1.2.7. Эквивалентность как summa summarum перевода: эмпирические подходы

Теоретические построения, в центре которых эквивалентность как уни­версальная категория, мера тождества между единицами перевода (обычно тек­стами ИЯ и ПЯ), весьма многочисленны. Тем не менее на первом этапе их можно разделить на две группы: 1) чисто эмпирические (индуктивные), склон­ные к остенсивному определению эквивалентности; 2) дедуктивные, идущие от заданной с самого начала таксономической модели эквивалентности.

Об эмпирическом характере в целом определений эквивалентности уже упоминалось выше, равно как и о соответствующем призыве Дж. Кэтфорда. Характерный признак эмпирических подходов к эквивалентности - опора на функциональные соответствия; в конечном счете все они объявляют о привер­женности к концепции динамической (функциональной) эквивалентности [Nida 1964; Newmark 1981; Snell-Hornby 1995; Yebra 1984; Израилевич 2001; Климзо 2002]. Большинство определений явно относится к лингвистике речи, наряду с «эквивалентностью» активно употребляется термин «эквивалент», облегчаю­щий остенсивные определения (ср. с определением в словаре О.С.Ахмановой). Так, например, у Дж.Кэтфорда «текстовой переводческий эквивалент ... есть любое проявление функционирования ПЯ (текст или часть текста), которое выступает как эквивалент данному проявлению функционирования ИЯ (тек­ста или части текста)» [Кэтфорд 1978: 98; выделено нами — Г.В.].

Гораздо большую эпистемическую нагрузку понятие эквивалентности несет в интерпретативной теории перевода. Здесь оно привязано к понятию «смысл», играющему роль «третьего звена» в гносеологической схеме авторов (см. 1.1.5.). Полем поиска инвариантного смысла объявляется дискурс. Учиты­вая ограниченный инструментарий авторов теории, это делает поиски эквива­лентности чисто эмпирическим предприятием, тем более что единицы смысла мимолетно соотносятся с материальной стороной знака и каждый раз снова

93

требуют понимания [Seleskovitch 1985]. Авторы концепции фактически сами признают эмпирический характер собственных разработок, используя рядом с эквивалентностью как программной целью перевода слова «творческое созда­ние» как определение средства достижения. Весь процесс, локализованный главным образом по условиям устного (синхронного) перевода, уложен в сле­дующую трехступенчатую схему: «дискурс - смысл — дискурс», в которой «происходит творческое создание эквивалентности вместо поиска замещаю­щих соответствий» [Seleskovitch, Lederer 1995: 24-5].

Противопоставление дискурса языку в радикальной форме — «мы убеж­дены, что определенные, пока еще недостаточно изученные аспекты языка при­надлежат дискурсу, скорее, чем языку» [Там же: 213] — задает программу преж­де всего исследователям устного перевода; обратим внимание на ее эмпириче­ский акцент, который выдает признание в недостаточной изученности пробле­мы. Центральное понятие теории - «смысл» - определяется остенсивно, глав­ным образом, через многочисленные примеры критического сопоставления текстов ИЯ и ПЯ. Из иллюстраций можно установить, что девербализация смысла предполагает сокращение интенсионала исходного сообщения — при­вычный прием для синхронного перевода, вызывающий сомнения, когда речь идет о письменном переводе. Но сокращение интенсионала письменных тек­стов — например, стилистическое их упрощение, отказ от передачи авторских особенностей текста ИЯ — лежит в основе упражнений, которые, по замыслу ав­торов теории, должны приучить будущих переводчиков к «творческому созда­нию эквивалентности» [Seleskovitch, Lederer 1995: 19-21]. Если бы открыто ста­вился вопрос о прагматических подходах к обучению синхронному переводу, плодотворность авторских идей можно было бы только приветствовать. Однако «смысл» у Д.Селескович и М.Ледерер явно претендует по крайней мере на роль теоретической посылки, что не может не вызывать критики. Заявленный как те­зис, но не подтвержденный достаточными аргументами, кроме ссылок на выво-

94

ды Ж.Пиаже и Ж.Барбизе о связях центров смыслообразования с речедеятель-ностными центрами в головном мозге человека, «смысл» оказывается в третьем мире Платона, и никаких методов его установления за исключением эмпириче­ских предложить, видимо, нельзя. В ходе дальнейшего исследования, надеем­ся, удастся показать, что процесс и результат переводческой деятельности можно и научно (см. 2.2.4), и эмпирически (см. 3.2) представить без опоры на сомнительную категорию инвариантного смысла.

В некоторых отношениях интерпретативная теория представляет собой утилитарный вариант информационного подхода Р.К.Миньяр-Белоручева [Миньяр-Белоручев 1980] — именно в этом смысле использовалось слово «ути­литарный» в отношении переводческого редукционизма [Там же: 8]. У Р.К.Миньяр-Белоручева «информативность текста» оказывается более точным понятием, чем «смысл» у Д.Селескович и М.Ледерер, потому что дает по край­ней мере общее руководство к выделению смысловых сегментов разной ин­формационной ценности. Термином «эквивалентность» автор не пользуется, но, безусловно, следует согласиться с В.Н.Комиссаровым в том, что «соответст­вие» в информационной теории фактически имеет статус эквивалентности [Ко­миссаров 2002]. Как и эквивалентность по Селескович-Ледерер, соответствие (текстов ИЯ и ПЯ) обнаруживается там, где часть текста ИЯ воспроизведена средствами ПЯ в тексте ПЯ. Поскольку способ воспроизведения при этом не

Впрочем, такой подход к смыслу можно отнести к родовым чертам французской лингвофилософской традиции. Об этом свидетельствует работа Ж.Делеза, в которой сле­дующее заявление автора можно расценить как соответствующую идеологическую установ­ку: «...[смысл] не сливается ни с предложением, ни с положением вещей или качеством, ко­торое данное предложение обозначает. Он является именно границей между предложения­ми и вещами» [Делез 1998: 42; выделено нами - Г.В.]. Представляются ошибочными по­пытки сделать союзниками авторов интерпретативной теории М.М.Бахтина: у последнего «смысл» трактуется иначе (такая попытка представлена в [Бодрова-Гоженмос 2002]).

95

имеет значения, получается то же «творческое достижение эквивалентности», что и в интерпретативной теории.

И здесь эмпирический статус эквивалентности не требует демонстрации и доказательств.

Оценивая эмпирические подходы к эквивалентности с позиций теории познания, нельзя не отметить интенсивные поиски тождества, ипостасью кото­рого, скорее в силу многовековой научной традиции, а также натурфилософ­ских принципов эмпирики, является «третий мир», где «смысл», «информа­ция», «универсальные пропозиции» и другие аналогичные категории придают построениям завершенность и устойчивость. В этом кажущаяся парадоксаль­ность эмпирических подходов: в решении практических задач полагаться на здравый смысл и рациональность (в исследованиях устного перевода, как пред­ставляется, отнюдь не редкими являются утилитарные решения), а при сведе­нии эмпирического многообразия к инвариантам определять последние в мак­симально отвлеченных понятиях, лежащих в иных эпистемических пространст­вах и лишь силою принятого в конкретном исследовании условия связанных с эмпирическим материалом.

Парадокс этот в целом и в случае с интерпретативной теорией перевода в частности чаще связан с диалектическим противоречием познания в момент рождения эмпирической концепции. Те тонкости и подробности, до которых добирается дотошный эмпирик в процессе скрупулезной работы с материалом, как правило, не укладываются в каноны готовой научной парадигмы, установ­ленные в результате более грубого и приближенного анализа на предшествую­щих этапах развития: кантова апория тождества и различий упорно напоминает о себе. Отсюда и поиски точки опоры, и претензии к современной науке. Одна­ко в результате последующего развития теории содержание виртуального «третьего» уточняется, конкретизируется, конфликт теории и эмпирии разре­шается. Аналогичная история произошла с вопросами к лингвистике, постав-

96

ленными Д.Селескович и М.Ледерер в 1980-х. В стилистике и семантике этих вопросов просматривается как упрек лингвистике, так и предел собственной теории: 1) Чем отличается дискурс от языковой системы (langue), которая во­влечена в его производство? 2) Почему в дискурсе отсутствует полисемия и двусмысленность, которыми изобилует язык? 3) Почему мотивация слова не связана (does not embody) с его смыслом? 4) Почему знание темы так же важно для понимания смысла, как и знание языка? 5) Почему так важен для понима­ния ритм устного дискурса? 6) Какова мельчайшая единица дискурса, доста­точная для перевода? 7) В чем разница между словами говорящего и его значе­нием?

Только пятый вопрос заставляет пока делать неуверенные предположе­ния; возможно, ответ на вопрос больше в психологии, чем в лингвистике, учи­тывая результаты современных исследований влияния ритма на поведение че­ловека [Гадамер 1991; Шмелев 2001]. Второй и третий вопросы свидетельству­ют либо о поверхностном знакомстве авторов с лингвистикой, либо о недо­оценке результатов, полученных еще в 1970-х, благодаря развитию лингвисти­ки текста и живого интереса к проблеме внутренней формы языка [Лингвистика текста 1974; Гальперин 1974; Тураева 1986; Варина 1974; Языковая номинация 1977]. На заключительный вопрос вполне удовлетворительный ответ дала тео­рия речевых актов, в частности Дж.Сёрль [Searle 1979]. Что же касается вопро­са 6, мы предложим свой ответ в разделе о переводческом дискурсе (см. 2.2.2).

Несколько позже также будет показано, что эмпирическая эквивалент­ность подпадает под одну из форм тождества (см. 1.2.8). Пока же остается рас­смотреть гносеологические основания теорий эквивалентности, авторы кото­рых пытаются распространить понятие за пределы системы языка, но в отличие от эмпирических подходов опираются на дедукцию.

97

1.2.8. Двойственная природа тождества на пути дедуктивных

интерпретаций эквивалентности

Напомним: дуализм в определении содержания понятия «эквивалент­ность» заключается в том, что формальной эквивалентности и ассоциирован­ным с ней подвидам, ориентированным на позитивистское тождество, противо­поставляется динамическая, или функциональная, эквивалентность, явно вос­ходящая к феноменологическому тождеству. Таким образом, содержание поня­тия «эквивалентность» лишается единой основы, что по всеобщим научно-теоретическим стандартам нежелательно.

Как уже отмечалось, этот дуализм намечен в теории Ю.Найды (см. вы­ше). В современном переводоведении есть ряд теорий, также восходящих к указанному разделению. Памятуя о целях настоящего исследования, обратим внимание, как и в предыдущих разделах, на те из них, которые можно по праву считать полагающими соответствующую традицию.

Дуалистический характер понятия «эквивалентность в теории Л.К.Латышева проявляется уже на этапе авторской классификации основных подходов к проблеме. По мнению Л.К.Латышева, все подходы укладываются в одну из следующих четырех концепций:

1. Концепция формального соответствия — передается все, что подда­ется передаче, в том числе по мере возможности и структура исходного текста. Трансформируются, заменяются, опускаются только те элементы исходного текста, которые вообще невозможно воспроизвести напрямик. Подобная прак­тика, как отмечает Л.К.Латышев, имела место при переводе сакральных тек­стов.

2. Концепция информативно-содержательного следствия. Согласно Л.К.Латышеву, переводчики этого направления стремились выполнить два тре­бования: а) передать все существенные элементы содержания исходного тек­ста; б) соблюсти нормы переводящего языка.

98

3. Концепция полноценного (адекватного) перевода. Представляется, что в определении сторонников этой концепции допущена неточность: позиции А.В.Федорова и Я.И.Рецкера не настолько близки, чтобы можно было подвести их под общий теоретический знаменатель. Первый больше опирается на фено­менологическое тождество; как будет показано позже, одним из свидетельств этого является употребление термина «адекватность» (см. 1.2.9). Об ориента­ции теории закономерных соответствий на эвристику позитивистского тожде­ства уже говорилось (см. выше). По мнению Л.К.Латышева, объединяет обоих определение задач перевода, а именно: а) исчерпывающая передача смыслового содержания текста; б) передача содержания равноценными, т.е. выполняющими функцию, аналогичную выразительной функции языковых средств подлинника, средствами.

4. Концепция динамической (функциональной) эквивалентности. Основателями этой концепции называются Ю.Найда и А.Д.Швейцер, а в каче­стве критерия достижения указываются аналогичные реакции получателей тек­стов ИЯ и ПЯ.

Л.К.Латышев отдает предпочтение последней концепции и в результате собственных разработок приходит к различению функциональной и функцио­нально-содержательной эквивалентности. Здесь начинаются трудности. Как представляется, главная их причина в том, что положенный в основу содержа­ния понятия функциональной эквивалентности признак «коммуникативный эффект», т.е. сходство реакции на тексты ИЯ и ПЯ носителей двух языков, вос­ходит исключительно к феноменологическому тождеству. Поэтому введение наряду с функциональной функционально-содержательной разновидности можно без оговорок квалифицировать как попытку автора «отыграть» в сторо­ну позитивистского тождества или как признание того, что логика и максима формальной эквивалентности не ограничиваются заведомо известными типами текстов, а обнаруживают себя далеко за их пределами.

99

Характерное для Л.К.Латышева стремление к четкости, ясности изложе­ния дает аналитику прекрасную возможность соотнести авторские формули­ровки и определения с их интенциональностью. Л.К.Латышев формулирует ус­ловия коммуникативного эффекта, или «регулятивного воздействия текста» с математической однозначностью, которую целесообразно передать цитатой:

«Для того, чтобы в переводе воспроизвести регулятивное воздействие текста, необходимо, чтобы соотношение свойств переводного текста (ПТ) с коммуникативной компетенцией носителя переводящего языка (КК-2) было бы аналогично (приблизительно равно) соотношению свойств исходного текста (ИТ) с коммуникативной компетенцией носителя исходного языка (КК-1). Формально это можно выразить так: ПТ: КК-2 ~ ИТ: КК-1. Преобразовав это выражение по правилам производной пропорции, мы получаем формулу ПТ: ИТ ~ КК-2: КК-1, которая означает, что переводной текст должен быть неравен исходному тексту в той степени, в какой коммуникативная компетенция носи­телей ПЯ не равна коммуникативной компетенции носителей ИЯ. Это целена­правленно создаваемое переводчиком неравенство двух текстов компенсирует неравенство двух коммуникативных компетенций таким образом, чтобы возни­кало относительное равенство двух соотношений: ПТ: КК-2 и ИТ: КК-1, кото­рое и обеспечивает эквивалентность регулятивного воздействия двух текстов» [Латышев 2000: 29].

Оговорка «аналогично (приблизительно равно)» обладает диагностиче­ской силой и потому выдает интенциональный горизонт автора: тождество принимается вместе с различиями (ср. с определением эквивалентности В.Н.Комиссаровым). Но самое интересное — и в этом отношении трудно найти более яркий пример в современном переводоведении — фактическое сведение в пропорции двух разновидностей тождества, рассмотренных в разделе 1.1. на­стоящей главы. Ведь свойства ИТ и ПТ, как явствует из многочисленных при­меров Л.К.Латышева, сопоставляются по принципу позитивистского тождества

100

- обычно по аристотелевой формуле тождества двух вещей, которые рассмат­риваются как одна (напомним, что в авторской концепции — это тождество не­различимых). Компетенции же носителей языков могут приводиться к тождест­венным формам только в контексте феноменологического тождества, ибо в этом случае речь должна идти о тезаурусах, связанных внутренним временем ego. Слово «регулятивное (воздействие)» просто переводит внутреннее время ego во внутреннее время культуры. Это влечет за собой прибавление корня «со­циопсихологический)», но не меняет в принципе характер тождества (об этом подробнее: Глава 2).

Появляющиеся в теории Л.К.Латышева критерии максимально возмож­ной структурной и семантической близости ИТ и ПТ, с одной стороны, и со­блюдение допустимой меры переводческих преобразований, с другой стороны, оказываются в едином эпистемическом контексте, ибо и тот, и другой имеют эмпирические основания. Это ожидаемая закономерность. Если в основу кате­гории - в данном случае функционально-содержательной эквивалентности -положены два разных признака (= две разные формы тождества), их согласова­ние возможно только в результате принятия условий, касающихся конкретных решений проблемы. Иные, кроме эмпирических, основания здесь не действуют. Только личный профессиональный опыт - в расширительном значении, вклю­чающем знания и умения переводчика, — определяет, насколько оптимальным окажется соединение двух диалектических противоположностей тождества в результирующем ПТ.

Как и многие переводческие теории, система Л.К.Латышева выходит за рамки стандартных лингвистических построений: такие понятия, как «регуля­тивное воздействие» и «допустимая мера переводческих преобразований», не поддаются описанию в терминах, казалось бы, приемлемых для этих целей тео­рии речевых актов и интерпретативной лингвистики. Возможно, есть перспек­тивы уточнения понятий в рамках теории межкультурной коммуникации, но

101

это требует разработок в направлении, несовпадающем с планом нашего иссле­дования.

В отличие от нежестких, открытых эмпирическим уточнениям построе­ний Л.К.Латышева теория эквивалентности А.Д.Швейцера полностью ориенти­рована на понятия лингвистической теории значения — с небольшими автор­скими модификациями (например, в отношении синтаксического и компонент­ного аспектов). Точкой отправления в теории является положение Ю.Найды о разграничении формальной и динамической эквивалентности, но по ходу раз­вития теории А.Д.Швейцер сосредоточивается на последней. Четыре типа ин­вариантов, по которым определяется степень приближения к оригиналу по ус­ловиям динамической эквивалентности, устанавливаются в целом в соответст­вии с логико-семантическими концепциями значения [Арутюнова 1988; Телия 1986; Кобозева 2000; Кронгауз 2002]. При этом градуируемость эквивалентно­сти хорошо продемонстрирована в сводной таблице автора [Швейцер 1988: 87]:

Уровень эквивалентности Тип инварианта

синтак-	компо-	референци-	прагма-
сический	нентный	альный	тический
синтаксический +	+	+	+
компонентный	+	+	+
семантический референциальный	-	+	+
прагматический	-	-	+

Линия, разделяющая основание классификации, проходит между рефе-ренциальным, с одной, и прагматическим уровнем, с другой стороны. Гносео­логическая операция отождествления на первых трех уровнях явно опирается на позитивистскую форму тождества: ведь в основе синтаксического, компо­нентного и референциального типов — выделение конкретных единиц семанти­ки и синтаксиса текста ИЯ и сопоставление с ними аналогичных единиц текста ПЯ. Как правило, эта процедура обеспечивается наличием соответствующих формантов в обоих языках. Единицы первых трех уровней оказываются в

102

принципе исчисляемыми переводческими трансформациями в системе языка, и к ним вполне применимы критерии семантических отношений, установленные В.Г.Гаком. Неслучайно своего рода категориальным водоразделом в системе А.Д.Швейцера становится семантика.

Иная эпистемологическая подоплека у прагматического уровня. Харак­терно определение прагматического значения автором: «Прагматическое зна­чение ... определяется отношением между языковым выражением и участника­ми коммуникативного акта» [Там же: 82].Очевидно, осознавая его «инако-вость», А.Д.Швейцер выбирает в качестве идентифицирующего предиката сло­во «отношение», которое в общенаучных контекстах обычно используется для описания взаимозависимости элементов одного и того же множества. Очевид­но, что участники коммуникативного акта и языковые выражения относятся к разным группам объектов (множествам), и в таком случае более корректным было бы слово «функция». Оно бы приводило классификацию в соответствие с интенциональным горизонтом автора, ибо акценты на функциональные аспек­ты перевода делаются в работе с регулярностью, не оставляющей сомнений в его идеологии. Но тогда нарушается единое основание классификации! Естест­венное желание исследователя встроить градуируемость в содержание понятия «эквивалентность» берет верх. В результате появляется формулировка, при­ближенная к проекту единой категории эквивалентности, но удаленная от до­минирующего в условиях прагматики феноменологического тождества.

Отношение между знаком и коммуникантами всегда оказывается функ­цией, а последняя в качестве значения имеет переживание коммуникантом си­туации, в которой употреблен знак. Таков по крайней мере один из путей ана­литического раскрытия метафоры, утверждающей, что «прагматика погружена в контекст» [Арутюнова, Падучева 1985]. Другая не менее важная подробность, свернутая в метафоре, относится к особенностям понимания прагматического содержания. Понимание прагматики возможно только как результат включе-

103

ния части в целое - слова в высказывание, высказывания в текст, текста в дис­курс (кстати, с этих позиций понятно, почему А.Нойберт, выдвигающий свой аналог динамической разновидности — коммуникативную — эквивалентность — вводит в классификацию еще и уровень текста [Нойберт 1978]. Но это и есть установление тождественного в результате синтеза, как настаивал Э.Гуссерль (см. выше), или поиск интерпретации во внутреннем времени ego (в нашем случае - переводчика).

Здесь очень важно указать на содержательную двойственность самого термина «динамическая эквивалентность», раскрытую Дж. Бикманом и группой авторов монографии «Семантическая структура письменной коммуникации» [Beekman et а. 1981]. Исследователи разделяют значение и динамику текста: «Перевод, передающий значение и динамику текста. Выражение «передача значения» следует понимать так, что перевод передает читателям или слушате­лям информацию, которая передается текстом ИЯ читателям или слушателям оригинала. Слово «динамика» означает, что 1) в переводе использованы естест­венные, идиоматичные средства ПЯ и что 2) реципиенты перевода легко пони­мают сообщение» [ibid.: 34]. Аналогично у М.Ларсона: «Соблюдать «динами­ку» текста ИЯ значит давать перевод таким образом, что у последнего высокая вероятность вызвать отклик реципиента текста ПЯ, аналогичный отклику на текст ИЯ реципиента текста ИЯ» [Larson 1984: 6].

Представляется, что на основании приведенных утверждений выводимо различие между двумя разновидностями тождества. В самом деле, если любая информация — прежде всего структура [Бир 1966], к значению, точнее, к пере­воду значения приложимы критерии позитивистского тождества. Динамика, напротив, эмпирически ориентирована на подвижное внутреннее время ego: с чем, если не с переживанием событий, связаны реакции реципиентов на языко­вые сообщения? Таким образом, логика суждений о динамической эквивалент­ности с необходимостью выдает двойственную природу тождества, органи-

104

зующего переводческую эпистему. А это подчеркивает некоторую противоре­чивость теоретических построений, ставящих динамическую эквивалентность в градуальную оппозицию к другим разновидностям эквивалентности, например, к формальной. Скорее следует согласиться с Х.Сейджером, разводящим экви­валентности значения и динамики в следующем определении: «В итоге можно утверждать, что все обсуждаемые здесь концепции различают I) эквивалент­ность значения и 2) эквивалентность по весьма широкому понятию "динами­ка"...» [Sager 1994: 144].

Таким образом, дедуктивное полагание правил градуирования эквива­лентности также сталкивается с проблемой разведения двух форм тождества. Снять двойственность без замены формы понятия (его имени) не удается. По­этому приходит ся либо принимать эмпирические условия, затрагивающие свойство всеобщего в понятии, либо подстраивать определения отдельных сто­рон содержания под исходную идеологему. И в одном и в другом случае не­избежны эвристически тупиковые ситуации, когда определение характера экви­валентности потребует решений ad hoc, снижающих уровень инвариантов в классификациях.

В заключение — очень показательный пример градуирования эквивалент­ности исследователем художественно — литературного перевода. В условиях феноменологического тождества Г.Турк предлагает градуальную шкалу, на крайних точках которой форенизация и доместикация (хотя последние термины автор не употребляет:

«а) Эквивалентности, не меняющие исторические или системные значе­ния из круга интерпретации оригинала (читай, радикальная форенизация — Г.В.).

б) Эквивалентности, основанные на исторических и системных значени­ях, с использованием набора одно-многозначных соответствий между ИЯ и ПЯ. Цель — воспроизведение семантической полноты и исходных условий интер-

105

претации («мягкий» вариант форенизации, например, переводы Горация М.Л.Гаспаровым - Г.В.).

в) Эквивалентности, обладающие объяснительной силой в системе ПЯ, потому что они передают семантическое содержание оригинала по-новому, с использованием много-однозначных соответствий («мягкий» вариант доместикации, например, переводы Горация А.Тейтом — Г.В.).

г) Эквивалентности, основанные на одно-многозначных соответствиях с целью нейтрализации исходного смысла (т.е. радикальная доместикация - Г.В.)» [Turk 1990: 66].

Важно пояснить суть определений «одно-многозначные / много­однозначные (соответствия)», которые, судя по тексту Г.Турка, имеют непо­средственное отношение к феноменологическому тождеству. Одно-многозначное соответствие (разновидность гомоморфизма) создает при перево­де условия интерпретации, в которых синтез события во внутреннем времени ego проходит по альтернативным схемам. Здесь нередки модификации конно-тативного значения. Например, японское ~^У^^г \^ 1\эТс \z.i- }\J ~ ^ук-вально «скребущие по поверхности западники» - употребляется в адрес пред­ставителей культур Запада, высказывающих стереотипные суждения о японцах и японской культуре. В переводе это аксиологически сильное (= однозначное) выражение заменяется на «европейцы и американцы», которое многозначно в смысле выбора оценочных интерпретаций, потому что никакой определенной оценки не несет. Понятно, что много-однозначное соответствие может быть представлено противоположным примером; скажем, украинским «москалі», ко­торым на Западной Украине нередко переводят слово «россияне». Таким обра­зом, «плавающая» оценочность последнего (= многозначность) приводится к коннотативной однозначности.

Особенность, упустить которую нельзя: градуируемость эквивалентности в художественно-литературном переводе только потому возможна, что восхо-

106

дит к одной разновидности тождества — феноменологической. И поскольку та­кая эквивалентность носит выраженный процессивный характер, представляет­ся более уместным использовать термин «адекватность». Подробное обоснова­ние — в следующем разделе диссертации.

1.2.9. «Адекватность» как альтернатива «эквивалентности» в условиях

феноменологического тождества

Постоянство, с которым рассмотренные нами теории переводческой эк­вивалентности упираются в проблему учета двойственной природы тождества, побуждает обратиться к понятию «адекватность», имеющему паритетные с «эквивалентностью» права на описание основных закономерностей перевода.

Первое, на что не может не обратить внимание изучающий литературу по теории перевода, - отсутствие таксономических моделей адекватности, осно­ванных на понятиях уровней, степеней и аналогичных показателей градуируе­мое™. Показательны определения В.Н.Комиссарова в «Кратком словаре пере­водческих терминов» [Комиссаров 2002: 174-182]. Определения адекватности в словаре нет, но есть определение адекватного перевода - настолько однознач­ное, что нет необходимости выделять акценты: «...- перевод, обеспечивающий прагматические задачи переводческого акта на максимально возможном для достижения этой цели уровне эквивалентности, не допуская нарушения норм и узуса ПЯ, соблюдая жанрово-стилистические требования к текстам данного ти­па и соответствия конвенциональной норме перевода. В нестрогом употребле­нии А.П. -это "правильный" перевод» [Там же: 174].

Напротив, «эквивалентности» и его производным дано четыре определе­ния. Основное из них было прокомментировано в связи с вопросом о тождестве и различии (см. выше); приведем остальные: «Единица эквивалентности — минимальная единица содержания оригинала, сохраняемая в переводе» [Там же: 175]; «Уровень (тип) эквивалентности — степень смысловой близости

107

оригинала и перевода, определяемая частью содержания, сохраняемой при пе­реводе» [Там же: 181]; «Эквивалентный перевод — перевод, воспроизводящий содержание оригинала на одном из уровней эквивалентности» [Там же: 182].

Вместе с определением «эквивалента» в «Словаре лингвистических тер­минов» О.С.Ахмановой приведенные определения обнаруживают единую ин-тенциональность. Рамки позитивистской определенности в пространстве и вре­мени отражены в ключевых словах и словосочетаниях, ср.: «единица содержа­ния», «часть содержания», «один из уровней (эквивалентности)». Ясно, что та­кая метафизика объектов обусловливает работу с ними в режиме богдановских подстановок: часть ПЯ вместо части ИЯ, единица ПЯ вместо единицы ИЯ, текст ПЯ или его часть вместо текста ИЯ или его части. В наиболее очевидной форме такая стратегия реализуется в случаях единичных соответствий.

Определение адекватности выдает совершенно иную интенцию. Очевид­но, что с ним связываются прагматические задачи перевода, предполагающие стратегию «от целого к части», вовлекающие в процесс перевода комплекс фак­торов (перечислены в определении). О том, что устанавливаемое на основании ключевых интенций соответствие адекватности феноменологическому, а экви­валентности — позитивистскому тождеству не является эпизодическим, свиде­тельствует замечание о связи адекватности с нестрогим понятием «правильно­го» перевода. Логическая прозрачность языка, выдающая феноменологическое тождество, обусловлена общеоценочным значением слова «правильный». Пока­зательно, что в некоторых аналогичных определениях адекватного перевода используется синоним «хороший», например: «Термин «адекватный перевод» имеет более широкий [по сравнению с «эквивалентным»] смысл и используется как синоним «хорошего перевода», т.е. перевода, который обеспечивает необ­ходимую полноту межъязыковой коммуникации в конкретных условиях» [Оломская, Патюкова 2003]. Логика общей оценки в таких контекстах основы­вается на индукции, потому что только при условии соотнесения отдельных

108

частей с целым можно определить нечто как хорошее / правильное (ср. по это­му поводу результаты исследования А.Н.Баранова) [Баранов 1989]. Другими словами, оценка «хороший / правильный», равно как и ее отрицательное значе­ние, — результат переживания во внутреннем времени ego, показатель интенции перевода по законам феноменологического тождества.

"У логиков могут возникнуть возражения, подсказанные стандартной ло­гикой оценок, где «правильный» обычно относится к предикатам алетической модальности и определяет соответствие объекта норме [Ивин 1970]. Против возражений есть два аргумента. Во-первых, в языковой картине мира человека нормативное и оценочное значения выступают как смысловое единство: что со­ответствует феноменологической норме, то хорошо и наоборот [Шмелев 2001]. Во-вторых, целесообразно уточнить, что является нормой для переводчика. Бо­лее подробно этот вопрос рассмотрен в Главе 3, но и в первом приближении от­вет на него возможен. Переводческая норма выражается как либо идеал, либо саморефлексия, но в обоих случаях она материализована. Идеалом может быть текст или совокупность текстов, переведенных высокопрофессиональным специалистом. Саморефлексия - оценка собственного перевода как идеального. Это определение отличается от лингвистических и логических, но именно так формируется оценка перевода как «правильного». Самое главное, такая оценка — результат отождествления как всеобщего синтеза, у нее безусловно феноме­нологическая природа. С последней согласуется также критерий обратного по­тенциала - социометрическая формула нормы перевода, предложенная Г.Таури [Toury 1994: 68]. В этом случае отдельные результаты синтеза суммируются, составляя диапазон оптимальных значений.

Традиция использования термина «адекватность» в теории перевода по­казывает, что общая оценка является постоянным признаком соответствующего понятия. А.В.Федоров предлагал поменять этот термин на «полноценность», что очевидным образом усиливает центральную роль оценки в содержании

109

[Федоров 2002]. Аксиологический признак эксплицирован во многих определе­ниях адекватности, которая раскрывает «оценку способности текста перевода выступать в качестве полноценной замены текста оригинала» [Кочелаева 1999: 15]. В следующем определении признак присутствует имплицитно: «Адекват­ность — это такое соотношение исходного и конечного текстов, при котором по­следовательно учитывается цель перевода» [Оломская, Патюкова 2003]. Тем не менее язык и здесь достаточно прозрачен, ибо учитывать цель значит оцени­вать соответствие средств цели. Эта очевидная эвристика лежит в основе поня­тия гомеостатической оценки, которая в конечном счете сводима к общей [Ба­ранов 1989].

Нельзя не упомянуть о том, что разведение эквивалентности и адекватно­сти в его идеологической основе может напоминать о гумбольдтианской философии языка, а именно об идее двойственной природы языка - о языке-эргоне (продукте) и языке-энергейи (деятельности). Аналогичным образом ориентация адекватности на процесс перевода, а эквивалентности — на его результат кладется в основу категориального различения, что видно из следую­щей сводной таблицы категориальных признаков [Кочелаева 1999]:

Категория	Характер категории	Объект категории	Содержание категории
Эквивалентность	Нормативно-оценочный	Перевод как результат	Соотношение текстов
Адекватность	Нормативно-оценочный	Перевод как процесс	Соответствие коммуни­кативной ситуации

Очевидно, что предложенные Н.А.Кочелаевой разграничительные прин­ципы носят частный теоретический характер, т.е. описывают категории исклю­чительно в рамках теории перевода. И тем не менее они содержат важный об­щеметодологический аргумент в пользу точки зрения, настаивающей на фено­менологической природе адекватности. Ведь так или иначе к идее языка как деятельности (процесса) восходят основные интерпретативные теории, включая

по

принципиальные положения М.Хайдеггера и Г.Гадамера о природе герменев­тического понимания. В сущности понимание процесса не может не быть ин­терпретацией, потому что свойства длительности и незавершенности обязыва­ют к стратегиям оценки, вследствие которых процесс охватывается как целое и соотносится с целью. Представляется, что причины отсутствия развернутых таксономических моделей адекватности коренятся в неразложимости цельного процесса интерпретации на относительно автономные составляющие. Мыслен­но остановить и в символической форме зафиксировать процесс можно только в виде оценки приближения к цели.

С учетом полученных в Главе 1 результатов целесообразно предложить матричное описание категорий «эквивалентность» и «адекватность» по выше­приведенному техническому образцу, но в связи с общенаучными понятиями, определяющими содержание категорий:

Имя частной на­учной категории	Общенаучная ка­тегория — уни­версальный при­знак содержания частной катего­рии	Различительный об­щенаучный признак в содержании част­ной категории	Форма проявле­ния общенаучной категории в част­ной категории
Эквивалентность	Тождество	Позитивистская разновидность	Подстановка
Адекватность	Тождество	Феноменологическая разновидность	Интерпретация

Размышления о процессивной основе адекватности предлагают объясне­ние причин, побуждающих переводчиков возвращаться к работе над одними и теми же произведениями. Феноменологическая сущность переводческого про­цесса - быть способом синтеза события (=переводимого текста) во внутреннем времени ego (=переводчика). Результат синтеза (текст ПЯ) отчуждается, но не социализуется. Его феноменологическая природа неустранима: есть народные песни, но нет народных переводов. По своей эпистемологической природе

Ill

процесс перевода оказывается бесконечным. Как только появляются новые ус­ловия переживания события — смена внешних и внутренних культурных ориен­тиров, научных парадигм, семиосферы, в смысле Ю.М.Лотмана [Лотман 1992] — возникает необходимость переоценки феноменологических опытов, т.е. при­меров выполнения цели переводческого процесса в прошлых мирах и состоя­ниях ego.

Итак, главный вывод из анализа переводческой эпистемы очевидным об­разом соотносит позитивистскую разновидность тождества с эквивалентно­стью, а феноменологическую — с адекватностью. Некоторое соперничество терминов за роль ключевого понятия в теории перевода неслучайно: за обоими стоят внушительные традиции познания. В то же время нельзя не отметить: «адекватность» обычно употребляется переводчиками-исследователями худо­жественно-литературных и поэтических текстов, «эквивалентность» же больше популярна среди тех, кто занимается другими типами текстов. Поскольку науч­ная интерпретация этого наблюдения требует перехода к несколько иной сис­теме категорий, мы оставляем его в качестве одного из отправных положений Главы 2.

Вывод, равно как и подготовительные экскурсы в параллели, между эпи­стемологией, с одной, и теорией перевода, с другой стороны, показывают, что последняя оказалась необычайно чувствительной к первой. На это указывают история становления основных терминов и прозрачность основных определе­ний.

Видимых причин две. Первая коренится в универсальном характере пере­водческого знания, выходящего за рамки специфической научной парадигмы или области практической деятельности. Эпистемический универсум складыва­ется способами, отличными от банальной эклектики: переводчик по роду его основной эпистемы обязан обобщать и одновременно не упускать из виду осо-

112

бенное и единичное. По «плотности» диалектического процесса перевод едва ли сопоставим с какой-либо другой областью интеллектуальной деятельности.

Вторая причина — мощная эмпирическая база исследований. Если теоре­тическая лингвистика и философия языка дают немало примеров чисто умозри­тельных построений, конструктов, длительное время обладавших гипотетиче­ской устойчивостью, в теории перевода такое положение трудно представить. Поэтому Г.Таури прав лишь отчасти, утверждая, что практическая, прикладная устремленность является недостатком переводческих теорий.

Когда два языка сопоставляются с позиций тождества, различия в виде конкретной эмпирики дышат аналитику в затылок. Эта своего рода система «сдержек и противовесов» не позволяет теории отрываться слишком далеко от реальности живых языков и культур.

из

ВЫВОДЫ ПО ПЕРВОЙ ГЛАВЕ

Ключевые термины переводоведения «эквивалентность» и «адекватность» отражают диалектическое противоречие переводческой эпистемы. С одной сто­роны, на абсолютном интенциональном горизонте переводчика — тождество как безусловно первый принцип его профессиональной интеллектуальной деятель­ности. С другой стороны, движение мысли к тождеству неизбежно затруднено различиями, которые существуют по условиям отношений между конкретными языками и культурами, а также профессиональной компетенции переводчика, места и времени переводческой деятельности.

Несмотря на его статус универсального эпистемологического принципа то­ждество проявляется в двух разновидностях, которые обусловлены характером межъязыковой коммуникации и ее задачами. Позитивистская разновидность тождества определяет природу переводческой эпистемы в условиях перевода текстов Мира Деятельности, где преобладает интенция «соответствовать дейст­вию». Феноменологическая разновидность тождества является ведущей при пе­реводе текстов Мира Ценности и связывается с интерпретацией событий во внутреннем времени ego (переводчика). Интенция, определяющая цель перево­да в этой ситуации - «соответствовать переживанию».

Наблюдения над тенденциями употребления терминов «эквивалентность» и «адекватность», равно как логико-эпистемический анализ их содержания, по­зволяют заключить, что термин и понятие «эквивалентность» целесообразно закрепить за ситуациями позитивистского тождества. Соответственно, «адек­ватность» целесообразно использовать в ситуациях феноменологического тож­дества. Поскольку две разновидности тождества диалектически взаимодейст­вуют в процессе перевода, это отражается на особенностях содержания и функ­ционирования двух ключевых понятий переводоведения.

114