в глубину представлений ученых о переводческой эпистеме. Из ска­занного выше можно заключить, что линейные отклонения ПД - главная при­чина релятивизма, характерного для попыток определить единицу перевода. Насколько нам известно, в истории переводоведения отсутствуют примеры по­следовательной таксономии. Из множества попыток целесообразно выделить наиболее известные, ибо по ним легче определить основные идеологические и методологические трудности.

133

Я.И.Рецкер, из трудов которого по справедливому замечанию В.Н.Комиссарова, во многих отношениях «вышло» отечественное переводове-дение [Комиссаров 2002], отмечал, что «... чаще всего...на практике возникают затруднения при передаче значений отдельных слов, и большинство переводче­ских задач решается в рамках предложения», но тем не менее настаивал на не­обходимости «исходить из содержания, стиля и идейно-художественной на­правленности всего переводимого текста в целом» [Рецкер 1974: 25]. Именно с Я.И.Рецкера принято считать, что если и есть смысл вести речь о единице пере­вода, то в отличие от лингвистики это должна быть не единица языка, как слово или предложение, и не единица речи, как высказывание, а единица перевода, которая устанавливается, исходя из эквивалентных отношений между оригина­лом и переводом. Нерелевантность лингвистических уровней в оценке способ­ностей определенного вербального комплекса выступать в качестве единицы перевода показал Л.С.Бархударов [Бархударов 1975], заключивший, что любая единица языка может быть единицей перевода, потому что последняя опреде­ляется на основе отношений между конкретными текстами ИЯ и ПЯ.

Необходимость одновременно анализировать текст ИЯ и заниматься тек-стообразованием на ПЯ дополняется сложностью работы с двумя разновидно­стями тождества. По этой причине предложения о том, что считать единицей перевода, нередко выдают стремление видеть в последней гармонию адекват­ности и эквивалентности ( такова, например, точка зрения А.Нойберта; Нойберт 1978). Такой подход безусловно предполагает специфическую перегруппировку известных в лингвистике единиц и категорий сообразно с отношениями между текстами ИЯ и ПЯ. Поэтому релятивизм и контекстная зависимость предлагае­мых определений единицы перевода полностью обоснованы.

При изменчивости и относительности лингвистических критериев едини­цы перевода обращает на себя внимание устойчивое различение двух форм то­ждества, характерных для переводческой эпистемы. Выше мы обратили внима-

134

ниє на характерные особенности учебников по переводу; теперь полезно про­анализировать, каким образом распределяются и комментируются в них идео­логически разные языковые материалы. Целесообразно сравнить учебники, ав­торы которых руководствуются, на первый взгляд, мало схожими теоретиче­скими ■■ и дидактическими принципами, например, In other words М.Бейкер и «Технологию перевода» Л.К.Латышева (даже чисто в техническом отношении это разные работы, написанные на разных и о разных языках) [Baker 1992; Ла­тышев 2000]

Шесть первых глав учебника М.Бейкер написаны в соответствии с запад­ноевропейской традицией, суть которой сформулировал Э.Бенвенист в извест­ной полемике с Н.Хомским,а именно путем восхождения от наименьшей реле­вантной единицы к единице максимального объема и сложности. У М. Бейкер восхождение схематически выглядит так: «слово - словосочетание - граммати­ческая категория - тематико-информационная структура текста» (эта глава сво­дится к анализу функциональной перспективы высказывания на ИЯ и ПЯ) — связность текста и текстообразование» (рассматриваются особенности семан­тики текстов ИЯ и ПЯ, особое внимание уделено когезии). Примечательно, что рекомендуемые упражнения во всех шести главах книги основываются на со­поставлении единиц ИЯ и ПЯ. Идеология позитивистского тождества доста­точно прозрачна: движение мысли отправляется от реальных, имеющих точные границы языковых явлений. Иными словами, реализуется «прогрессивный» ва­риант формальной эквивалентности, о которой подробно говорилось в преды­дущей главе.

Иной теоретико-дидактический подход в заключительной главе, посвященной прагматической эквивалентности. Ссылки на работы А.Д.Швейцера в учебнике отсутствуют, но идеология различения прагматической эквивалентности и остальных ее типов несомненно швейцеровская. Центральное место в главе занимают рассуждения о различиях когезии и связности (coherence) и о необходимости сочетания лингвистических

135 и ситуативных признаков для достижения прагматической эквивалентности. Ключевым инструментом анализа избраны импликатуры П.Грайса, дискур­сивный и шире — межкультурный — статус которых общеизвестен. И - самое важное! Рекомендуемые упражнения основываются не на симметричной ло­гике позитивистского тождества, а на феноменологическом принципе пере­живания. Это настолько существенное отличие, что есть смысл процитиро­вать два фрагмента заданий к 1) эссе Дж.Б.Пристли «Искусство давать сове­ты» и 2) сцене из «Отелло», в которой Яго впервые провоцирует главного ге­роя намеком на связь Кассио и Дездемоны:

1. «В переводе текста на родной язык постарайтесь уделить первосте­пенное внимание импликатурам и целостному образному самоописанию автора (выделено нами — Г.В.). При необходимости используйте объяснение (или аналогичные стратегии) (выделено нами - Г.В.), которые могут по­мочь читателю текста ПЯ вывести правильные следствия из высказываний автора. В частности, подумайте, повлечет ли за собой в вашем родном языке высказывание «Я способен менять настроение и поведение так же часто, как женщина шляпки» импликатуру, аналогичную английской» (выделено нами - Г.В.);

2. «Проанализируйте, каким образом Яго выражает намерения в кон­венциональных и неконвенциональных формах. Какие лексические, синтак­сические или прагматические преобразования необходимы, чтобы добиться нарушения максим Грайса, дающего сходные импликатуры в тексте ПЯ» (выделено нами - Г.В.).

Нетрудно видеть, что автор апеллирует к способности переводчика ин-териоризовать текст ПЯ, т.е. построить переводческий дискурс, опираясь на феноменологическое тождество (напомним, что интериоризация — отождест­вляющий синтез во внутреннем времени ego).

136

Л.К. Латышев строит учебник иначе, с самого начала ориентируя обучае­мого на работу с текстом в классической последовательности эвристических стадий: от формы к значению и от них к функции. Тем не менее, как и у М.Бейкер, основным дидактическим приемом в первых трех частях является сопоставление, не требующее линейных отклонений [Латышев 2000]. Способы решения проблем сводимы к переводческим подстановкам - приему, название которого внутренней формой сигнализирует о согласовании с линейными стра­тегиями.

Идеология меняется в четвертой части — «Поиск оптимального перево­дческого решения». Здесь появляются задания, связанные с перебором вариан­тов — деятельностью, представляющей разновидность линейных отклонений. Интенциональные ориентиры весьма показательны и очевидны по характеру ключевых названий: «критический глаз» переводчика», «творческие решения», «ключевые слова как отправные точки переводческих трансформаций» и т.п. Нелинейность «критического глаза» доказывается тем, что он действует как пе­ребор вариантов. Нельзя согласиться с тем, что творческое решение является сочетанием стандартных решений: как показал Э.де Боно, творческое решение в первую очередь связано с нелинейностью, или особым - латеральным — типом мышления [де Боно 1976].

Самое любопытное — ключевые слова, точнее, принцип их обнаружения. Л.К.Латышев считает, что решение серьезных переводческих проблем в прин­ципе сводимо к поиску таких слов. Чтобы разобраться в этом весьма важном аспекте теории и дидактики, нужно прокомментировать типичный фрагмент авторского ПД, например, следующее рассуждение о поиске переводческих решений, связанных с особенностями немецкого Im ganzen Haus ist Krach:

«Перевести Во всем доме скандал или Во всем доме ссора нельзя, ибо это противоречило бы русской языковой норме (sic!- явный признак позитивист­ского тождества по параметру институциональности ПД; см. 2.1.2.3). Такое со-

137

бытие, как состоявшаяся ссора или скандал, можно описать с помощью глагола перессориться в прошедшем времени. "Ключевое" слово найдено. Теперь надо совершить такую перестройку высказывания, чтобы в нем нашлось место для "ключевого" слова перессориться. Производим эту перестройку и получаем: Все в доме перессорились. Изображенный нами алгоритм поиска и нахождения сложного (трансформационного) решения состоит из трех шагов: 1) выявление в исходном высказывании места, не поддающегося "прямому" переводу (это может быть и все высказывание в целом); 2) нахождение "ключевого" слова или словосочетания, несущего в себе зародыш решения; 3) приспособление структуры будущего переводного высказывания под ключевое слово (словосо­четание)» [Латышев 2000: 275].

В этом кратком описании переводческого решения немало свернутых де­скрипций, скрывающих характер переводческой эпистемы. Трехшаговый алго­ритм оказывается только аннотацией полного эпистемологического контекста переводческой деятельности.

Начнем с первого предложения. В его пропозиции сжата достаточно сложная аргументация. Чтобы соотнести отдельное высказывание с языковой нормой, необходимо: 1)вывести высказывание в гносеологическое пространст­во (языковая норма), отличное от пространства ПЯ (сделать линейное откло­нение), 2) определить область нормы, в которой выявляется неприемлемость высказывания ПЯ, 3) определить характер нарушения нормы с целью аргумен­тации причин, по которым отвергается высказывание ПЯ. Таким образом, пер­вое предложение описывает весьма значительное линейное отклонение ПД от текста ИЯ.

Еще более сложный ход мысли переводчика скрывается за вторым пред­ложением. Последовательность аргументов, сопровождающих поиски ключево­го слова, может быть установлена только в концептуальном пространстве ПД. В таком случае: 1) определяется область, или концептосфера, в которой экс-

138

плицируется смысловая близость концептов KRACH и ССОРА, 2) определяется направление, по которому «входит» в концепт автор высказывания на ИЯ, или средство вербализации концепта в высказывании, 3) осуществляется перебор вариантов вхождения в концепт ССОРА, 4) аргументируется степень приемле­мости / неприемлемости вариантов, 5) определяется оптимальный вариант (это - пик переводческой эвристики).

Третье предложение прямо указывает на линейное отклонение: пере­стройка исходного высказывания предполагает его выведение в межъязыковую парадигму синтаксиса.

Таким образом, анализируемый ПД свидетельствует о том, что поиск «ключевых» слов с необходимостью полагает в нем линейные отклонения.

Представляется, что соседство в авторском высказывании слов «норма» и «событие» несколько ослабляет его логику, но раскрывает двойственную при­роду тождества, направляющего авторскую эпистему. С точки зрения теории познания, главный смысл заключен именно в событии, вербализация которого непосредственно связана с особенностями типичного для события дискурса [Степанов 1995; Dijk 1996; Tannen 1999]. Переводчик на русский язык находит данное ключевое слово, потому что знает его как имя события, описанного в тексте ИЯ. Или - что будет более точным определением в условиях настоящего исследования — переводчик интериоризует текст (высказывание) ИЯ в перево­дческом дискурсе, организованном вокруг концепта ССОРА, к которому восхо­дит понятие «перессориться» . И хотя Л.К.Латышев не употребляет терминов «дискурс» и «прагматика», его рассуждения, несомненно, относятся к этой

Существенное различие между стандартной и естественно-рассудочной логиками заставля­ет воздерживаться от признания терминов «концепт» и «понятие» синонимами. Принимае­мое различие: 1) понятие имеет определенные объем и содержание, подчиняющиеся мета­логическим описаниям, 2) концепт в логическом смысле не имеет ни того, ни другого; ино­гда ему невозможно присвоить имя.

139

сфере переводческой деятельности, ибо ориентируют на отождествляющий синтез в условиях ПД.

Разделение учебных материалов и дидактических стратегий, аналогичное рассмотренным, показывает, что наряду с бинарностью форм тождества и соот­ветствующими им переводческими терминами «эквивалентность» и «адекват­ность» существуют два способа построения ПД. Первый из них направляется позитивистским тождеством и соотносится с эквивалентностью. Он характерен для ситуаций, не требующих линейных отклонений или требующих их в коли­честве, не вынуждающем переводчика изменять время текста ИЯ в переводче­ском дискурсе. Единое феноменологическое время текстов ИЯ и ПЯ способст­вует их структурной близости, а переводческие решения (dl, ...,dn) принима­ются и аргументируются (А) в последовательности A(dl),...,A(dn), изоморфной структуре ИЯ. Иными словами, процесс перевода принимает вид «нелинейного уравнения» ST -> ТТ ~ TD1 -> TDn, где TD1 — переводческий дискурс в со­стоянии на начальной, TDn — заключительной фазе перевода. В качестве при­меров можно назвать перевод технических инструкций, юридических докумен­тов, научных статей, структурные части которых достаточно автономны и рас­полагаются в последовательности, не требующей значительных линейных от­клонений в ПД. (Едва ли приемлемы переводы инструкций по установке про­грамм ПК, в которых изменена очередность операций или переводы контрак­тов, меняющие структуру и последовательность разделов). Условия перевода таких материалов также налагают жесткие ограничения на сокращения и трансформации текста ИЯ. Иными словами, формальная эквивалентность — ра­зумеется, не сведенная к буквализму — преобладает.

Полную противоположность представляют собой переводы поэтических текстов. Уровень линейных отклонений здесь чрезвычайно высок. С образно­стью, не наносящей урона точности, соответствующие причины объясняет Р .Я.Якобсон: «В поэзии вербальные уравнения стали конструктивным прин-

140

ципом построения текста. Синтаксические и морфологические категории, кор­ни, аффиксы, фонемы и их компоненты (различительные признаки) - короче, любые элементы вербального кода противопоставляются, сопоставляются, помещаются рядом по принципу сходства или контраста и имеют свое соб­ственное автономное значение. Фонетическое сходство воспринимается как какая-то семантическая связь. В поэтическом искусстве царит каламбур, или, выражаясь более ученым языком, и, возможно, более точным, парономазия, и независимо от того, беспредельна эта власть или ограничена, поэзия по опреде­лению является непереводимой. Возможна только творческая транспозиция... [Якобсон 1998: 367; выделено нами - Г.В.].

Это звучит как неумолимый приговор переводу поэзии, но уместно на­помнить, что эквивалентность понимается Р.Я.Якобсоном как общелингвисти­ческая проблема, связанная с развитием типологии, с одной, и контрастивного анализа, с другой стороны: достаточно сослаться на его настойчивые призывы к созданию двуязычных словарей и грамматик на соответствующих принципах [Там же: 19]. Категориальная основа этих требований такова, что с ее позиций перевод поэзии действительно не может приводиться к какой-либо последова­тельности: любая категория может стать главной и единственной в конкретном случае, стать основой построения переводческого дискурса. Именно эта осо­бенность поэтического текста, подчеркнутая Р.Я.Якобсоном в утверждении о способности любого элемента нести автономное значение, порождает множест­во разных переводов поэтических произведений.

Несмотря на категоричность суждения оно, как представляется, полнее отображает сущность поэтического перевода, чем известные теории точного перевода [Гаспаров 2001; Финкель 2002], настаивающие на внимании к тексту per se. Критика и собственные поэтические переводы А.И.Финкеля убедитель­ны. Однако есть обстоятельство, заставляющее принимать его аргументы с серьезными ограничениями: для перевода избираются тексты, организованные

141

классическим александрийским стихом вокруг определенного концепта. В ча­стности, блестящая работа, посвященная переводу «Вечной кибитки» Дж.Г.Байрона, выполнена на основе произведения, в центре которого концепт ВЕЧНОСТЬ как оправдание «вечного жида» [Финкель 2002]. Аналогичной концептуальной прозрачностью отличаются произведения, переводимые и комментируемые М.Л.Гаспаровым; к тому же понятия «точность» и «воль­ность» определяются у него исключительно в аналитическом контексте и под­черкнуто не соотносятся с понятиями «хороший» или «плохой» перевод. Несо­мненно, Р.Я.Якобсон, чья лингвистическая судьба была связана с поэтами и произведениями иного творческого склада, имеет в виду великую игру слов, о магической силе которой говорит в Homo Ludens И.Хейзинга [Хейзинга 1999].

Поэзия как никакой другой жанр обнажает противоречие между, с одной стороны, феноменологическим началом — в силу индивидуально-психологического происхождения своих текстов - и, с другой стороны, при­надлежностью к определенной культуре — в силу того, что эти тексты творятся на конкретных языках и в конкретных социально-культурных условиях. Проти­воречие отмечается в литературе по переводу и теоретической лингвистике. Например, в высказывании Ю.Н.Караулова хорошо просматривается согласие с мнением Р.Я.Якобсона о переводе поэзии, хотя логически рассуждение по­строено иначе: «... существуют ли какие-то объективные лингвистические показатели, критерии, характеристики, по которым можно было бы заклю­чить, что некоторый художественный текст (не известный нам ранее) является в рамках данной культуры переводом. Пусть переводом, дающим наиболее близкий естественный эквивалент, пусть адаптированным или реинтерпретиро-ванным, но все же переводом, носящим дух иного мира, иной культуры, а не оригинальным произведением» [Караулов 1996: 90; выделено нами — Г.В.].

Эпистемологическое содержание выделенной части, несомненно, соотно­сится с понятием эквивалентности. Аргументация Р.Я.Якобсона доведена до

142

системной завершенности доводами от обратного: непереводимость поэзии — с точки зрения эквивалентности средств ИЯ и ПЯ - означает невозможность ус­тановления признаков, свидетельствующих о межкультурных различиях язы­ков. Из этого следует, что форенизация, а вместе с ней и формальная эквива­лентность исключаются как возможные стратегии перевода поэзии. Главная причина - в феноменологической природе поэзии, социокультурные пласты ее смыслов вторичны.

Феноменологический «противовес» культурной доминанте в радикальной форме определен С.Ф.Гончаренко. Формулировка звучит не как опровержение и даже не как контраргумент против и жестких, и дипломатичных заявлений о непереводимости поэзии, а именно как заявление о том, что в отсутствие каких-либо системных соответствий переводческая деятельность оказывается полно­стью погруженной в феноменологический контекст, ибо «...врожденное про­клятие поэзии - в ее неотторжимости от языка, в лоне которого она зачата и появляется на свет. Творческая сверхзадача - преодолеть это проклятие. Пере­вести изначально непереводимое» [Гончаренко 1996: 11; выделено нами - Г.В.].

Радикальная аксиологичность метафоры «проклятие» не мешает ее ра­циональной интерпретации. Чисто феноменологическая природа поэтической мысли вступает в противоречие с социальной природой языка. К этому проти­воречию в полной мере относится известное высказывание Л.Выготского об облаке-мысли, проливающемся дождем слов, который не исчерпывает облака [Выготский 1958: 43]. Разрыв между словом и мыслью не преодолевается в тек­сте ИЯ; на пути перевода он стоит почти непреодолимым барьером.

За предельно сжатой максимой «перевести изначально непереводимое» скрывается идеологическая программа перехода от позитивистского к феноме­нологическому тождеству. Ведь «переводимое / непереводимое» - и по внут­ренней форме и по научно-исследовательской традиции - определяет возмож­ность / невозможность выполнения переводческих процедур, имеющих алго-

143

ритмический характер, т.е. подпадающих под отношения порядка типа уста­новленных выше. При такой творческой установке перспектива переводческих решений становится бесконечной. Иными словами, формула, провозглашенная в высказывании С.Ф.Гончаренко, известна в метаматематике как не имеющая конечного числа (значений): In(TD), где при конечном количестве переводче­ских дискурсов (TD) количество интерпретаторов (переводчиков) п остается бесконечным. Заключить рассуждение представляется возможным только алле­горией: «жар хладных числ» поднимается на философскую высоту, преодоле­вая простую стилистическую игру оксюморона.

Какой вывод надлежит сделать из обзора крайних точек, определяющих пределы изменений переводческой эпистемы в зависимости от языкового поля? Снова возникает соблазн морфологической шкалы, притягательность градуиро­вания категории: нельзя ли расположить типы текстов таким образом, чтобы значения на векторе линейных отклонений уложились хотя бы в нестрогую по­следовательность min -> max? Эту привлекательную возможность необходимо оценивать в контексте проблем, с которыми сталкиваются попытки подведения эпистемы под понятие эквивалентности (ср. теорию А.Д.Швейцера), равно как опыты дидактических систематизации (ср. теории Л.К.Латышева и М.Бейкер) и поиски единицы перевода. Двойственный характер переводческого познания, условно закрепленный в понятиях «эквивалентность» и «адекватность», застав­ляет согласиться, что даже в «ремесле» технического перевода «абсолютно правильных решений, которые бы нравились всем переводчикам (да и самому автору спустя некоторое время) не бывает» [Климзо 2003: 263]. Прозрачный язык цитаты дает возможность для ее перефразирования в русле нашего иссле­дования, а именно: даже опираясь только на одну эпистемологическую форму тождества, трудно добиться эквивалентности в раз и навсегда заданных едини­цах. Изменятся условия, изменится когнитивное состояние переводчика (новое знание, новые коммуниканты, иные социальные условия взаимодействия и

144

т.п.), и достигнутый результат будет с необходимостью подвергнут модифика­циям. А поскольку в большинстве переводов две формы тождества вступают в диалектическое взаимодействие, относительность достигнутых результатов ощущается тем сильнее.

Это рассуждение подводит исследование к тому рубежу, за которым на­чинается область его другого ключевого понятия — когнитивного диссонанса переводчика. Характеризуя состояния и реакции, выражаемые в ПД, когнитив­ный диссонанс относится в равной мере к языку и культуре. Поэтому необхо­димо оговорить условия и способы включения знаний о культуре в ПД.

2.2. Переводческий дискурс с точки зрения взаимодействия языка и культуры: поиск инструментов описания 2.2.1. Определение двух основных интенций в ПД Вопрос о месте знаний культуры в ПД подсказывается активно обсуж­даемой в современном переводоведении максимой Дж. Касагранде: «Перево­дятся не языки, а культуры» [Casagrande 1954]. Как любая максима, она отме­чена квантором всеобщности, нетипичным для большинства высказываний о сущности переводческого дела. В частности, к логической форме максимы не ведет ни одно из положений эквивалентности или адекватности. Наконец, оби­лие переводческих задач, решение которых связано исключительно с языком — передача значений слов с разными объемами содержания, уникальных грамма­тических категорий, по большей части игры слов и т.д., заставляет принимать максиму А.Касагранде с условностями. И тем не менее большие массивы зна­ний, особенно на линейных отклонениях ПД, не поддаются стандартной лин­гвистической обработке, составляя то, что принято именовать «культурным фоном», «фоновыми знаниями», «контекстом ситуации» и т.п.

145

О программном свойстве дискурса объединять язык и культуру один из основателей анализа дискурса З.Хэррис говорит в самом начале работы: «...метод анализа связной речи [направленный] на расширение дескриптивной лингвистики за пределы одного предложения в данный момент времени и для соотнесения культуры и языка» [Harris 1952: 1-2; выделено нами - Г.В.]. Одна­ко соединить две цели в системе анализа, как показывает современный опыт исследований дискурса, нелегко. Очередной теоретический соблазн, возни­кающий под давлением основной идеологемы нашей работы, подсказывает, что преследование этих целей полагает два разных эпистемологических принципа. Развивать это предположение здесь неуместно, ибо оно - из области теории языка.

Тем не менее даже беглый взгляд на современные исследования дискурса не позволяет с легкостью вынести вопрос о двойном характере целей и методов «за скобки».

Идеологии многочисленных подходов к анализу дискурса размежевались таким образом, что одни больше сориентированы на первую часть программы З.Хэрриса (анализ языка за пределами одного предложения), другие — на за­ключительный акцент связи языка и культуры. Это размежевание четко обозна­чает позиции формалистов, с одной, и функционалистов, с другой стороны (подробный анализ вопроса в [Макаров 1998: 68-72]). Идеологию ПД следует определить как функциональную, что согласуется с большинством переводче­ских теорий, отдающих приоритет динамической (функциональной) эквива­лентности. Более того, объем понятия «переводческий дискурс» целесообразно дополнить включением психолингвистических и индивидуально-феноменологических признаков переводческой картины мира (личные нормы, вкусы, привычки, оценки «товарищей по цеху» и т.п.).

По отношению к общелингвистической теории установление и описание свойств ПД следует понимать как прикладную задачу. Тогда из множества тео-

146

рий предстоит выбрать одну или несколько (по признаку дополнительности), которые бы удовлетворяли одному из двух условий, располагая: 1) либо едини­цей анализа, способной синтезировать знание языка и культуры, 2) либо проце­дурой объединения двух видов знания.

Не вникая в детали отдельных теорий дискурса, отметим обитую особен­ность: как правило, языковые параметры описываются при помощи пропозиций (традиция формалистов) и иллокуций (традиция функционалистов), а культур­ные пласты содержания связываются с концептивным анализом (концепт и формы его явлений: фреймы, сценарии, схемы [Вежбицка 1999]). Наиболее полно, хотя и не без сложностей, комбинированное описание проходит в усло­виях выраженного социального взаимодействия, т.е. когда участники проявля­ют коммуникативную инициативу на условиях обратной связи [Goffinan 1959, Tannen 1993, Schifrrin 1994, Макаров 1998].

Безусловно, и в ПД можно выделить конструкты, которыми оперирует теоретическая лингвистика. Но столь же очевидно, что разворачивая дискурс, переводчик использует единицы, в которых лингвистические конструкты рас­познаются только в результате специального анализа. Мало того, иногда отсут­ствует рефлексия, различающая язык и культуру, эти два знания диалектически взаимодействуют в дискурсе. Вот типичное линейное отклонение в ПД «в ис­полнении» Я.И.Рецкера; с его основными мотивами и приемами может иденти­фицировать свой дискурсивный опыт любой профессиональный переводчик:

«Нельзя раскрыть значение существительного abolitionist без знания страны и эпохи, к которым оно относится. В словаре Мюллера оно вообще от­сутствует, а абстрактное понятие abolitionism переводится как аболиционизм (движение в пользу освобождения негров в США). БАРС не переводит aboli­tionist, а интерпретирует: сторонник отмены, упразднения (закона и т.п.). Как же перевести the abolitionist Al. Smith, если имеется в виду кандидат от респуб-

147

ликанской партии на президентских выборах 1928 года? Конечно, в Америке 20-х годов речь могла идти только об отмене «сухого закона» [Рецкер 1974: 32].

Изложенный в письменном виде ход рассуждений автора принимает вид классического аргументативного дискурса. Первое предложение — тезис, ут­верждающий о необходимости взаимодействия языка и культуры в переводе. Два последующих предложения представляют собой аргументы, демонстри­рующие пределы чисто языкового знания. Исключительно важное — своего ро­да парадигматический «водораздел» — четвертое предложение переводит ПД из области языка в область культуры: на это указывает инференция «если имеется в виду кандидат от республиканской партии на президентских выборах 1928 года». Три фрагмента знания из тезауруса переводчика — «республиканская партия», «президентские выборы» и «США в 1928 году» - не развернуты в дис­курс; однако нет сомнений в том, что Я.И.Рецкер мог бы без труда это сделать по иным условиям ПЯ - например, объясняя переводческое решение студентам, не знакомым с политической историей США. Скорее всего, такой дискурс так­же имел бы характер аргументативного, но с необходимостью включал бы нар­ративные эпизоды. Наконец, последнее предложение представляет собой за­ключение — подтверждение тезиса на новом витке познания; в нем суггестиро-вано переводческое решение.

Силлогистический характер дискурса Я.И.Рецкера дает основания счи­тать его прототипическим представителем ПД. В самом деле, коммуникативная цель ПД - принятие и аргументация переводческого решения, и в рассматри­ваемом контексте оно принимается и аргументируется почти в полном соответ­ствии с аристотелевым идеалом. Нетрудно убедиться, что близок к прототипи-ческому ПД дискурс П.А.Палажченко в «Несистематическом словаре...» (см. выше). Очевидно, дидактические задачи требуют чистоты форм, канона, в рус­ле которого наиболее приемлема передача опыта и знаний.

148

Теперь целесообразно посмотреть на крайние точки отклонений от идеа­ла, в которых отражены две установленные нами формы тождества. Логика предположения очевидна: ПД не может не отражать различие эпистемических стратегий.

В качестве дискурса, опирающегося на позитивистское тождество, хоро­шо подходит фрагмент из уже упоминавшейся книги Б.Климзо [Климзо 2003]. Ниже приводится часть текста ИЯ и соответствующий ему переводческий дис­курс:

When maintenance and servicing are required on equipment and machines, the energy sources must be isolated and lockout/tagout procedures implemented. Energy isolation is the term Tabcon will use to describe machines with all energy sources neutralized. Energy sources can be, but are not limited to electrical, pneumatic, hy­draulic, chemical, thermal and others. Energy is also the potential energy from sus­pended parts of springs [курсив авторский - Г.В.].

ПД Б.Климзо выполнен в манере, аналогичной уже отмеченной нами вы­ше, и состоит из следующих трех примечаний, касающихся проблем перевода выделенных слов и их сочетаний:

1. Maintenance — техническое обслуживание, включающее в себя ремонт (repair) и обслуживание (servicing). Иногда под maintenance имеют в виду про­филактический ремонт. Автор инструкции подстраховывает себя на «патент­ный лад» и употребляет maintenance and servicing. Из аналогичных «соображе­ний» (или по аналогичной привычке) он употребляет equipment and machines вместо вполне всеобъемлющего для целей инструкции equipment. Однако глу­боко редактировать авторский текст переводчику не следует.

2. Здесь глагол will — показатель не будущего времени, а обычности, ре­гулярности.

3. Фраза явно патентного происхождения (имеется в виду but are not lim­ited to). Вполне достаточно было бы употребить etc. [Климзо 2003: 268].

149

Полный объем текста ИЯ около 3500 знаков, а соответствующий ему дискурс состоит из 11 примечаний, аналогичных приведенным трем. Из по­следних 1 и 3 очевидным образом относятся к области культуры (патентное право и порядок его заявления), 2 - к области языка. В остальных 8 примечани­ях области языка и культуры разделены с такой же определенностью.

Идеология позитивистского тождества и связанная с ней логика перево­дческой эквивалентности проявлены в ПД Б.Климзо со всей определенностью. О границах языковых фактов, подпадающих под определение эквивалентности, уже говорилось; обратим внимание, что и факты культуры обладают сравни­тельной структурной завершенностью. За патентной заявкой, законопроектом, деловым письмом, контрактом и т.п. стоит культура, опирающаяся на конвен­ции, правила, нормы, закрепленные в Мире Действия и потому верифицируе­мые за пределами феноменологического переживания, т.е. в социальной прак­тике. Как представляется, именно поэтому линейные отклонения выполняются в виде упорядоченных отсылок к сведениям нормативно регламентирующего характера, а сам ПД, несомненно, имеет институциональный характер.

Полной противоположностью ПД Б.Климзо смотрится дискурс Дж.Штайнера, автора известной монографии «После Вавилона», посвященной проблемам перевода и интерпретации [Steiner 1970]. В первой главе «Понима­ние как перевод» анализируются поэтические и художественные произведения четырех авторов, творивших в разные времена, в разных социально-культурных условиях: «Цымбелина» У.Шекспира, «Чувства и чувствительность» Дж.Остин, сонет Д.Г.Розетти «Спасение Анжелики морским чудовищем» и «Частная жизнь» Н.Коварда. Схема линейных отклонений в ПД совершенно иная. Она включает следующие 5 этапов: 1) «анализ современных автору значений клю­чевых слов -> 2) анализ синтаксических конструкций (в контексте времени ав­торства) -> 3) анализ жанровых особенностей произведения (как правило, в ре­жиме сопоставления с работами современников автора) -> 4) анализ релевант-

150

ных особенностей культуры и общества, современных произведению -^про­гнозирование переживания произведения современниками Дж. Штайнера (1970-е годы)»; причем заключительный этап втягивает в интерпретацию все сведения и выводы, установленные на этапах 1) - 4). На примере монолога По-стхьюмуса из «Цымбелины» Дж. Штайнер так описывает структурные опоры круга интерпретации: «От заключительного монолога Постхьюмуса во втором действии мы переходим к "Цымбелине" как завершенному произведению, а за­тем к сущности шекспировской драмы и, наконец, к контексту культуры и ли­тературной жизни, к которому относится его творчество» [р.7]. По заключению Дж.Штайнера самым сложным является этап синтеза — хрестоматийный обра­зец синтеза во внутреннем времени ego: «[помимо этого круга интерпретации] остается сфера переживания... Что мы знаем о семантике елизаветинского дис­курса...? ... Можем ли мы, хотя бы с какой-то определенностью, обозначить разницу [между тем, что переживаем мы, и тем, что чувствовали современники Шекспира], или мы интерпретируем страстный монолог Постхьюмуса, полага­ясь на творческое воображение человека 20-го столетия, какими бы дотошными ни были наши исследования лексики и редакционных традиций времен короля Якова?...» [Там же].

Идеологическое противопоставление ПД Б.Климзо и Дж.Штайнера в том, что начиная с вполне очевидных задач, представленных соответствиями конкретных языковых единиц (чаще - лексических), авторы строят совершенно разные структуры. Выполненный в русле позитивистского тождества ПД пред­ставляет собой конечный список проблем и способов их решений. Тексты ИЯ и ПЯ, вокруг которых вращается дискурс, адресованы в мир социальной (про­фессиональной) практики, т.е. в Мир Действия, где именно практический опыт становится гарантом дальнейшей судьбы текста ПЯ: либо он становится посредником социального (профессионального) взаимодействия, либо отверга­ется как неадекватный или ошибочный. Таким образом, действие - в широком

151

смысле слова - является коммуникативной целью текста и, следовательно, пе­реводческого дискурса. Поэтому последний строится так, чтобы свести тексты ИЯ и ПЯ в едином Мире Действия - процедурном по сути, дискретном и пол­ностью верифицируемом общественной практикой.

На другом полюсе переводческой эпистемы - феноменологическое тож­дество и соответствующий ему ПД. Его конечность возможна только как синтез во внутреннем времени ego, т.е. в условиях личного переживания автора дис­курса. Отсюда характерная особенность заключительной части феноменологи­ческого ПД: выраженное — в разной степени — авторское ощущение бесконеч­ности интерпретаций, обилие риторических вопросов, по интенции и семантике перекликающихся с заключением Дж.Штайнера к анализу монолога Постхью-муса, высказывания, общий смысл которых сводим к следующей сложной про­позиции: «Это то, что я вижу и переживаю в связи с восприятием текста ИЯ; не исключено, что другой увидит и переживет иное». Феноменологиче­ское тождество может вновь переживаться носителем ПЯ, но вопрос, повисаю­щий в конце ПД, требует новых и новых попыток ответа. Остается лишь обра­тить внимание на то, что здесь в очередной раз обнажается причина возобнов­ляющегося опыта перевода одних и тех же поэтических текстов.

Этот эпизод исследования дает возможность сформировать две основные интенции ПД в зависимости от форм тождества, определяющих переводческую эпистему. Первую из них целесообразно определить как «соответствовать действию», понимая под «действием» ту часть структуры общественной прак­тики, которая воспроизводится в тексте ИЯ. Альтернативная формула позити­вистской интенции — «соответствовать структуре» (ср.: Глава 4), учитывая, что понятие структуры лежит в основе определения информации как предписа­ния к действию [Бир 1966: 61]. Вторая интенция будет определена как «соот­ветствовать переживанию». При этом «переживание» понимается как процесс интериоризации текста ИЯ во внутреннем времени переводчика.

152 Таковы общие теоретические условия анализа ПД. Остается выбрать инструмент анализа, способный к различению, с одной стороны, значений языка и значений культуры, с другой стороны, двух интенций ПД.

2.2.2. Модификация семиотического подхода для анализа ПД 2.2.2.1. Поиск инструментов анализа ПД: недостатки семиотического подхода

Как было показано в предыдущем параграфе, единство языка и культу­ры в ПД не является препятствием к аналитической работе с отдельными вы­сказываниями. Однако в свете безусловных достижений современных иссле­дований дискурса встает принципиальный вопрос об инструментах анализа. Здесь в первую очередь выделяется семиотический подход, полагающий идеи анализа дискурса в качестве методологической основы для разработки новой всеобщей теории перевода [Клюканов 1989; 1998].

Исследовательская цель автора соответствующей теории И.Э.Клюканова сформулирована с ясностью, не оставляющей сомнений в ее идеологической подоплеке: представляется наиболее продуктивным по­дойти к рассмотрению перевода через общую картину глобальной геопо­литики дискурса, вскрыв тем самым основную роль перевода, а к рас­смотрению динамики межкультурного взаимодействия - через перевод, вскрыв тем самым основной механизм межкультурного развития» [Клюканов 1998; выделено нами - Г.В.]. Перевод утверждается в роли про­цесса интерпретации знаков во вселенском поле семиозиса — в дискурсе и в роли посредника взаимодействия разных культур.

Этот амбициозный проект появляется в результате увлеченного развития традиции, формирование которой, по-видимому, еще не завершено несмотря на ее достаточно глубокую историю. В начале традиции следует поставить резуль­таты творческого осмысления Р.Якобсоном теперь широко известных взглядов

153

Ч.Пирса. Программная статья Р.Якобсона «О лингвистической сущности пере­вода» [Якобсон 1978] определила направление развития переводческой теории, которое можно назвать общесемиотическим. Словосочетание «семиотический подход» в идеологическом и содержательном планах определяется изложенной в статье программой.

Ч.Пирс, находившийся под влиянием И.Канта фактически в течение всей философской карьеры, попытался развить положение о первичности основных категорий (линия, берущая начало от Аристотеля). По И.Канту, категории воз­никают для того, чтобы свести воедино мир ощущений; по Ч.Пирсу, семиозис выполняет ту же роль, что и категории.

Для Ч.Пирса все, что существует, т.е. бытие, имеет аналог в сознании: «За пределами любого познания - неизвестная, но познаваемая реальность; за пре­делами всей возможной области познания только то, что противоречит самому себе. Таким образом, «познаваемость» (в широчайшем смысле слова) и «бытие» не только обладают единой метафизической сущностью: это синонимические термины» [Pierce 1966: 34-35; выделено нами-Г.В.].

Новых основных категорий по Ч.Пирсу три: «основание, фон» (например, «чернота»), «коррелят» (объект черного цвета) и «интерпретирующий знак» (предикат «черный»). Именно эти категории «обозначают главные a priori сущ­ности, дающие нам знания о мире» [ibid.: 68].

Эта исходная триада интерпретируется в семиотической теории Ч.Пирса на разных уровнях, из которых необходимо отметить следующие:

1. Уровень ego (self). Семиотическое триединство ego (self), обусловли­вающее его самотождественность [Wiley 1994]. Закономерно, что это чисто эгоцентрическое построение организовано на оси времени и по сути дела явля­ется более поздним аналогом рационалистических систем ego, построенных Р.Декартом и Г.Лейбницем. Наиболее развитая, гибкая теория, следующая та­кой идеологии, - концепция внутреннего времени ego в феноменологии — под-

154

робно рассматривалась в Главе 1 (см. выше). Ч.Пирс и Дж.Мид дают упрощен­ный вариант, по которому выходит такая триада самотождественности: «я» как знак в настоящем, «меня» как объект в прошлом и «мне» как интерпретант в будущем. Иными словами, интерпретация ограничена первым кругом интен-циональности - кругом саморефлексии.

Эта самотождественность, или, по И.Э.Клюканову, семиотическая соли­дарность личности является своего рода гомеостазом последней, позволяя со­хранять внутреннее тождество в условиях экологических изменений.

2. Уровень знаковой ситуации. Целеустремленное единство знака, объ­екта, интерпретанта, или превращенный семиотический треугольник Ричардса — Огдена. В отличие от последнего Р.Парментьер [Parmentier 1985] ориентирует все три составляющие на точку в центре (локус) - условный момент N интер­претации:

Знак Объект

^ N *

Интерпретант

Это весьма существенный идеологический момент развития теории. То, что полагается в основание самотождественности личности, переносится на се-миозис в целом. В дальнейшем последний оказывается в роли порождающей системы, которая определяет поведение интерпретатора. Эта метаморфоза, без­условно, годится как объяснение стереотипных ситуаций порождения знаков и даже более того - как отражение сущности коммуникационных (не коммуника­тивных!) контекстов [Лещев 2003; Мальковская 2004]. Как будет показано да­лее, она не встраивается в сущность межъязыкового перевода.

155

3. Уровень интерпретанта. Диалектическое (редкое для американской научной традиции понятие!) единство трех типов интерпретанта — непосредст­венного (возможность интерпретации знака), динамического (само интерпрета-тивное действие) и конечного (сложившиеся правила интерпретации знака). Для развиваемой нами теории это триединство не столь существенно. Тем не менее в отдельных случаях опора на типы интерпретанта способствует поясне­нию промежуточных этапов переводческой деятельности.

4. Уровень знака per se. Три типа знаков: иконические, фиксирующие самые общие признаки (аналогичные тем, что Аристотель называл непреходя­щими; по Ч.Пирсу, они функционируют как рема), индексальные, представлен­ные главным образом пропозициями, и символические, сущность которых — полное суждение, объединяющее рему и пропозицию. Применительно к пере­воду символический знак трактуется гораздо шире и обычно связывается с культурой (об этом - ниже).

5. Уровень собственно перевода. Наконец, три разновидности пере­ вода, которые Р .Якобсон именует внутриязыковой, межъязыковой и межсемио­ тический. В основу различения трех разновидностей можно положить контекст интерпретации: при внутриязыковом переводе он оказывается единым для всех интерпретаций, при межъязыковом — общим по семиотическому коду (устный или письменный язык), но различным по содержанию (разные культуры), при межсемиотическом — разным и по коду, и по содержанию (например, экраниза­ ция художественно-литературного произведения или положенный на музыку эпический сюжет). В соответствии с задачами настоящего исследования в даль­ нейшем в центре внимания будет исключительно межъязыковой перевод.

Универсальность перевода как семиотической практики, принятая в рас­суждениях сторонников соответствующей идеологии, кладется в основу выво­дов о единстве культуры и языка. Само по себе это едва ли может вызывать возражения. Однако более конкретные определения энтузиастов семиотическо-

156

го подхода весьма своеобразны и требуют комментариев. Так, И.Э.Клюканов определяет межъязыковой перевод как «индексальную символичность, дегене­ративную в первой степени» [Клюканов 1998: 66], когда «истинная (символиче­ская) природа знаков отходит на задний план, а на передний план выходит вто-ричность (индексальность), сигнализирующая активное вмешательство и де­терминирующую роль чужого объекта (другой культуры)» [Там же].

В этом — весьма сложном — определении сходятся сильные и слабые сто­роны семиотического подхода. Чтобы разобраться в тех и других, переведем высказывание на более привычный теоретический язык переводоведения.

«Индексальную символичность», т.е. сочетание пропозиции и аргумента, если интерпретировать в пирсовых же понятиях, можно объяснить в терминах высказывания (текста) и контекста. Высказывание (индексальный знак) всегда принимается к переводу в определенном контексте культуры ИЯ (символиче­ский знак). Дегенеративность «первой степени» - как бы угрожающе это ни звучало - характеризует особенность восприятия высказывания переводчиком. Высказывание первично в восприятии, хотя по природе оно вторично, ибо его производство обусловлено символической природой знака. Именно по при­чине его первичности в восприятии при межъязыковом переводе высказывание ИЯ тянет за собой шлейф культуры ИЯ, в то время как при внутриязыковом пе­реводе бесспорна первичная роль культуры (символического знака). Перево­дчику объективно трудно в этих условиях генерировать высказывание ПЯ, ко­торое бы воспроизводило символический знак ИЯ, или «чужой объект» (дру­гую культуру).

Таким образом, семиотически ориентированное определение межъязыкового перевода просто переформулирует основные трудности и особенности этого процесса, обусловленные взаимодействием языка и культуры, которые неоднократно отмечались в литературе по теории перевода и переводоведению [Швейцер 1988; Латышев 2000; Мирам 2001; Steiner 1975;

157

[Швейцер 1988; Латышев 2000; Мирам 2001; Steiner 1975; Newmark 1988; Snell-Hornby 1995 etc.].

Тем не менее есть кардинальное различие в идеологии между семиотиче­ским подходом, с одной, и традиционными взглядами на перевод, с другой сто­роны. В то время как в последних роль переводчика неизменно высока (что по­рой приводит к эгоцентрическим штудиям, ср. «Маршак как переводчик», «Гаспаров как переводчик» и т.п.), семиотический подход представляет перевод как знаковую деятельность, в которой «перевод осуществляется не только и не столько переводчиком, сколько сам по себе, как постоянный процесс, в котором знаки реализуют свой потенциал» [Клюканов 1998: 78]. Уподобление семиози-са знаковой деятельности отдельной личности — несомненно, верное по его на­чальному направлению — сменяется эффектом машины Тюринга. Семиозис преодолевает предел роста и начинает определять поведение личности. В русле логики семиотического подхода следовало бы уточнить: «Маршак как перево­дчик культуры модерна» и «Гаспаров как переводчик эпохи постмодернизма», не принимая во внимание то, что первого интересует поздний английский ре­нессанс, а второго - античность. Что такой диалог эпох интересен и важен для понимания глобальных проблем семиотики, очевидно. Вместе с тем выражен­ный персональный характер ПД в условиях феноменологического тождества ставит под сомнение тезис о том, что переводчик не должен вмешиваться в са­модовлеющий процесс порождения знаков (подробнее — ниже). В лучшем слу­чае такое требование можно рассматривать как идейный аналог уравнения, сформулированного А.Эйнштейном относительно поля: за ним стоит красивая, захватывающая дух математическая эвристика, но нет никакой физической ре­альности.

Как представляется, это узкое место в системно-семиотическом подходе образуется вследствие весьма туманных определений действительности самим Ч.Пирсом. Утверждая, что «только мысли даны нам непосредственно», Ч.Пирс

158

указывает на производность мыслей от ощущений, а последних — от того, «что непосредственно воздействует на ощущения, но находится вне нашего созна­ния». Поэтому оно «не зависит от наших мыслей о нем, а значит, оно и есть действительное» [Pierce 1966: 80]. Казалось бы, намечен поворот к объектив­ному материализму, но в другом контексте это предположение опровергается: «Действительность есть то, что рано или поздно явится в виде информации или логического рассуждения, а поэтому оно независимо от моих или ваших инди­видуальных прихотей. Таким образом, понятие действительности по его приро­де вовлекает фактор общественного (community) — без каких-либо ограничений способный к постоянному увеличению знания» [ibid.: 69; выделено Ч.Пирсом — Г.В.].

Этот — фактически одномерный, замкнутый только на эволюции знания -модус общественного продуцировал развитие семиотической теории перевода, в которой снимается центральная роль ego переводчика. К аналогичным мыс­лям о действительности восходит идущий от Ч.Пирса системно-семиотический максимализм (ср. его высказывание о мысли как о «зрелом фрукте», который готов для интерпретации), который, к сожалению, тиражируется за пределами современной семиотики и попадает в теорию перевода, где приобретает нема­лое распространение [cf. Gorlee 1994; Рут 1992; Katan 1999; 2003].

Между тем необходимо учитывать, что семиотические взгляды Ч.Пирса -идеологическая система, порожденная в условиях активного становления про­цедурной культуры США образца 19 века. Есть немало косвенных доказа­тельств того, что семиотические процессы в североамериканской культуре того периода действительно определяли общественное и личное поведение. Прежде всего, этому способствовали два мощных фактора — правовой и религиозный. О знакообразующей силе первого свидетельствует, в частности, тот факт, что из 18 президентов США, правление которых охватывает весь без остатка 19 век, только У.Грант выпадает из характерного ряда событий семиотического

159

становления личности: «юридическое образование — принятие в адвокатуру — широкая практика публичных выступлений в суде — уход в политическую дея­тельность — избрание на президентский пост». И если принять во внимание, что кампании по организации общественного мнения практически исчерпывались «живыми» контактами, за этим примечательным рядом следует усматривать характерную закономерность знаковой интерпретации. Связующим семиосфе-ру гиперобъектом являлась конституция США - письменный текст, притяги­вавший бесчисленные интерпретации многих тысяч участников семиозиса (вторая половина периода отмечена особо высокой интенсивностью процесса в связи с принятием поправок 13, 14, 15 к конституции).

Основные структурные компоненты семиозиса воспроизводились также в результате бурного развития евангелизма, что составило ядро религиозной со­ставляющей семиосферы. Столь же бесчисленные, повторяющиеся интерпрета­ции Нового Завета, т.е. другого письменного текста, также находят отражение на уровне самых высоких авторитетов государства и власти. Даже дискурс А.Линкольна, чьи речи выделяются и по праву привлекают внимание истори­ков и стилистов, обнаруживает впечатляющую интертекстуальность по кон­цепту FAITH — главным образом идущую от проповедей М.Лютера. А инаугу-рационные речи президентов доныне — а тогда тем более - генерировали новые активные области интертекстуальности. Последняя же - верный показатель то­го, что знаковое поведение личности определяется внешними знаковыми сис­темами.

Поскольку в центре семиосферы (и семиозиса как процесса порождения знаков) находились тексты исключительной внутрикультурной значимости, наблюдателю-исследователю представлялось информационное поле, плотность которого обусловливалась типовыми, повторяющимися интерпретациями ко­нечного количества первоисточников. Таким образом, семиозис являлся в виде

160

самовоспроизводящейся системы, что и нашло отражение в теоретических по­строениях Ч.Пирса.

Наконец, универсальной составляющей семиосферы — вплоть до обосно­вания Максвеллом второго закона термодинамики — был философский детер­минизм в науке и религии: достаточно простого сопоставления рассуждений о них Б.Франклина и Т.Джефферсона, чтобы в этом убедиться. И когда две, каза­лось бы, столь удаленные друг от друга области исповедуют фактически оди­наковую идеологию, последняя не может не сказаться на характере теоретиче­ских рассуждений современников. В результате семиотический подход оказал­ся в капкане собственных умозаключений: ведь теория Ч.Пирса как совокуп­ность высказываний, т.е. индексальный знак, адекватно интерпретируется толь­ко в условиях генерирующего ее символического знака, т.е. североамерикан­ской культуры. О ней же очень точно высказался М.Хайдеггер: «Американизм есть нечто европейское. Это еще не понятая разновидность пока еще раскован­ного гигантизма, вырастающего пока еще не из всей сосредоточенной полноты метафизического существа Нового времени. Американская интерпретация аме­риканизма через прагматизм остается пока еще вне метафизической облас­ти» (= свободной от личной пристрастности) [Хайдеггер 1993: 61; выделено нами - Г.В.]. (Целесообразно напомнить, что метафизика у М.Хайдеггера в первую очередь связывается с поиском ответа на вопрос «Что есть сущее?». Пирсов бесконечный семиозис фактически означает отказ от такого поиска).

Нельзя также не учитывать, что главный философский проект Ч.Пирса — как раз поиск метода, объединяющего науку и религию; учитывая характер со­временной ему семиосферы, трудно утверждать, что этот проект никак от нее не зависел. Результаты его исполнения и современники Ч.Пирса, и его совре­менные критики оценивают как неудачные [Kuklick 1991].

В системе, где определение сущего заменено самодовлеющим процессом порождения знаков, нет места человеку сомневающемуся. В современной североамериканской культуре ему отказано в «виде на жительство» даже на

161

на уровне протестантской религиозной идеологии: познавший бога обретает свободу и одновременно избавляется от сомнений. Между тем, переводчик -вечно сомневающийся человек, для которого возвращение к когда-то сделан­ным переводам и их переоценка - нормальная, распространенная практика. Однако энтузиасты семиотического подхода предлагают свое «семиоцентри-ческое» объяснение такого возвращения. У И.Э.Клюканова возвращения пе­реводчиков к ранее переведенным текстам объясняются тем, что «семиозис как перевод создает разнонаправленный и многомерный коммуникативный универсум - бескрайнюю голограмму» [Клюканов 1998; выделено нами -Г.В.]. Именно эта бесконечная голограмма и создает условия для ре-интерпретации.

Голограмма - удачная метафора семиотической идеологии, если учи­тывать, что первоначальные расчеты голограмм в физике света неизменно сходились к представлениям о трех волнах, распространяющихся в раз­ных направлениях [Строук 1973; ср. с семиотической схемой Парментьера]. Однако в ситуации межъязыкового перевода «бескрайняя голограмма» - та­кой же метафорический обман, как и «бескрайнее поле», если речь идет об информационном поле. Голографическое считывание информации возможно только в ограниченном объеме (поле). В этом непреодолимая «сермяжная правда» перевода: результаты, выводы и целые теории строятся почти ис­ключительно в ходе сопоставления конкретных языков и даже более того — конкретных текстов. Энергетическим ядром этого конечного информацион­ного поля являются интенциональность и когниция конкретного переводчи­ка, а не самопорождение и самоинтерпретация знаков. Одно из подтвержде­ний этого начала - всплески интереса переводчиков-современников к опре­деленным текстам. Результаты переводов складываются в характерную мо­заику, в которой каждая часть идентифицируется, в первую очередь, с лич­ностью переводчика.

162

То, что для условий межъязыкового перевода выбор факторов знаковой ситуации специфичен и определяется в первую очередь личностями интерпре­таторов, подтверждают современные теории перевода. Из последних необхо­димо упомянуть детерминистическую концепцию В.А.Иовенко. Согласно глав­ным положениям этой концепции «перевод как межъязыковая коммуникация, опосредованная коммуникативной деятельностью переводчика, развертывается на макроуровне и трех микроуровнях, которые включены в сферу действия возникающих отношений и связей детерминации» [Иовенко 1992: 8-9].

Макроуровень — конкретная модификация известной знаковой ситуации [Нарский 1969]; он включает факторы, соотносимые с тремя участниками ком­муникативной ситуации — автором текста ИЯ, переводчиком и реципиентом текста ПЯ, что совпадает с интерпретаторами, контекстами их деятельности и их восприятием знаков коммуникации [Нарский 1969]. Таким образом, в мо­дель В.А.Иовенко попадают только антропоцентрические параметры.

Наиболее существенное для нашего исследования утверждение В.А.Иовенко следующее: «Детерминистическими универсалиями процесса пе­ревода являются: естественная индивидуализация интенционального вос­приятия исходного текста переводчиком при инвариантности концептуаль­ных доминант исходного и переводного текстов; целеполагающее моделиро­вание образа переводного текста; непрерывный процесс выбора решений с учетом детерминирующих факторов» [Иовенко 1992: 9-10].

Итак, ключевые, доминирующие признаки детерминистической модели перевода оказываются всецело определенными переводчиком. Важно отметить, что из трех разновидностей детерминации, которые регламентируют процесс перевода, полифакториальной, однозначно-достоверной и вероятностной — ве­дущей признается последняя. А вероятностные решения - едва ли не прототи-пические события феноменологического ряда.

163

У Г.Таури выделена радикальная форма проявления человеческого фак­тора в переводе - так называемая переводческая идиосинкразия. Последняя вы­ражается в том, что однажды найденные эквиваленты упорно кочуют из пере­вода в перевод [Touri 1994: 97].

Итак, «главный грех» семиотического подхода к переводу — при несо­мненных сильных сторонах и достоинствах — заключается в универсальном распространении тезиса о порождающей силе семиотической системы per se на ситуации межъязыкового перевода, где глубина и разрешающая сила интерпре­тации в большей степени зависят от персональных решений переводчика. Целе­сообразно поискать модификации семиотического подхода, способные освобо­дить его от этого недостатка, сохранив его высокую эвристику и объяснитель­ную силу.

2.2.3. Когнитивный поворот системно-семиотических представлений

о переводе

Даже у адептов системно-семиотического подхода в духе Ч.Пирса можно обнаружить высказывания, свидетельствующие о косвенном признании лично­стной доминанты в межъязыковом переводе.

Так, у И.Э.Клюканова читаем: «[В межъязыковом переводе] интерпре-тант носит характер пирсовской пропозиции, т.е. предоставляет информацию об оригинальном объекте, которая является более межсубъектной, чем объек­тивной. Это значит, что пропозиция выступает как практическое решение, при­емлемое для данной коммуникативной ситуации; в будущем, однако, может быть найдена более удачная пропозиция, отвечающая требованиям иной коммуникативной ситуации - так создаются новые переводы, сталкивающие и примиряющие культуры друг с другом» [Клюканов 1998: 66; выделено нами — Г.В.].

164

Безусловно, соглашаясь с тем, что информация об оригинальном объекте (культуре и тексте ИЯ) носит межсубъектный характер (определяется особен­ностями внутреннего времени ego переводчика, если объяснять это в терминах Э.Гуссерля), необходимо указать на рассогласование в модальности и агентив-ности процитированного высказывания. Это рассогласование безошибочно ука­зывает на когнитивный диссонанс между, с одной стороны, верой во всеобщий самодовлеющий семиозис, а, с другой стороны, осознанием того, что процесс инициируется и направляется интерпретатором. Отсюда и появляется не совсем уместная вероятностная модальность, скрещенная с пассивным залогом.

Сообразующуюся с природой семиозиса модальность находим, например, у М.М.Бахтина, рассуждающего о постижении чужого слова: «Мы еще не уз­нали от него [чужого слова] всего, что оно может нам сказать, мы вводим его в новые контексты, применяем к новому материалу, ставим в новое положение, чтобы добиться от него новых ответов, новых лучей его смысла и новых его слов» [Бахтин 1995, 117; выделено нами — Г.В.]. Философское предначертание такого понимания семиозиса заключено в известной мысли В.Гумбольдта: «...он [язык] есть вечно обновляющаяся работа духа, направленная на то, что­бы сделать артикулированный звук выражением мысли» [Гумбольдт 1985, 153; выделено нами - Г.В.]. Дух же у В.Гумбольдта — вечно трудящаяся душа человека (здесь великий антрополог несколько расходится с его современни­ком Гегелем).

Сказанное о постижении чужого слова очевидным образом перекликается с описанием семиозиса Ч.Пирсом и его последователями. Едва ли стоит оспа­ривать утверждение Р .Якобсона о всеобъемлющей и непрерывной интерпрета­ции знаков как основы функционирования языка. Однако стоит усомниться в том, что это — самодовлеющий процесс. Повторяющееся «мы» в приведенном рассуждении М.М.Бахтина возвращает процессу нормальное направление: не сами по себе знаки, a homo loquens раскручивает ход интерпретации.

165

Чтобы найти нужный поворот теоретической мысли в сторону «человече­ского фактора», целесообразно остановиться еще на одной особенности семио­тического подхода - на представлениях о переводческом процессе как экспо­ненте между языком и сознанием. Завершенное описание таких представлений дано в более ранней работе И.Э Клюканова [Клюканов 1989]. Их схематиче­ское изображение и авторский комментарий весьма характерны.

Схема 1. Перевод как процесс (по И.Э.Клюканову)

Значения векторов и вершин следующие: ОХ - ось сознания, OY - ось действительности, OZ - ось языка, OW - вектор смысла. Очевидно, что послед­ний не что иное, как tertium comparanis в традиционной теории перевода; сам И.Э.Клюканов поясняет его присутствие так: «...В процессе этих [переводче­ских] преобразований должен сохраняться какой-то инвариант; было предло­жено рассматривать в качестве такого инварианта смысл коммуникативной деятельности, представленной на мнимой оси W, доступной наблюдению толь­ко в виде умственного конструирования, т.е. в виде идеального конструкта» [Клюканов 1998: 26].

Основной постулат семиотического подхода — признание самодовлеюще­го характера семиозиса - защищается последовательностью весьма сложных, замысловатых рассуждений, которые отчасти перекликаются с положениями иных переводческих теорий. Так, введением вектора инвариантного смысла очевидным образом повторяется главный пункт интерпретативной теории пе-

166

ревода [Lederer, Selescovitch 1995; подробный анализ см. выше], а само четы-рехмерное пространство перевода напоминает построение И.Иохансена, целью которого является объяснение непрерывного характера интерпретации [Johansen 1986].

Эти параллели укрепляют в уверенности, что пафос и эвристика семиотического подхода также опираются на общие с другими теориями положения. Но наиболее любопытный элемент схемы И.Э.Клюканова - логика переводческого вектора WS. Вот авторский комментарий: « ...перевод был представлен как вектор, неортогональный к оси языка и ортогональный к оси смысла, при этом модуль разности на оси смысла при переводе в идеале должен быть равен нулю» [Клюканов 1998, 42].

Характерно, что вектор WS неортогонален не только по отношению к языку, но также по отношению к сознанию. Получается, что виртуальный смысл, являющийся инвариантом переводческого процесса, не определен ни по отношению к языку, ни по отношению к сознанию: ведь общенаучное назначе­ние ортогональной проекции заключается в указании на связь с основанием теории или модели. В результате трудно расшифровать треугольник WSW: ло­гика ортогональных построений здесь нарушается, хотя авторские комментарии убеждают, что треугольник ориентирован относительно стороны WW, указы­вающей на реальное отклонение перевода от «идеала» (ср. замечание И.Э.Клюканова о нулевом модуле разности).

Результаты этих наблюдений напоминают о весьма известной в науке си­туации. Когда математические понятия покидают область чистых конструктов, их статистическая глубина нередко входит в противоречие с частично упорядо­ченной эмпирией, в которой господствует интерпретация. Впервые это заметил Н.Лобачевский, а в конкретной, «инженерной» форме выразил Н.Винер в рас­суждениях о научной сущности математики, с одной, и истории, с другой сто­роны.

167

Представляется, что для межъязыкового перевода схема И.Э.Клюканова может быть модифицирована - причем с опорой на иные построения автора, отображающие взаимодействие знака и объекта в переводе. Гораздо большей эвристической силой в отношении эмпирического материала обладает следую­щая простая схема И.Э.Клюканова:

Є

S

-а о

Знак (интерпретант) .«-Глубина/смысл/коннотация

т»
о
•е-	о
•о	ГУ»
	я>

Схема 2. Характер интерпретации знаков [Клюканов 1998: 59]

Здесь 1 - иконические, 2 - индексальные, 3 — символические знаки. Схе­ма замечательна тем, что хорошо демонстрирует свойство объекта быть «маг­нитом» знака, уменьшающим его генеративную силу. («Магнит» — очень удач­ная метафора: ведь чем больше расстояние между объектом и знаком, тем меньше воздействие первого на последний). В частности, можно объяснить сущность «наивных» (непрофессиональных) взглядов на межъязыковой пере­вод (подробнее - в заключительной главе). Наивного переводчика притягивает слово; дословный перевод трудно изжить из привычек студентов, начинающих обучаться переводу. Устойчивость этой привычки понятна: близость объекта и ремы в родном языке пытаются перенести на иностранный язык.

Другое достоинство схемы в том, что стрелки, призванные соединить знак и объект, до последнего «не дотягиваются». Вообще, следуя логике семио­тического представления сущностей, целесообразно уточнить схему:

Схема 3. Когнитивный «зазор» интерпретации знаков

Тогда «генерирующая сила» знака будет изображаться пунктирной линией, соответственно, до объектов а, Ь, с. Ясно, что у иконических знаков она самая короткая, у символических - самая длинная. Следовательно, «генерирующая сила», необходимая для того, чтобы иконический знак «дотянулся» до объекта, минимальна, в то время как для символического знака она максимальна.

Словосочетание «генерирующая сила» (знаков) намеренно берется здесь в кавычки, ибо «зазор» интерпретации, отмеченный пунктирными линиями, имеет когнитивный характер. Именно на этом расстоянии локализуются ког­нитивные диссонансы как показатели оценки переводчиком степени при­ближения к тождеству. Ситуацию отсутствия КД можно отобразить на анало­гичной схеме:

2

Схема 4. Отсутствие КД, или ситуация «идеального» перевода

Переводчик, считающий, что знак встретился с объектом, именно так и мыслит: расстояние преодолено, проблема решена. Однако, судя по особенно-

169

стям переводческого дискурса, это либо свидетельство симметричности объек­тов и знаков в двух языках (ср. 5 уровень эквивалентности по В.Н.Комиссарову: I saw him in the garden = Я видел его в саду), либо отсутствие у переводчика способности различать объекты (главным образом, по причине недостаточного тезауруса). Последнее распространено неизмеримо шире, чем первое, особенно у начинающих переводчиков.

Профессионал не так часто считает, что знак (интерпретант) встретился с объектом в процессе перевода: об этом свидетельствуют многочисленные при­знания в КД (см. анализ примеров выше, а также в Главе 3). Начало и оконча­ние работы переводчика над конкретным текстом также можно передать на мо­дифицированной схеме И.Э.Клюканова:

\

перевод

^"1

Схема 5. Модифицированное представление о переводе

Если процедуру перевода записать как А Б, где А - начало, Б — окон­чание перевода, результат будет отображаться отрезком п, п^ У переводчика обычно присутствует осознание того, что интерпретант в ПЯ не так близок к объекту, как интерпретант ИЯ, или что п, Пі |= 2, Ь. Осознание неравенства — главная причина КД, равно как и многомерных построений в теории перевода, связанных с понятиями эквивалентности и адекватности.

170

2.2.4. Построение когнитивно ориентированной системы межъязыкового перевода

С учетом наших модификаций промежуточных построений И.Э.Клюканова, моделирующих перевод, вернемся к основной его схеме (см. выше). Целесообразно ввести две оси языка — отдельно для ИЯ и ПЯ, спроеци­ровав их на единую ось сознания. В самом деле, если исключить маловероят­ные для переводческой деятельности случаи психопатологического раздвоения сознания, следует принять, что переводчик работает в цельном когнитивном пространстве, связанном конечной целью, а следовательно, его сознание едино. Кроме того, эта реалистическая привязка к главному действующему лицу сни­мает - по крайней мере, с межъязыкового перевода - мистицизм самовоспроиз­водящейся деятельности, которым наделяют его интерполяции общесемиотиче­ской теории Ч.Пирса и его последователей.

Если принять эти положения, отпадает ненужная категория виртуального смысла, критическая оценка которой уже давалась выше (см.: Глава 1). Для си­туации «идеального» перевода, в котором происходит встреча знака с объек­том, схема приобретает следующий вид:

2ц

Л

Y

О,

Ж<

Уі

Схема 5. Когнитивное представление «идеального» перевода

где, кроме уже известных нам осей, введены OjZi - язык перевода, а сам процесс перевода описывается замкнутой последовательностью четырех векто­ров О Z₁ Oi Yi О. Собственно языковая составляющая перевода - вектор Oi Ъ_х.

171

Тогда OOi и OiYj отображают работу сознания, оценивающую степень при­ближения знака к объекту, т.е. эффективность принимаемого переводческого решения: ясно, что такая деятельность требует обращения как к системе ПЯ, так и к особенностям представления знаний в ПЯ ^отображения действитель­ности). Наконец, вектор Yi О возвращает процесс в исходную точку, в которой единое сознание переводчика синтезирует язык и действительность в результа­те восприятия текста ИЯ. Поскольку перед нами «идеальная» ситуация перево­да, не должно быть никаких отклонений при возвращении в исходную точку. Ситуацию можно пояснить примером обратного перевода: последний должен давать в точности исходное высказывание / текст.

Однако, пожалуй, даже приведенное выше I saw him in the garden не дает гарантии столь точного возвращения при обратном переводе. Ведь воспринимающий перевод «Я видел его в саду» вполне может избрать неопределенный артикль при обратном переводе, хотя это решение менее вероятно. Рассмотренная ситуация объясняет эффект «испорченного телефона», хорошо известный преподавателям, практикующим обратный перевод по принципу переводческой эстафеты.

Достижение идеала, или тождества, перевода означает реализацию спо­собности сознания соотнести язык и действительность таким образом, что по­строенный на ПЯ текст оказывается полностью изоморфным действительности ИЯ. Очевидно, это возможно только в случае применения формализованных языков, которые независимо от интерпретатора обозначают одну и ту же дейст­вительность. В самом деле, например, многосложные вычисления математиков не требуют перевода; инженеры, говорящие на разных языках, в случае затруд­нений в коммуникации прибегают к чертежам, рисункам, формулам и т.д. Ра­зумеется, назвать такие действия переводом можно лишь с оговоркой, это больше похоже на поиски универсального кода. Но назвать в качестве практи­ческой иллюстрации тождества что-то еще весьма затруднительно.

172

В реальных ситуациях все обстоит несколько иначе. Тем не менее пред­лагаемую схему можно модифицировать с целью отображения двух основных переводческих стратегий — форенизации и доместикации:

Схема 6а

A AZ,
Z		S
	у/ X	z,t
«о	/ у у		^
Y	OtA /' /Yit	о,	х*
y?
	Схема 66

При форенизации (Схема 6а) выбор в пользу ИЯ приводит к тому, что в переводе отображается также и действительность исходной культуры (вектор Oyt). Однако вследствие различий языков и культур интерпретант Oyt не дос­тигает объектов, которые являются из действительности переводной культуры (Yi Oi) через ПЯ (Zi Оі). В результате разрыва Yt - Z₂ , знаменующего возник­новение когнитивного диссонанса, сознательная деятельность переводчика (О — О it - Oit — Yt) завершается признанием того, что образ действительности, по­лученный в ходе переводческого процесса (Yt — Oit), отличается от ближайшей к нему области действительности (Yi — Oj) ПЯ.

Поскольку предлагаемая схема моделирует принятие переводческих решений, целесообразно подчеркнуть, прояснить смысл ключевых пунктов ал­горитма. Так, принятие решения о стратегии форенизации целиком обусловле­но доминантой образа культуры ИЯ (на схеме 6а - ZtO(Yt)Oit))Zt))). Иными словами, точка зрения переводчика определяется особенностями, своеобразием языка и действительности исходной культуры, как содержание функции опре­деляется содержанием аргументов.

173

Напротив, решение о стратегии доместикации принимается от доминанты образа культуры ПЯ - Zjt Oi (Yit )Oit))Zit))) (см. схему 66). Опираясь на ПЯ (Zi Oi) и его образы (Oi Yi ), переводчик тем самым удаляется от образа текста ИЯ на расстояние, выраженное отрезком О — Ojt, а следовательно, и от действи­тельности, отраженной ИЯ. Очевидно, что когнитивный диссонанс возникает в результате оценки отклонения конечного интерпретанта от объекта OY .

Эти схемы убеждают в том, что логика геометрических проекций облада­ет эвристической силой — естественно, в известных пределах — применительно к эмпирическому материалу. Логика — великое достояние познания; важно при этом не забывать о ее вторичности по отношению к сознанию. Тогда логиче­ские построения реализуют заключенный в них эвристический потенциал.

Используя модификацию исходной схемы, можно отобразить логику по­словного перевода:

1	к	і	tx
Z		^	ai b,
«■■' о		^^	nbr
п	<^--^		о,	X
y:	'	1	'

Схема 6в

Здесь a, b,..., п — последовательность слов текста ИЯ. Интегративная точка зрения переводчика отсутствует; она ограничена сознательными одно од­нозначными соответствиями, а процесс перевода сведен к простой совокупно­сти проекций a-ai, b-bj,..., п-щ.

Вследствие этой механической соотнесенности текстов ИЯ и ПЯ - а она минует этап работы с действительностью - оба текста в одинаковой степени удалены в сознании переводчика от действительности как ИЯ, так и ПЯ и лишь спорадически взаимодействуют с сознанием переводчика. Последний либо не

174

понимает содержания действительности (например, при переводе «вслепую» специального текста), либо намеренно идет на пословную стратегию, чтобы максимизировать отражение действительности ИЯ в единицах ПЯ (так, напри­мер, поступают при радикальном переводе). В последнем случае цель перево­дчика - попытаться преодолеть разрывы О - Ot или О і t (см. схемы 6а и 66), являющиеся источником когнитивного диссонанса. Тем не менее чисто техни­ческий аспект стратегии весьма близок богдановским постановкам, о которых говорилось в 1.1.

Таким образом, критический анализ семиотического подхода к переводу позволяет построить новую теорию, использующую сильные стороны послед­него - идеи перевода как процесса, точки (локуса) схождения языка, сознания и действительности, а также весьма продуктивное различение знака, объекта и интерпретанта. Вместе с тем, устранение из теории сомнительной категории виртуального инвариантного смысла и ее переориентация на сознательные дей­ствия переводчика с текстами ИЯ и ПЯ позволяют утверждать, что подлинной движущей силой принятия новых и пересмотра прежних переводческих реше­ний является когнитивный диссонанс переводчика. Не «созревание» знаков во времени побуждает одного и того же переводчика пересматривать ранее сде­ланные переводы, его собственное внутреннее время ego, меняющееся, пре­терпевающее диалектические метаморфозы (достаточно сравнить ранних и поздних К.Чуковского, Б.Пастернака, С.Маршака, М.Гаспарова, С.Гончаренко и других известных переводчиков).

Аналогично новое поколение переводчиков, берущихся за работу над ра­нее переведенными произведениями, движимо не потребностью знаков в ин­терпретации - пусть эта мифологема и обладает притягательной силой, порож­денной «бытовым», в высшей степени стереотипным, семиозисом. Знания пе­реводчика, его способность организовать встречу знака-интерпретанта с объек­том — вот движущая сила семиозиса в межъязыковом переводе. Ведь перево-

175

дить на профессиональном уровне способны далеко не все билингвы и поли­глоты, а те проблемы, которые профессионал решает мгновенно благодаря зна­нию и опыту интерпретации, могут быть непроходимым барьером для начи­нающих переводчиков (см.: Глава 4).

Вопрос о том, каким образом можно - условно, чисто аналитически — раз­вести единство языка и культуры в целях анализа ПД, получает решение на пути когнитивного представления переводческого процесса. Эпистемически предопределенное стремление переводчика к тождеству, которое было здесь представлено как тождество знака-интерпретанта и объекта, периодически сталкивается с когнитивным разрывом, препятствующим этой встрече семио­тических сущностей. Результат осознания этого разрыва - когнитивный диссо­нанс, вербальное проявление которого локализуется в переводческом дискурсе. Следующий этап исследования целесообразно посвятить более детальному ос­вещению этого феномена.

176

ВЫВОДЫ ПО ВТОРОЙ ГЛАВЕ

Диалектику тождества и различий в переводческой эпистеме целесообразно исследовать в переводческом дискурсе. Последний представляет собой сово­купность высказываний переводчика, объединенных коммуникативной целью аргументировать принимаемые решения. При этом позитивистское тождество и, следовательно, аргументация в пользу избираемых эквивалентов дают инсти­туциональную разновидность ПД. В основе институционального ПД лежит макропропозиция каузального характера: «Переводческое решение D, правиль­ное, потому что есть правило / норма / стандарт, требующее в данной ситуации именно D». Такой ПД сопровождает принятие решений в ходе работы с текста­ми Мира Действительности.

Феноменологическое тождество и, следовательно, избираемая стратегия адекватности порождают персональную разновидность ПД. Структурно-семантическим основанием последнего является макропропозиция каузального характера: «Решение D правильное, потому что оно соответствует моему пере­живанию действительности ИЯ». Такой ПД типичен для комментариев и рас­суждений в ходе перевода художественно-литературных и поэтических произ­ведений (текстов Мира Ценности).

Любой ПД организован по принципу линейных отклонений от последова­тельности текста ИЯ. Это позволяет утверждать, что линейные отклонения яв­ляются признаком когнитивно ориентированной единицы перевода.

Устойчивые признаки ПД позволяют построить когнитивную модель пере­водческого процесса. Ее связующими параметрами являются «действитель­ность-! (ИЯ)», «действительность-2 (ПЯ)», «ИЯ», «ПЯ» и «сознание (перево­дчика)». Установлено, что различия, которые переводчик преодолевает в про­цессе движения к тождеству, могут быть отражены на оси сознания переводчи­ка в виде когнитивного «зазора» между, с одной стороны, принимаемым пере-

177

водческим решением (вектор Ot в рабочей модели) и, с другой стороны, идеа­лом-тождеством, которого не удается достичь (в рабочей модели - О как точка встречи действительности, сознания и языка). Ввиду когнитивного «зазора» любое переводческое решение относительно и, следовательно, не отменяет аль­тернативные решения в иных коммуникативных условиях и при иных профес­сиональных исполнителях.

178