1.1.3. Герменевтические приоритеты в концепции феноменологического тождества

Гегелевское определение, установившее характер взаимодействия между диалектическими сторонами чхэзнания, имело значительное последствие для развития герменевтической теории тождества. У истоков последней современ­ная научная традиция полагает мысли и выводы В.Дильтея. В первую очередь следует обратить внимание на суждение В.Дильтея о науке вообще и о теории познания в частности: «Теория познания есть в конечном счете единственная основная наука для наук о духе, но эта теория познания не есть теория познания естественных наук. В этом весь смысл, она еще должна быть установлена. Но так как до сих пор всякая теория познания была теорией познания именно наук о природе, то ни одна из них, очевидно, не должна нас удовлетворять» [Здесь и далее цитируется по источнику: Хайдеггер 1995: 21]. Таким образом, В.Дильтей совершенно определенно заявляет о переходе науки из области при­роды в область духа и позже - человека.

Понятие тождества рассматривается только в соответствии и в контексте с человеческим сознанием. Что же касается внешней действительности, то она «дана нам в целостности нашего самосознания не как простой феномен, а как действительность, действующая, противостоящая нашей воле и наличное в чув-

43

стве удовольствие и страдание» [Там же]. Примечательно, что В.Дильтей вовсе не снимает вопрос о знании вещей. Знание вещей он называет первым знанием или первичным, и это «есть дескриптивное, описательное знание, лежащее в основе всякого теоретического» [Там же]. «Основная наука, - говорит Дильтей, - необходимо должна быть описательной. Описывается предмет как вещь объ­ективная, поэтому она лежит в основе объективного знания, но нам в объектив­ных вещах даны не только вещи сами по себе, но всегда в отношениях. Еще труднее, чем описать вещь — описать ее отношения, то есть изобразить, пред­ставить не теоретически, а как о ней суть до всякой теории» [Там же; выделе­но нами — Г.В.]. Ясно, что это утверждение указывает на проблему первого оп­ределения сущности, а следовательно, в конечном счете, на соотношение имени и дескрипции (ср. с Аристотелем, 1.1.1).

Значение сущности мыслится только как функция связей вещи, как кон­текстно-связанная переменная, если использовать определение Л.Витгенштейна [Витгенштейн 1994]. И полагая, что связи вещи - уже чистый продукт сознания в пространстве и времени, В.Дильтей заключает: «...всякая теория познания есть или психологическая теория, или никакая, "теоретический" в этом проти­вопоставлении равен "психологическому". Таким образом, и познавая вещи, мы фактически познаем различные преломления своих психологических модусов [Хайдеггер 1995: 63; выделено нами — Г.В.]. Тождество в этой схеме определяется как равенство сознания одному из психологических модусов в конкретное время и в конкретных условиях; вот преемственность дильтеевской формулировки от определения сознания Г.В.Ф.Гегелем. Представляется, что и положение Аристотеля о тождестве вещи, мыслимой как нечто большее, чем одна, перекликается со статусом психологического модуса у В.Дильтея. Такие совпадения разделенных убеждениями и временем теоретических линий свиде­тельствуют о том, что они проходят через самый центр исследовательских про­блем.

44

В феноменологии Э.Гуссерля идея о тождестве сознания самому себе «здесь и сейчас» приобретает законченные контуры альтернативной позити­визму теории. Первая задача — обосновать расхождения с классической аристо­телевской традицией. Э.Гуссерль делает это на примере интерпретации элемен­тарного математического равенства: «В объем логического понятия суждения не входят как равноправные члены суждения 2+2=4, которое я сейчас пережи­ваю, и суждение 2+2=4, которое я вчера или еще когда-нибудь переживал или которое переживалось другими лицами. Напротив, в данном объеме не фигури­рует ни один из этих актов, а просто суждение 2+2=4 как таковое и наряду с ним суждение «Земля есть куб», Пифагорова теорема и тому подобное и при том каждое как особый член» [Гуссерль 2002: 100]. Утверждая, что под сужде­ниями должно разуметь психические переживания: акты сознания, истинности, акты верования и т.д., Э. Гуссерль делает заключение, что логическое пони­мание суждения несостоятельно в реальных ситуациях жизни; в последних по­нимание = переживание.

Контраргументация Э.Гуссерля в пользу психологического способа рас­смотрения тождества знаменательна, и есть смысл привести еще одну доста­точно длинную цитату, чтобы замкнуть главную идею феноменологии в ориги­нальном ее контексте: «Отличие психологического способа, употребляющего термины как классовые термины для психических переживаний, от объектив­ного или идеального, в котором эти же самые термины представляют аристо­телевские роды и виды, не второстепенно и чисто субъективно. Оно определя­ет собой существенные отличия между двумя родами наук (sic! — выделено нами - Г.В.). Чистая логика и арифметика как науки об идеальных единично-стях известных родов или о том, что априорика стремится к идеальной сущно­сти этих родов, отделяются от психологии как науки об индивидуальных еди-ничностях известных эмпирических классов» (sic! - выделено нами - Г.В.) . Таким образом, в учении Э.Гуссерля феноменологическая линия, направленная

45

на уяснение психологической сущности тождества, сущности, свойственной сознанию, получает законченную формулировку: тождества есть состояния нашего сознания, характеризующиеся единством мотива и цели, положенных на его интенциональном горизонте. Последний заменяет в феноменологии Э.Гуссерля значение начала, утвержденное прежде Аристотелем как безуслов­но первое движение мысли.

Тождество, целиком определенное в психологическом пространстве, оче­видным образом, не является раз навсегда данным содержанием сущего. Сам Э.Гуссерль говорит об этом в режиме полемики с аристотелевой логикой, с тем, что он называет законом об идеальных значениях, подчеркивая ограничение предмета логики кругом отчужденных от действительного сознания категорий.

Кульминационным этапом развития феноменологического учения о тож­дестве следует считать раздел «Отождествление как основная форма синтеза», безусловно, центральный во втором Картезианском размышлении. Оперируя интроспективными психологическими категориями, Э.Гуссерль приходит к оп­ределению тождества как всеобъемлющего синтеза «в форме непрерывного сознания внутреннего времени» [Гуссерль 2002: 373]. Творческое единство сознания дается как внутреннее время ego — единственная реальность пережи­вания. Предмет восприятия и переживания обретает тождество в сознании в ре­зультате синтеза смыслов (= разнесенных временных отрезков восприятия, со­бытий внутреннего времени), или, по выражению философа, «в интенциональ­ном результате синтетической работы сознания» [Там же: 374]. В результате «...все в тот или иной момент обнаруживаемые посредством рефлексии пере­живания ego непременно предстают как упорядоченные во времени, как начи­нающиеся и заканчивающиеся во времени, как одновременные и последова­тельные - в постоянном бесконечном горизонте имманентного времени» [Там же: 375].

46

Если расселовское учение об имени и основанное на нем определение тождества дает возможность подхода к онтологии понятия закономерных соот­ветствий и в конечном счете - к переводческой эквивалентности, теория тожде­ства как синтетической работы сознания позволяет выйти к истокам понятия адекватности перевода, которое обычно используется переводчиками уникаль­ных текстов, в частности поэтических (см. 1.2.8). Ведь горизонт внутреннего времени ego выстраивается как бесконечная последовательность событий-переживаний, в которой надлежит определить место переживания единого об­раза, представленного поэтическим произведением. Кроме того, «постоянный бесконечный горизонт внутреннего времени» - главная причина повторных пе­реводов отдельных произведений одним и тем же автором, равно как возобнов­ляющегося интереса со стороны новых поколений переводчиков к ранее пере­веденным текстам.

Чтобы создать более прочное основание для таких эпистемологических выводов, целесообразно учитывать результаты развития феноменологических воззрений, полученные М. Хайдеггером и Г. Гадамером.

1.1.4. Уточнение герменевтических механизмов феноменологического тождества В учении М. Хайдеггера, первоначально исходившего из гуссерлевых по­ложений феноменологии, подробно рассмотрены различные формы тождества. В основание теоретических рассуждений кладется представление о внутренней форме слова «тождество» — «то же», иными словами, «то же самое». Три тер­мина, которые М.Хайдеггер постоянно употребляет в рассуждениях о тождест­ве, следующие: «то же», «тожество» и «идентичность». Определяя сущность понятия «одно и то же», М.Хайдеггер пишет: «Это "одно и то же" мы уже вы­делили, поименовав те четыре аспекта, за которыми шло всякое сравнение. Они касались: а) способа, каким человек является им самим; б) проекта бытия суще-

47

го; в) существа истины сущего; г) способов, какими человек воспринимает и задает меру для истины сущего» [Хайдеггер 1993: 149]. Обратим внимание: М. Хайдеггер возвращается в целом к аргументации Аристотеля, сосредоточив­шись на деталях и тонкостях сущего как причины тождества. В равной мере он внимателен к противолежащему как следствию. Но самое главное - все это с необходимостью предваряется разъяснением явления человека; за точку отсче­та безусловно приняты ориентиры феноменологического пространства.

Размышляя о тождестве рядом с различением, М.Хайдеггер предлагает называть различение именем «разница», в котором отмечено, что «сущее и бы­тие неким образом разнесены, разделены и вместе с тем соотнесены друг с дру­гом» [Хайдеггер 1993: 151]. Но еще более примечательным является суждение о характере именования. «Всякое именование, — пишет М.Хайдегер, - есть уже шаг к истолкованию. Возможно мы должны взять этот шаг назад - это означало бы, что разнесенность не может быть понята, если мы будем мыслить ее фор­мально как различение и решим отыскивать для этого различения соответст­вующий акт различающего субъекта» [Там же]. За этим рассуждением о нача­лах диалектики имени и его интерпретации следует весьма значительный вы­вод: «Возможно однако, что это именование есть опять же единственная на первых порах возможная зацепка, чтобы удержать в виду сквозное «то же» вся­кой метафизики не как некоторое безразличное свойство, но как решающее основание, которым исторически направлено и запечатлено всякое мета­физическое вопрошание [Там же: 152; выделено нами — Г.В.].

Очевидно, что это не простое повторение расселовского вывода об имени как форме выражения тождества. Интенция хайдеггеровского определения иная: на ее горизонте — активное сознание (=познание). Именно поэтому отри­цание безразличного свойства (имени), против которого ни у Б.Рассела, ни у средневековых номиналистов нет особых возражений, усиливается в противи­тельной конструкции. Решающий выбор сделан: хайдеггеровское «то же» при-

48

надлежит познанию, и только ему. Имя относительно — равно как познание в целом — но оно, несмотря на его возможное эпистемическое несовершенство, предлагает единственно возможный путь онтологизации тождества.

Символично, что М.Хайдеггер заканчивает одно из центральных своих произведений «Время и бытие» рассуждением о тождестве. Аргументируя про­тив сторонников формальной логики, он настаивает на том, что с позиций по­следней «мы слышим сказанное как голую фразу и выдаем ее на прослушание логике, фактически исключая себя из круга понимания события. Однако, если мы будем неослабно принимать сказанное как опору для продумывания и при том вспомним, что тождество это вовсе не что-то новое, а древнейшее из древ­него западной мысли (здесь Хайдеггер называет его древнегреческим словом «алетейя», то из того, что предсказано этим начальным из всех лейтмотивов мысли, звучит обязательность, связующая всякую мысль, если только она послушна призыву того, что требует осмысления» [Там же: 406; выделено нами -Г.В.].

В первой части определения М.Хайдеггер вторит И.Канту и Э.Гуссерлю. Но обязательное подчинение мысли, выраженной в языке, закону тождества — шаг вперед на герменевтическом направлении феноменологии. Еще более ук­репляется гегелевское положение о синтезирующем тождестве, к которому, как уже отмечалось, восходят многие теоретические пути современной когнитоло-гии. Одновременно указано направление, по которому феноменологическое может продвигаться к социально-интерактивному.

Итак, тождество, или тожество по Хайдеггеру, утверждается как единство мысли и слова в событии. Тождество решительно переводится в область языка, уподобляется сущности, сравнивается с сущностью, которая постоянно усколь­зает от понимания человека, силящегося разгадать сущностные свойства вещей. Ведь тождество - и в этом М.Хайдеггер полностью солидарен с И.Кантом - дано нам изначально как безусловно первый принцип познания. Идя к нему через

49

освоение и усвоение различий, человек бесконечно приближается к тождеству, но не может достичь его как абсолютного равенства с внутренним смыслом ве­щей.

В этом бесконечном стремлении к ускользающему тождеству коренится основная глубинная причина явления, которое, вслед за Л.Фестингером, имену­ется в настоящей работе когнитивным диссонансом (см. З.1.). Разумеется, все дело в неизбежных и непреодолимых различиях, по образному определению И.Канта, над ними повисает ум, по техническому описанию Л.Фестингера, че­ловек оказывается в ситуации, в которой естественное стремление к тождеству сопрягается с признанием непреодолимых - пусть и временно — различий.

Г.Гадамер, развивающий идеи М.Хайдеггера о тождестве, переносит об­ласть аргументации в семантику и герменевтику. Эти две дисциплины состав­ляют область рассуждении Г.Гадамера о том, каким образом сущее выражается в языке. Семантика призвана фиксировать различия. Г. Гадамер пишет: «Се­мантика ... может фиксировать различия между эпохами и вместе с тем улав­ливать общий ход истории, но более всего замечательна ее способность к ана­лизу такого процесса, как перерастание одной структурной всеобщности в дру­гую. Дескриптивная точность семантики позволяет обнаружить чужеродность, возникающую при пересаживании того или иного пучка слов на новую почву. Различие и ход от одного данного к другому данному — вот назначение и смысл семантики» [Гадамер 1991: 62].

Однако семантике положен предел. Именно то изначальное тождество, слово и мысли, о котором говорит М. Хайдеггер в «Бытии и времени», полагает ограниченность семантики в описании слова и высказывания. Ведь «слово реа­лизуется в любом контексте в совокупности всех своих значений» — таков пере­ходный от семантики к герменевтике вывод, представляющийся на первый взгляд парадоксальным. Но кажущаяся парадоксальность снимается по мере того, как проясняется смысл, вкладываемый Г.Гадамером в слово «значение». В

50

соответствии с герменевтической традицией последнее неразрывно связано с пониманием, т.е. единичным актом интерпретации, а следовательно, в его це-локупности с необходимостью вбирает индивидуальные различия. Иными сло­вами, сколько интерпретаторов, столько и значений. Идеологически такой под­ход противоположен теории смыслового ядра и периферии, в которой выделя­ется объективное семантическое содержание словозначения, представляющее собой, по И.В.Сентенберг, «мыслимую тональность признаков, содержатель­ный максимум, которому асимптоматически (т.е. непрерывно приближаясь, но никогда не достигая) стремится языковой знак в своем вариативном суще­ствовании» [Карасик 2000: 10; выделено нами — Г.Д].

Коммуникация, по Г.Гадамеру, охватывает гораздо больше, чем просто сообщение чего-то кому-то; «то, что люди якобы выбирают слова - видимость, порожденная коммуникацией, иллюзия, в плену которой находится речь» [Га-дамер 1991: 65]. Это замечание Г.Гадамера перекликается с уже приводимым утверждением М.Хайдеггера о необходимости подчинения выражаемой мысли закону тождества. В дальнейших рассуждениях Г.Гадамер возвращает тождест­во на круг индивидуальной интерпретации: «Свободная речь в своем течении самозабвенно вверяет себя пробуждающейся в медиуме языка сути дела. Это относится и к пониманию письменно зафиксированной речи - текстов, потому что и тексты, когда их понимают, заново переплавляются в осмысленном дви­жении речи. Эту форму понимания языка можно условно назвать пониманием его герменевтической сущности. В любом акте коммуникации присутствуют по крайней мере два круга интерпретаций, два круга понимания и потому каждая часть целого высказывания и целые тексты не могут иметь один смысл. Смыслов столько, сколько интерпретаторов» [Там же; выделено на­ми—Г.В.].

Тем не менее Г.Гадамер безоговорочно признает, что индивидуализация языка имеет свои пределы. Он делает оговорку, которая позже послужила мо-

51

тивом известной книги У.Эко о пределах интерпретации [Есо 1996]: «...в не­возможности слишком далеко отойти от языковых конвенций заключается яр­чайшее проявление жизни языка. Кто говорит на языке, понятном ему одному, не говорит вообще. С другой стороны, кто говорит на языке всецело конвен­циональном как в словаре, так и в синтаксисе и стиле, тот утрачивает сооб­щающую и побуждающую силу, обретаемую только в индивидуализации язы­кового багажа и языковых средств» [Гадамер 1991: 70]. Тождество переопреде­ляется как равновесие индивидуального феноменологического, с одной, и соци-ально-конвеционального, с другой стороны.

Однако эта форма тождества остается на периферии герменевтического понимания языка, не получая развития ни у Г.Гадамера, ни у его последовате­лей [cf. Grondin 1994; Risser 1997]. В центре устойчиво сохраняется обнаружен­ное М.Хайдеггером единство мысли и слова, которое Г.Гадамер представляет как совокупность значений слова в тексте, объединяющая бесконечное количе­ство интерпретаций текста и таким образом поднимающаяся над исторически­ми ограничениями семантики.

Нельзя достаточно полно оценить вклад М.Хайдеггера и Г.Гадамера в ин­тересующие нас аспекты теории тождества, если не учитывать, что в отличие от Э.Гуссерля их занимала интерпретация одного рода текстов — поэтических. Ед­ва ли какой-либо другой тип текста содержит достаточное количество основа­ний для решительных выводов о одновременном присутствии всех значений слова или о равенстве количества смыслов количеству кругов интерпретации. Разумеется, индивидуальность интерпретации не может быть оспорена и при обращении к другим жанрам: в диаметрально противоположном случае толко­вания юридических текстов возможны разночтения специалистов. Но в поэзии различия интерпретаций - в первую очередь результат особой внутренней ор­ганизации языка произведения. Именно эта уникальная структура поэтического произведения в центре внимания немецких исследователей. Поэтому их выска-

52

зывания и выводы о характере тождества мысли и слова важны и полезны для понимания сущности перевода поэтических произведений (см.4.4 - 4.6).

1.1.5. Феноменологические акценты когнитивных подходов к тождеству Оперативно-процедурная форма тождества с позиций когнитивных под­ходов будет представлена в Главе 3. Предпринятый в настоящем разделе крат­кий экскурс ставит целью, во-первых, показать идеологическую преемствен­ность когнитологии от феноменологических положений, во-вторых, подтвер­дить эгоцентрическую онтологию тождества на основе анализа этого популяр­ного в современных гуманитарных науках направления.

Родство когнитивных теорий языка с феноменологией и герменевтикой закономерно. Если мысль и слово представлены в тексте в их воплощающем единстве, следовательно, необходимо найти категорию, в которой мысль и сло­во объединены. У Э.Гуссерля это — сознание в совокупности его ego cogito, cogitatum и cogitata [Гуссерль 2002: 375], у М.Хайдеггера и Г.Гадамера — позна­ние как творящая новый смысл интерпретация. Историческая преемственность этой идеологической линии в современной когнитологии в том, что централь­ная роль познания не оспаривается. Но акценты исследователей по преимуще­ству перемещаются в область взаимодействия языка с социальными формами мысли, т.е. с культурой. Поэтому центральными понятиями оказываются «зна­ние» и «представление знания».

В отличие от герменевтики, родовой чертой которой является стремление к всецелостному охвату значения слова и мысли, когнитивные подходы сосре­доточиваются на единстве знака и представления. Тождество воплощено в зна­ке, являющемся носителем знания и значения. Этот вывод нетрудно сделать из экспериментов Э.Рош-Хайдер и из теории когнитивного значения Дж. Лакоф-фа [Rosch 1978; Lakoff 1987].

53

Одна из заслуг когнитивной лингвистики в том, что спустя века она за­вершила поворот от номинализма к концептуализму, начало которого просмат­ривается уже у П.Абеляра. Правда, есть мнения, что еще Августин и особенно Фома Аквинский сумели склонить аргументы средневековой философии в пользу концептуализма [Копнин 1974; Подорога 1998]. Неслучайно их рассуж­дения упоминаются в литературе по когнитивной лингвистике [Кравченко 2001]. Как представляется, здесь присутствует аксиологический эффект инво­люционного возвращения к более ранним научным положениям: только в Но­вое Время стала возможной оценка позиций Августина и Фомы Аквинского как более предпочтительных для дальнейшего развития теории. Номинализм про­сто не мог потерпеть поражение в средние века, ибо поддерживался общест­венной и религиозной практикой. Преодолевать его идеологические последст­вия нелегко было даже Г.Лейбницу, о чем свидетельствует 4-я часть «Теоди­цеи».

Поиски выраженного в знаке тождества «знание=значение» связываются в когнитивной лингвистике с процессом концептуализации. У концепта нет же­сткой структуры, но у него есть качество вбирать новые знания и ассоцииро­вать их со знанием прежним. Ввиду сложности процесса он нередко описыва­ется метафорически, и это те случаи, когда внутренняя форма метафоры оказы­вается весьма информативной. Так, Н.Н.Болдырев сравнивает концепт с катя­щимся комом снега, который постепенно обволакивается новыми слоями: со­держание концепта постоянно насыщается, а его объем увеличивается благода­ря новым концептуальным характеристикам [Болдырев 2000] . Здесь основа сравнения предполагает исключительно однородный материал (снег), что не совсем соответствует превращениям, имеющим место в концепте (ср., напри­мер, данные Дж. Лакоффа о категоризации новых объектов в языке дьирбал) [Лакофф 1988]. Более предпочтительной представляется знаменитая гегелев­ская «спираль» познания, в которой однозначно просматриваются концепту-

54

альные аналогии. Напомним: сущность обретения нового знания в непрерыв­ном движении, восходящем по спирали, на каждом витке которой новое содер­жание «вбирается, уплотняется и обогащается само в себе» [Гегель 1975], т.е. обретает тождество с началом. Скорее всего, любые метафоры и сравнения окажутся неполными, поскольку процесс представления знания о концепте в знаковой форме осложнен многочисленными диалектическими противоречия­ми. Это тот случай, когда по определению В.Гумбольдта, часть может оказать­ся большей и более значимой, чем целое.

В некоторых когнитивных теориях языка предпринимаются попытки найти иную сущность, играющую роль тождества. Здесь пристального внима­ния заслуживает попытка Р.Матураны [Maturana 1978] вернуться к экологиче­скому понятию равновесия, основы которого были заложены еще итальянцем Дж.Вико [Вико 1987] и получили развитие в известной теории (систем Л. фон Берталанфи. В частности, Берталанфи принадлежат идеи о биологической от­носительности категорий; среди последних и центральная в западных культу­рах категория времени. В его следующем суждении заложен общий принцип, определивший сущность и основное направление когнитивных теорий времени: «Феноменологическое (experienced) время не совпадает с ньютоновским. Оно вовсе не является равномерным потоком..., но зависит от физиологических условий. Так называемая временная память животных и человека, как пред­ставляется, организуется физиологическими часами» [Bertalanffy 1973: 243; выделено нами - Г.В.]. Биологической же сущностью наделяется у Берталанфи «даже самая фундаментальная категория опыта» [ibid.: 244], а именно различе­ние «Я» и «не-Я». Содержание этой категории меняется по мере взросления че­ловека; она и в ее социально-культурных измерениях преобразовалась со вре­мени аристотелева учения, в котором «каждый предмет ищет свое место в при­роде» [ibid.: 245]. И еще одно замечательное высказывание о феноменологиче­ских крайностях опыта: «Разграничение субъекта и объекта исчезает в творче-

55

ской картине мира поэта...» [ibid.: 245]. Завершается цепь аргументов выводом, дающим программу биокогнитологии: «Таким образом, есть немало свиде­тельств того, что категории познания зависят в первую очередь от биологиче­ских и только во вторую — от культурных факторов» [ibid.: 248].

У.Матурана радикализует это положение, сосредоточившись на наблюда­теле как источнике абсолютно всего, что выражается на языке. С одной сторо­ны, радикальный биосимволизм чилийского ученого хорошо согласуется с главным положением герменевтики — с полаганием круга как универсального принципа жизнедеятельности (=познания). С другой стороны, равновесие мож­но определять исключительно в терминах семиозиса, если следовать, как и де­лает Р.Матурана, известному принципу Т.Себеока: «Все живое суть семиозис» [Sebeok 1986].

Для последующего анализа тождества и различия в терминах когнитив­ного консонанса / диссонанса (см. 3.1 - 3.5) аргументы Р.Матураны весьма зна­чимы. Ведь фактическое установление тождества, положенного в начале позна­ния скорее a priori, интуитивно (и в этом безусловно истинно аристотелево ут­верждение, см. выше), ничто иное, как преодоление различий (=диссонанса ме­жду средой и организмом) на пути к равновесию (=консонансу между средой и организмом). Если это движение понимать в терминах семиозиса, равновесие есть круг интерпретации, на котором у интерпретатора (=организма) отпадает необходимость воспринимать различия между собой и средой. Иными словами, находится знак, гармонизирующий отношение, — с точки зрения интерпрета­тора (у У.Матураны - наблюдателя).

Мало сомнений в том, что качество гармонии, или степень приближения к тождеству как действительно обеспечивающему жизнедеятельность равнове­сию, целиком зависит от способности организма (интерпретатора) восприни­мать истинный характер последнего. Сбои восприятия обусловливаются, в ко­нечном счете, неготовностью когнитивной системы к обработке всех релевант-

56

ных параметров среды. В результате семиотическое решение может представ­ляться организму адекватным, но не соответствовать истинным условиям тож­дества.

Обратившись к лингвистике, отметим, что в целом попытки определить тождество как форму существования знака, точнее, форму воплощения двух сущностей, двух сторон знака в единой интерпретации не новы и отражают классическую логику лингвистических теорий. Например, так работает асим­метрический дуализм языкового знака [Карцевский 1965] , в котором, правда, в иной системе убеждений отражается понимание различий в знаке. Принципи­альное отличие когнитивных подходов к тождеству в том, что они основывают­ся на идеологии семиотики Ч.Пирса, для которого «...способность к познанию (в самом широком смысле) и бытие не просто обладают единой метафизиче­ской сущностью, но являются синонимическими терминами» [Pierce 1966: 35]. К этой программной установке восходит тождество «знание = значение». Об­щепринятое в когнитивной лингвистике.

Вера в то, что гармонизированный знак приведет к тождеству именно в сознании человека, в его знании, одновременно является силой и слабостью когнитивных подходов к языку. Сила заключается в том, что сущее и сущность связаны в едином представлении, т. е. в знаке. Слабость же в том, что ориента­ция только на восприятие делает знак относительной сущностью. Из его одно­моментного содержания выпускается та исключительно важная часть, о кото­рой говорит Г.Гадамер, как о всецелостности слова, т.е. о реализации всех зна­чений слова в одном контексте. Неслучайно поэтому несмотря уже на доста­точно продолжительную историю когнитивных исследований из их тематики неизменно выпадает такая важная область языка, как поэтическое творчество. Возможную причину стоит усматривать в том, что конкретные применения когнитивных теорий с необходимостью полагают дихотомию «субъект — объ-

57

ект». Но, как справедливо считает Берталанфи, соответствующее разграничение в условиях поэтического творчества снимается (см. выше).

Подведем итоги. Перенесение рассмотрения тождества из области внепо­ложной человеку действительности в область сознательного, психологического имело далеко идущие последствия. Самое важное из них — альтернатива тожде­ству как своего рода уравнению, неизменной сущности, выражающей равенст­во, равновесие независимо от места и времени (позитивистская традиция). На­чиная с Э.Гуссерля, определившего тождество как «здесь-и- сейчас» отноше­ние, феноменологические и позже когнитивные теории языка рассматривают тождество как динамическое единство. Сущность не является в одной неизмен­ной форме. Однако если для герменевтики форм тождества столько, сколько кругов интерпретации, для когнитивной лингвистики - несмотря на согласие с открытым характером концепта - предпочтительны конечные модели. В этом стремлении идти путем синтеза единичного и всеобщего когнитология сбли­жается с некоторыми положениями «Категорий» Аристотеля и, таким образом, обозначает некоторую причастность к первой из рассмотренных нами традиций исследования тождества.

Тем не менее две традиции сохраняют принципиальные различия, кото­рые дают основания определить вторую форму тождества как феноменологи­ческую.

Безусловное предпочтение либо позитивистской, либо феноменологиче­ской концепции тождества возможно в теории перевода лишь в строго ограни­ченных контекстах (см. 1.2.9). Поэтому целесообразно принять во внимание третью альтернативу, для наименования которой философская традиция уста­новила термин «дуализм». Задачей анализа будет не столько оценка самостоя­тельных перспектив направления, сколько поиск точек, в которых могли бы встретиться позитивистская и феноменологическая теории тождества. Такие

58

точки встречи весьма глубоко информируют о диалектике двух основных раз­новидностей тождества.

1.1.6. Дает ли дуализм тождества третью альтернативу переводческой

эпистемы

Выбор магистральной философской линии в решении поставленного во­проса очевиден - рационализм Р.Декарта. Его дуализм начинается с известного изречения cogito ergo sum, призванного объединить мысль и сущность, но при этом сохранить автономность сознания, с одной, и внешнего мира, с другой стороны. Показателен критерий достоверности познания, выдвинутый Р.Декартом как следствие принятой идеологии: «Почему известное положение ума безусловно достоверно? Никакого другого критерия, кроме психологиче­ского, внутреннего критерия ясности и раздельности представления, человече­ское сознание не имеет. В бытии мыслящего существа убеждает нас не опыт, а лишь отчетливое разложение непосредственного факта самосознания на два неизбежных и одинаково ясных представления или идеи — мышления и бытия» [Декарт 1950: 37; выделено нами - Г.В.]. Это различение в декартовой теории высоко ценил Э.Гуссерль. Ранее было показано, как оно развивается до положения о тождестве события-переживания во внутреннем времени ego и доводится до единства мысли и слова у М.Хайдеггера.

Расхождения феноменологической и дуалистической линий, как нетрудно предвидеть, начинаются там, где наступает этап синтеза. Уточняя соотношение мышления и бытия, Р.Декарт в конце концов приходит к различению протя­женности, с одной, и мысли, с другой стороны. Протяженность инертна, мысль динамична и обращена к протяженности (в последнем можно усмотреть начало — пусть смутное - представления об интенциональности сознания, которое об­ретает у Ф. Брентано и Э. Гуссерля статус методологического принципа). По мнению Р.Декарта, мысль неспособна ухватить что-либо в действительности,

59

кроме протяженности. Только в протяженности, в которой онтологизуются ка­тегории времени и места, человек способен постигать сущее.

Парадокс, приводивший в недоумение даже Э.Гуссерля, в том, что в от­личие от понятия внутреннего времени, которое может показаться аналогом де­картовой протяженности, последняя неспособна быть условием и средой ото­ждествления. Для Р.Декарта тождество заключается в способности мысли ух­ватить протяженность, форму, ибо протяженность есть ничто иное, как форма. Неизменный перевод латинского глагола percipere как «ухватить» достоин комментария. «Мысль» у Р.Декарта синонимична «духу»; отсюда и соответст­вующее значение глагола. Оно лишь подчеркивает феноменологическую пер­спективу декартовой мысли, обретающей тождество в постижении формы.

О том, сколь значительными были последствия этого рационалистическо­го принципа в современной науке, написано огромное количество книг, в том числе по лингвистике и философии языка [W.Quine 1970; R.Montegue 1974; S.Kripke 1971; N.Chomsky 1970; В.В.Налимов 1974; В.В.Целищев 1978]. Разви­тие картезианцами инструментария, адекватного способности мысли схваты­вать протяженность, оказалось необычайно плодотворным. В частности, выде­лим понятия «система координат» и «переменная», центральные для описания многих нелинейных (не имеющих строгих математических оснований) отноше­ний тождества. Стандартное положение метаматематической теории тождества: система координат (аналог мысли) синтезирует переменные (аналог значе­ний протяженности.

В конкретных приложениях идеологии это соотношение (мысли и протя­женности) приобретает всевозможные диалектические повороты. Рискуя сни­зить уровень обобщений, принятый в настоящем разделе исследования, не мо­жем не привести один пример из теории перевода. Речь идет о статье А.И.Финкеля, посвященной точности стихотворного перевода [Финкель 2002]. В части установочных формулировок у автора появляется следующее — весьма

60

симптоматичное в контексте рассматриваемой проблемы — заключение: «в язы­ке система координат и переменные величины, подвергающиеся преобразова­нию, неотделимы так, что система координат лишь в этих переменных величи­нах и существует, они, так сказать, есть способ существования данной систе­мы» [Финкель, 2002; выделено нами - Г.В.]. (В утверждении о бытийности языка явно проходит известный про-картезианский тезис У.Куайна: «быть» в языке значит быть значением связанной переменной»).

Диалектический поворот стандартного положения о соответствии систе­мы координат и переменных применительно к переводческим проблемам поня­тен: в самих единицах языка необходимо искать пути к конечному тождеству двух текстов, к их единству в выражении мысли. А.И.Финкель развивает этот тезис, переходя к уровням единиц, составляющих языковой корпус и шире — бытие языка. Включаются не только уровни, известные из разработок страти­фикационной лингвистики, но также те, что относятся скорее к анализу дискур­са (см. 1.2.3): «Фонемный состав языка, его акцентологическая система, его грамматический строй, значение слов, их эмоциональная окраска, вызываемое словами побочное представление, принадлежность слова к той или иной лекси­ческой категории, отношение их в плане современности и в плане историче­ском - все это образует и то, что характеризует язык в целом, то есть систему координат и те переменные величины, которые должны подвергнуться преобразованию» [Финкель 2002: 40; выделено нами - Г.В.]. Таким образом, перед нами преобразованная протяженность по меньшей мере двух языков (по условиям переводческой деятельности), которая рассматривается как потенци­альное тождество (система координат), причем истоки тождества коренятся в единицах языков, подлежащих преобразованию.

Безусловно, такой подход основывается на аналоге позитивистского тождества и сообразуется с теориями точности поэтического перевода, в которых - sic! - широко применяются измерения физических параметров

61

поэтического произведения, количества слогов, ударений, строк, единиц ритма и т.п.

Кульминационная точка развития дуалистической философской мысли, на которой необходимо задержаться, чтобы в заданном направлении оценить идеологические альтернативы учений о тождестве, - возвращение Э.Гуссерля к декартову «чистому» ergo cogito. Если И.Кант оставляет мысль vs протя­женность как отношение между онтологически разными мирами (его die Sa-che-an-sich — лучшее тому подтверждение), Э.Гуссерль решительно отвергает трансцендентальность в инобытие как теорию познания. Он неумолим в оценке дуализма: «...он [Декарт] совершает незаметный, но роковой поворот, превращающий ego в substantia cogitans, в отдельный человеческий mens sive animus и в исходное звено умозаключений по принципу каузальности, короче говоря, тот поворот, благодаря которому он стал отцом абсурдного транс­цендентального реализма...» [Гуссерль 2000: 352]. Очевидно, что с этого от­рицания дуализма начинается идеологический поворот, описанный в преды­дущей части исследования. Если Г.Лейбниц развенчивает инертность протя­женности, наделяя ее непрерывной деятельностью, Э.Гуссерль снимает про­тяженность как инобытие, предлагая вместо нее категорию внутреннего вре­мени ego. Трансцендентальность теперь понимается как трансценденталь­ность ego в отношении к «другому»; именно подчеркиванием последнего на­чинается заключительная часть «Картезианских размышлений»: «...мы дви­гались на почве трансцендентального опыта, опыта познания самого себя и "другого"» [там же: 516].

Казалось бы, решающий поворот совершен, трансцендентальный опыт восприятия и знания «себя-в-другом» полностью интериоризует понятие то­ждества. Однако эвристика рационализма обладает магнетической привлекатель­ностью. М.Хайдеггер — пусть не апорически — но все-таки противопоставляет слово мысли, возвращая, таким образом, протяженность - в новой субстанци­альной форме - в размышления о тождестве. «Борьба со словом» оказывается

62

не совсем точным выражением, точнее было бы сказать «борьба с мыслью», постоянное усилие, направленное на то, чтобы заставить мысль ухватить сущ­ность. Слово оказывается той необходимой, вынужденной формой, в которую человек облекает мысль. В слове мысль получает всеобщее, но одновременно на нее налагаются ограничения, и только способность слова охватить мысль во всей ее исторической протяженности, начиная с архетипического бессозна­тельного и заканчивая самыми современными контекстами, дает слову шанс на то, чтобы ухватить мысль, а через нее ту самую протяженность, о которой пи­шет Р.Декарт.

Здесь просматривается возвращение к герменевтическому кругу понима­ния [Гадамер 1988], в котором слово обретает и всеобщность, и всецелость по отношению к мысли (= реализует все свои значения). Аналогичные мысли вы­ражает М.М.Бахтин, пишущий о ближних и дальних контекстах слова и выска­зывания. В его теории, известной как «круг Бахтина», «понимание» сведено к единству ближних и дальних контекстов слова [Бахтин 1995], т.е. к превращен­ному единству всех значений слова. Ясно, что это альтернативная формулиров­ка тождества мысли и слова, ведущая свое начало от идей М.Хайдеггера и поз­же - Г.Гадамера. И здесь тоже не без диалектики: Г.Гадамер, признавая реаль­ность новой субстанции, тем не менее делает попытку вернуться к чисто фено­менологическим началам в утверждении о том, что бытие текста ничто иное, как интерпретация. Однако Ж.Деррида, указывая на статутный признак пись­менного текста - «разнесение» (difference), вновь возвращает теорию познания к реальности текста как своего рода die Sache-an-sich [Деррида 1999].

Главной скрепой этих на первый взгляд несопоставимых идей является семиотическое миропонимание. Ведь и семиотика, по большому счету, от Р.Декарта: разве нет логики в том, что форма знака должна соотноситься с про­тяженностью, а его содержание - с мыслью? Универсальная схема переводче­ского семиозиса (см. 2.2.2) во многом перекликается с декартовым пониманием

63

реальности: линии сознания и действительности выделены благодаря его фило­софскому мировидению.

Это захватывающее движение инволюционного маятника науки показы­вает, что радикальный выбор в пользу одной из альтернативных теорий тожде­ства для объяснения переводческой эпистемы чреват возможными противоре­чиями: заблуждение может стать истиной, а истина — заблуждением [Энгельс 1957]. Наши предварительные выводы о предполагаемых формах тождества в зависимости от характера текста ИЯ и отношений между ИЯ и ПЯ были сдела­ны именно с учетом такой гносеологической ситуации.

1.1.7. Картезианская сущность тождества в теории универсальной грамматики, или лингвистическая реконструкция

Третьего Мира Платона

«Новый дуализм», способный внести уточнения в научное понимание су­ти переводческой деятельности, имеет важный прецедент в теоретической лин­гвистике. Речь идет о работах Н.Хомского, в первую очередь, о «Картезианской лингвистике» и «Тождестве в языке» [Chomsky 1970; Хомский 2000].

Начать следует с напоминания, что Н.Хомский объединяет в единую па­радигму на первый взгляд совершенно несопоставимые теории Р.Декарта и В.Гумбольдта. Как показывает Н.Хомский, объединяющим началом является вера, что в языке выражается сущность мысли. У Р.Декарта это cogitations «чистого» ego, у В.Гумбольдта - внутренняя форма языка. Связующим эти по­нятия эвристическим звеном Н.Хомский считает грамматику языка, указывая, что знаменитая «Универсальная грамматика» современников Р.Декарта Арно и Ласло абсолютно закономерно появилась на гребне первой «когнитивной рево­люции» 17-18 веков [Chomsky 1965].

Нельзя утверждать, что от знаменитой порождающей грамматики до «Картезианской лингвистики» и более поздних работ идеологическая линия

64

американского ученого оставалась неизменной. Как представляется, в «Синтак­сических структурах» тождество языковых структур определяется с предпочте­нием логики Аристотеля. «Синтаксические структуры» посвящены установле­нию сущности взаимодействия языковых структур per se, взятых автономно, независимо от человеческого сознания. Пафос знаменитой автоматной грамма­тики Хомского заключается в том, что существуют инвариантные состояния структур языка (ядерные структуры в языке) и конечное количество вариантов, которые воспроизводятся, рекурсивно продуцируются в ходе языковой дея­тельности. Тождество, таким образом, мыслится как инвариант, объединяющий варианты, а это есть разновидность определения Аристотелем «тождества од­ной вещи», которая мыслится как нечто большее, чем одна. Другим доказатель­ством предпочтения неопозитивистской аргументации является подчеркнутое стремление освободиться от семантики. И если Г.Гадамера не устраивают ис­торические ограничения последней, Н.Хомский фактически доводит до логиче­ского умозаключения известные замечания Ф. де Соссюра о преобладании в семантике индивидуально-психического начала.

В «Картезианской лингвистике» Н.Хомский намечает гносеологический отход от первоначальной идеологии. Языковые структуры, как они представле­ны в модифицированной теории, размещаются в пространстве между мыслью и внеположной человеку действительностью. Оказываясь дуалистическими по природе, языковые структуры восходят к тождеству как единству языковой компетенции и перформации. Последнее же - в большей степени характери­стика ego cogito, чем описание отчужденного от сознания порождающего меха­низма, встроенного в систему языка.

Примечательно, что «Картезианская лингвистика» появляется в контексте активной научно-публицистической деятельности Н.Хомского, направленной на обоснование биогенетической предопределенности языковой компетенции. В ходе интервью корреспонденту ВВС в 1978 году, а также в публицистических

65

работах [Chomsky 1996] Н.Хомскии неоднократно подчеркивает, что языковая компетенция может быть уподоблена особому органу человека, «который рас­тет, как все остальные органы и достигает своего совершенства где-то в районе пяти-восьми лет отроду» [ВВС Listener 1978: 15]. Эти идеи подкреплены ссыл­ками на экспериментальные данные, полученные в ходе наблюдений над язы­ковой деятельностью детей эмигрантов. Дети, прибывшие в новую языковую среду в возрасте до восьми-десяти лет, усваивают новый язык практически как родной. Из этого Н.Хомскии делает вывод, что до этого возраста усваивается универсальная грамматика языка, т.е. правила и уложения, свойственные в ос­новном всем языкам. Только так, по мнению американского ученого, можно объяснить то, что дети до указанного возраста легко и естественно усваивают новый язык. Эта идея - главная в творчестве Н.Хомского: неслучайно она про­ходит красной нитью через его публицистику, в частности знаменитый фильм «Как производится общественное согласие» [Manufacturing Consent 1990].

Универсальная грамматика — всеобщая форма межъязыкового тождества; на этом утверждении строится «Тождество в языке». Верность картезианской идеологеме очевидна: есть, настаивает Н.Хомскии, всеобщая форма мысли, способная охватить протяженность как сущность. Притягательная сила карте­зианской идеологии не нуждается в лучшей иллюстрации: понятия «универ­сальная грамматика» и «грамматики устойчивых состояний» (идиоматические «здания» отдельных языков по содержанию куда богаче, чем «система коорди­нат» и «переменные», но тем не менее, по законам логики, входят в объем по­следних) .

Закономерно, что универсальная грамматика неоднократно рассматрива­лась как своего рода «общий знаменатель», к которому восходят языки в про­цессе перевода [Kitano 1994; Rosetta 1994]. В частности, одной из последних попыток обсудить процедурные последствия такого подхода была междуна-

66

родная датско-российская конференция по лингвистическим аспектам перевода [Вопросы филологии 2000].

Является ли дуалистический путь учения о тождестве сознательной по­пыткой объединения позитивистской концепции с феноменологической? По­ложительный ответ на этот вопрос был бы опрометчивым, хотя такое примире­ние концепций полностью в интересах настоящего исследования, равно как теории перевода в целом. Однако два весомых свидетельства препятствуют вы­воду об эффективном посредничестве дуалистических воззрений на природу тождества.

Во-первых, критика картезианских взглядов в одинаковой мере принци­пиальна со стороны позитивистов и феноменологов. Соответствующее сужде­ние Э.Гуссерля уже приводилось; необходимо отметить не менее жесткую по­зицию Б.Рассела, критикующего картезианцев, разумеется, с другого идеологи­ческого полюса: «Картезианцы отрицали взаимодействие между сознанием и материей и поэтому не могли признать, что когда мое тело натыкается на столб, это физическое событие выступает причиной ментального события, которое мы называем "восприятием столба". С позиций картезианского учения было есте­ственным или принять психологический параллелизм, или доктрину Мальб-ранша, согласно которой мы видим все вещи в Боге, или Лейбницевы монады, которые подвержены сходным, но одновременно систематически различным иллюзиям, называемым "отражение Вселенной". Во всех этих системах, одна­ко, чувствуется что-то фантастическое, и только философы, долго приучавшие­ся к абсурду, могли поверить в них» [Рассел 1999: 127-8].

Критический огонь Б.Рассела точен, тем не менее можно возразить и Б.Расселу. Отстаивая ключевые пункты идеологии, обычно выбирают примеры, сводящие к минимуму контраргументативные возможности оппонента. Рассе-ловское «восприятие столба» (как результат взаимодействия в физическом ми­ре) получает самую экономную и убедительную интерпретацию в рамках логи-

67

ческого позитивизма, о симпатиях к которому ученый заявлял неоднократно, начиная с Principia Mathematica. Убедительные объяснения природы тождества в ситуациях, когда не затруднена эмпирическая верификация взаимодействия физического мира, а точнее, Мира Действия (в терминах Э.Уайтхеда) и мира восприятия, знания, или Мира Ценности , дает позитивистам ощутимые эври­стические преимущества. Эти преимущества касаются также интерпретации та­ких высказываний, как «Пожар!», «Вон там - собака», «Открой окно» (примеры Б.Рассела), — экспозитариев Мира Действия.

Но у феноменологии достаточно контраргументов, относящихся к облас­ти иных примеров. Восприятие события, сформированного художественно-изобразительными средствами - вербальными, невербальными и их сочетания­ми, интериоризовано и может явиться только как переживание во внутреннем мире ego. Это отнюдь не исключает психических и деятельностных реакций интерпретатора (смех, слезы, подражание персонажам в манере говорить, оде­ваться и т.п.). Тем не менее едва ли стоит искать причины такого поведения в Мире Действия, в физическом окружении человека: это не приведет к результа­там, превосходящим достижения бихевиоризма. Тайна интерпретации еще бо­лее закрыта, чем тайна исповеди; она — в самом человеке, и тождество как гар-

* Определения Э.Уайтхеда, касающиеся Мира Деятельности / Действия и Мира Цен­ности, настолько точные и ясные, что их интерпретация может лишь осложнить их воспри­ятие; цитируем эти определения: «Тот Мир, который увеличивает разнообразие смертных вещей, является Миром Деятельности (Активности). Это Мир Порождения (Возникновения), Мир Творчества. Он творит настоящее, видоизменяя прошлое и предвосхищая буду­щее... Тот Мир, который увеличивает продолжительность существования, является Миром Ценности. Ценность по самой своей природе вневременна и бессмертна. Ее сущность не коренится ни в каких превходящих обстоятельствах» [Уайтхед 1990: 306; выделено нами — Г.В.].

68

монизирующий синтез событий во внутреннем времени также является пере­живанием.

Во-вторых, самостоятельность эвристики картезианцев и их последовате­лей с очевидностью проявляется в том, для чего лучше всего подходит опреде­ление «реконструкция третьего мира Платона». Р.Декарт попытался разрушить устойчивость платонизма: в его диаде как раз выражено сомнение в том, что есть мир идей, способный стать главной вершиной треугольника, гармонизи­рующего отношения между человеком и физическим миром. В результате по­лучился трансцендентальный реализм, еще более сомнительный, чем Платоно­вы эйдосы.

Представляется, что для западноевропейской (позже и для североамери­канской) научной традиции триединство - больше, чем просто научный прин­цип. Культурная архетипичность триединого настолько глубока и основатель­на, что и наука Нового времени неизменно проявляет большую от него зависи­мость. Сам Р.Декарт отчаянно искал «утраченное третье»: его призыв к уста­новлению степени достоверности различных частей знания (с этим стремлени­ем созвучны некоторые известные переводческие теории) лежит в русле этих устремлений. Н.Хомский, очевидно, прав, поставив В.Гумбольдта в один ряд с картезианцами: поиски внутренней формы, гармонизирующей мысль и поведе­ние человека в реальном мире, дают гумбольдтово понятие языка (ср. триедин­ство «внутреннее МЫШЛЕНИЕ - ЯЗЫК - внешняя РЕЧЬ» [Train. 1989: 417]. Наконец, универсальная грамматика самого Н.Хомского не маскирует амбиции автора в теории познания. Ее цель - стать «третьим необходимым», гармонизи­рующим отношением между мыслью и протяженностью (=событиями в мире, на которые человек способен рефлектировать).

Подведем итоги наших попыток раскрыть сущность категории тождества. Самый важный вывод: позитивистские (линия Аристотеля - Лейбница - Рассе­ла) и феноменологические подходы (линия Гуссерля — Хайдеггера — Гадамера)

69

не исключают друг друга в практических ситуациях поиска тождества, к кото­рым, безусловно, относится ситуация переводческой деятельности (переводче­ская эпистема). Если признаки тождества прослеживаются в Мире Действия, его понимание и выражение разумны в системе отношений «слово - вещь», «слово - действие», «слово — событие» и т.п. Метафизические границы этой системы достаточно четкие, что способствует явлению тождества как отдель­ного (в философском смысле последнего).

Если тождество интериоризовано и является как переживание в Мире Ценности, его понимание и выражение возможно только в системе «слово — ин­терпретация». Коренное отличие этой формы тождества от первой в том, что оно не может являться в метафизических рамках отдельного. Независимо от то­го, принимается ли в качестве являющей переживание среды внутренне время ego или альтернативные разновидности контекста интерпретации типа габитуса П.Бурдье, системы смыслов К.Гирца и т.п., тождество различимо только как часть целого.

Две концепции тождества самоограничиваются - по умолчанию - в сфе­рах применения. Позитивистская линия не применяется там, где тождество пре­следуется путем синтеза в трансцендентальном опыте (интерпретации в Мире Ценности). Феноменологические подходы к тождеству малопригодны — глав­ным образом из-за сложности и слабой наглядности — там, где отношение меж­ду объектами физического мира и их восприятием не обременено многомерны­ми абстракциями. Но в структуре очень сложных объектов, например, вербаль­ных текстов, выполненных на стыках разных субкультур, две стратегии поиска тождества диалектически взаимодействуют; это взаимодействие — в фокусе внимания настоящего исследования (см. Главы 3 и 4).

Для понимания интегративных особенностей переводческой эпистемы также существенно, что дуалистические интерпретации тождества особенно привлекательны для наук, следующих античной и западноевропейской тради-

70

ции. Они дуалистичны по исходным установкам, но их конечная цель — созда­ние третьего построения, способного соединить Мир Действия с Миром Ценно­сти. Таким образом, поиск тождества на этом направлении - это поиск всеоб­щего.

Таковы общие эпистемологические позиции, с которых целесообразно приступить к анализу переводческих аналогов в поиске тождественных отно­шений. Суть последних выражена главным образом в эволюции понятий «экви­валентность» и «адекватность», используемых практически всеми исследовате­лями переводческой эпистемы.

1.2. Отношение тождества как основа понятий «эквивалентность»

и «адекватность» 1.2.1. Общетеоретический контекст понятия «эквивалентность»

Акценты в предыдущем разделе исследования намеренно сводились к от­ношению тождества в теории познания. Действительно, предметы и объекты последней берутся главным образом из научной практики, где гносеологиче­ские категории нередко используются в их эмпирических разновидностях. Так, несмотря на достаточно длительную, насыщенную дискуссиями и поисками ис­торию понятий «эквивалентность» и «адекватность», последние пребывают в статусе эмпирических (скорее, чем теоретических) понятий. Анализ причин не­избежно уведет наше исследование с намеченного направления, но все-таки за­метим, что разработками теоретических проблем перевода занимаются — за редким исключением — авторитетные практикующие переводчики. Эмпириче­ский «соблазн», который они испытывают, обусловлен приоритетами таксоно­мического описания. Огромный практический материал требует в первую оче­редь классификации. И как только найдено понятие, объем и содержание кото­рого - с точки зрения исследователя - охватывает основные эмпирические пла-

71

сты, начинается работа по делению понятия сообразно классам и разновидно­стям материала.

Наряду с термином «эмпирический» в указанном выше смысле допусти­мо употребление термина «частнотеоретический». Таким образом, эмпириче­ское (частнотеоретическое) понятие определяется как используемое для целей таксономического описания в рамках определенной научной дисциплины. Тео­ретическое, или общетеоретическое, понятие показывает связь эмпирического понятия с теорией познания. Таким понятием в настоящем исследовании явля­ется «тождество». Каким образом соотносятся с ним основные частнотеорети-ческие переводческие понятия «эквивалентность» и «адекватность»?

По чисто количественным критериям, по «массе цитирования» целесооб­разно начинать с «эквивалентности». В науке о переводе на настоящий момент, по мнению большинства исследователей, не сложилось однозначного понима­ния термина. Тем не менее есть одна достаточно согласованная позиция, под­тверждающая эмпирический статус «эквивалентности». Статус раскрывается в словарном определении конститутивной единицы: эквивалентом называется «единица речи, совпадающая по функции с другой, способной выполнять ту же функцию, что другая единица речи» [Ахманова 1966]. Как более предметное — важно заметить, отнесенное к речи, а не к языку — понятие «эквивалент» обла­дает весьма полезной в эмпирических исследованиях самоочевидностью. На такое понимание ориентируют, например, рассуждения Дж.Кэтфорда об эмпи­рической эквивалентности [Кэтфорд 1978: 98].

Соотнесение хода мысли, выраженной в процитированном определении О.С. Ахмановой, с логикой тождества позволяет сделать следующий коммента­рий.

На интенциональном горизонте автора определения — явный поиск тож­дества: эту интенцию выдает язык - использование «ту же (функцию)» в ква­лификационной части. Несмотря на то, что определение включено в словарь

72

лингвистических терминов, оно схватывает лишь первый шаг познания, а именно отражение результатов наблюдения в Мире Действия (= речи) в соот­ветствии с интенциональной установкой. Учитывая особенности научной пара­дигмы 1960-х, следующим шагом должен был бы стать выход в язык (= Мир Ценности в теории познания; недаром Ф.де Соссюр связывал конститутивные параметры структуры языка с понятием valeur).

Вопрос, ответ на который покажет, что автор определения руководство­вался - опять-таки эмпирически - аспектами тождества, рассмотренными в предыдущем разделе: каким образом получен вывод о «тожестве» функций единиц речи? Очевидно, либо по одинаковым поведению, реакции носителей разных языков (тождество в Мире Действия), либо по аналогичным интерпре­тациям (тождество в Мире Ценности). Нетрудно заключить, что «эквивалент» избирается как понятие, предназначенное, в духе рационалистической тради­ции, для обозначения всеобщего двух разновидностей тождества.

Таково, пожалуй, кратчайшее описание хода мысли исследователя — сто­ронника частной теории эквивалентности. Однако как только признак отчужда­ется от предмета и «эквивалент» становится «эквивалентностью», начинаются различия, над которыми — вспомним И.Канта — ум повисает, столкнувшись с серьезными трудностями таксономического описания.

1.2.2. Эквивалентность в контексте интенциональных полярностей

переводческих максим

Поиски эквивалента оказываются гораздо более сложным делом, нередко принимающим противоречивые формы. В литературе отмечались ранние опы­ты Э.Доле и А.Тайтлера, требовавших от перевода выполнения порой диамет­рально противоположных целей [Васина 2000]. В частности, Э.Доле требует от переводчика уважения к стилю автора оригинала, в то время как А.Тайтлер на­стаивает на художественной самостоятельности переводчика. Показательно,

73

что аналогичные требования совмещаются в установках переводчиков произве­дений, характеризующихся национально-культурной самобытностью [cf. Lyall 1885; Plowden 1875; Sanders 1963]. Взаимоисключающими видел пути перево­дческих решений Ф.Шлейермахер: «Либо переводчик (по возможности) остав­ляет автора в покое и побуждает читателя идти за собой, либо он оставляет в покое читателя и заставляет идти за собой писателя» [Guttinger 1963: 9]. Впро­чем, эти апорические линии аргументации уже отмечались во Введении.

В широко известной работе Т.Сэвори противоположные требования к пе­реводу сведены в 12 положений [Savory 1968]. Поскольку Т.Сэвори использует в формулировках прескриптивную модальность, правомерно говорить о 12 мак­симах, сведенных в 6 антиномий:

1. Перевод должен передавать слова оригинала.

2. Перевод должен передавать мысли оригинала.

3. Перевод должен читаться как оригинал.

4. Перевод должен читаться как перевод.

5. Перевод должен передавать стиль оригинала.

6. Перевод должен отражать стиль переводчика.

7. Перевод должен читаться как произведение, современное оригиналу.

8. Перевод должен читаться как произведение, современное переводчи­ку-

9. Перевод может допускать добавления и опущения.

10.Перевод не должен допускать добавления и опущения.

11 .Перевод стихов должен осуществляться в прозе.

12.Перевод стихов должен осуществляться в стихотворной форме.

Интенциональная полярность переводческих максим — очевидно, так сле­дует именовать это своеобразное явление - характерна для весьма широкого круга текстов, объединяющих теоретические, публицистические и дидактиче-

74

ские работы по переводу. Из первых назовем труды В.Н.Крупнова [Крупнов 1974], И.Левого [Левый 1974], И.А.Кашкина [Кашкин 1968], А.Лиловой [Лило­ва 1985], Л.К.Латышева [Латышев 2000] (его контрастивы на тему эквивалент­ности подробно анализируются ниже). Что касается публицистики, кроме упо­мянутой работы Норы Галь, назовем «откровения» С.Флорина и С.Влахова [Влахов, Флорин 1986]. Наконец, в учебной литературе по переводу полярные установки характерны для Т.А.Казаковой [Казакова 2001], Г.Мирама [Мирам 1999], Й.Рохе [Рохе 2001] и других исследователей. В условиях интенциональ-ной общности такого количества произведений неудивительно, что антиномии Т.Сэвори неожиданно предстают вполне рациональными стратегиями в схемах, представляющих когнитивный диссонанс профессионального переводчика (см. 3.2).

В оригинальном жанровом представлении, однако, на формулировках Т.Сэвори ощутимо присутствует игровой «налет» - возможно, по причине их лаконичности, сочетающейся с пропозициональной определенностью (непри­вычная структура в научном дискурсе). В этом отношении более обоснованны­ми представляются требования к переводу, составленные Л.К.Латышевым на основе рекомендаций известных отечественных и зарубежных переводоведов:

• «устный переводчик должен быть как можно менее заметен для об­щающихся, он должен создавать иллюзию прямого общения;

• переводной текст должен максимально полно воспроизводить не толь­ко смысл и содержание оригинала, но и его структуру, стиль и особенности ре­чи автора (и его героев, если речь идет о художественном произведении);

• текст перевода должен быть таким, чтобы он мог использоваться так, как будто он есть оригинал, и, в частности, чтобы он мог цитироваться как сло­ва автора;

• по тексту перевода не должно быть видно его «иностранное происхо­ждение», или, иными словами, язык переводного текста должен быть в принци-

75

пе таким же, как и язык непереводного (оригинального) текста. Переводной текст должен восприниматься читателем или слушателем так же, как он вос­принимал бы текст оригинала, если бы владел соответствующим языком;

- в то же время текст перевода не должен содержать элементов с резкой национально-культурной окраской...» [Латышев 2000: 16].

В предыдущем разделе исследования были скептически оценены пер­спективы установления всеобщей формы тождества, опирающиеся на реальную переводческую когницию. Не в последнюю очередь этот скептицизм объясня­ется упорством принципа «либо..., либо...», сознательно ли, интуитивно ли скрепляющего многие рассуждения специалистов о выборе переводческих стратегий. Ясно, что соответствующая интенция исключает третий путь. Принцип этот необычайно стоек: итогом его живучести, сплавленной с прак­тическим опытом перевода, стало различение доместикации и форенизации как основных переводческих стратегий. Более подробный анализ последних прово­дится в следующей главе; здесь же важно определить отношение максим, ана­логичных сформулированным Т.Сэвори и Л.К.Латышевым, к тождеству и экви­валентности.

При внимательном рассмотрении обнаруживается, что перечисление мак­сим в антиномиях следует двум формам тождества, выведенным в разделе 1.1. В самом деле, что значит «передавать слова оригинала»? Радикальный способ — калькирование, при котором слово ИЯ уподобляется индексальному знаку, ука­зывающему на вещь, действие, событие и т.п., воспринимаемые в Мире Дей­ствия - но не в Мире Ценности! - ПЯ. Позитивистские доминанты в этой сис­теме восприятия очевидны, логика богдановской «подстановки» (знака вместо вещи) проявлена в ее полноте (см. выше). Напротив, передача мысли требует отождествления последней во внутреннем времени ego; иные способы ин­терпретации тождества, как мы показали, касаются различий в терминологии, но не в идеологии. То, что по крайней мере эмпирически Т.Сэвори следует ука-

76

занному принципу различения, доказывается характерным размещением мак­сим: в каждой антиномической паре первая выполнена с опорой на позитивист­ское, вторая — на феноменологическое тождество.

Л.К.Латышев сам указывает на противоречие, но относит его только к двум последним требованиям к переводу. Однако ориентация на две разные формы тождества прослеживается и в остальных требованиях (кроме первого, в котором социальные и психологические факторы преобладают над лингвисти­ческими). В сложной пропозиции второго требования фактически совмещены две простые пропозиции, оказывающиеся противоположными: «перевод дол­жен передавать содержание оригинала» и «перевод должен воспроизводить структуру оригинала». Выполнение первого требования предполагает работу в условиях феноменологического тождества, но со структурой со времен Ф. де Соссюра работают на основе позитивистских представлений. В третьем требо­вании совмещены две пропозиции, которые в итоге дают третью и четвертую максимы Т.Сэвори. Таким образом, дихотомия форм тождества в переводче­ской эпистеме - подтвержденный факт.

Примечательно, что в некоторых переводческих работах отсутствует термин «эквивалентность», но неизменно присутствует идеология позитивист­ского тождества. Пример — первый том «Теории и практики перевода» В.Гарсия Иебры [Yebra 1984]. Позитивистское тождество проходит остенсивно, демонст­рируется на отдельных уровнях языка — лексика, морфология, звуковые соот­ветствия и т.п., при этом элемент ИЯ - как правило, предложение — ставится в соответствие аналогичному элементу ПЯ.

Где, с научной точки зрения, вернее определить место эквивалентности? Или, точнее, какого рода ограничения необходимо налагать на объем понятия, чтобы добиваться уточнения его содержания? Ответ на этот вопрос требует до­полнительного экскурса в толкования данного понятия в современных перево­дческих теориях.

77

1.2.3. Признаки антиномии тождества и различий в определениях

эквивалентности

Языковой след философского и лингвистического родства между тожде­ством и эквивалентностью наличествует в известном определении В.Н. Комис­сарова: «Эквивалентность перевода — общность содержания (смысловая бли­зость) оригинала и перевода» [Комиссаров 2002: 182].

На то, что интенциональный горизонт исследователя являет тождество, указывает ключевое слово определения «общность». И характерная, чрезвы­чайно важная деталь: сразу за тезисом о тождестве идет предупреждение о раз­личиях. Именно так следует понимать оговорку «смысловая близость», ибо «близкий» указывает на несовпадающие, хотя и не слишком удаленные друг от друга, сущности.

Уместно в связи с этим вспомнить заявление Р.Я.Якобсона о том, что «эквивалентность при существовании различия — это кардинальная проблема языка и центральная проблема лингвистики» [Якобсон 1978: 18]. Именно экви­валентность при существовании различий придает проблеме одновременно значимость и осложненность. Тождество неразличимых, к которому стремятся прийти в процессе перевода, преодолевая семиотические различия — вот воз­можная общефилософская формула, определяющая смысл процесса перевода (ср. с выводом из анализа принципа тождества неразличимых Г.В.Лейбница выше).

Авторитет В.Н.Комиссарова как исследователя проблем перевода не ну­ждается в дополнительных комментариях. Поэтому когнитивный диссонанс, обнаруженный в его определении эквивалентности, весьма показателен для со­ответствующей гносеологической ситуации в целом. Ситуация характеризуется выраженной двойственностью определений: на одном уровне научной оценки правомерно говорить о тождестве, на другом уровне необходимо учитывать различия. При этом более общий термин «содержание» абсолютно правомерно

78

отнесен к первому, а более специфическая, идиоматичная «смысловая бли­зость» - ко второму. Иными словами, верность классическому принципу И.Канта налицо: тождество выступает безусловно первым.

Не углубляясь в подробности анализа точек зрения, солидарных с опре­делением В.Н.Комиссарова, приведем весьма показательную схему эквива­лентности в условиях машинного первода, где все возможные логико-дискурсивные «вольности» с необходимостью устранены. Выделяя 3 области принятия переводческих решений, Х.Китано изображает их взаимодействие следующим образом: «полная область принятия решений» - «область возмож­ных решений на основе адаптивного блока памяти» - «область возможных ре­шений на основе адаптивного блока правил» [Kitano 1994]. «Полная область» покрывается тогда, когда текст ПЯ тождествен тексту ИЯ - практически не­возможный случай. Поэтому стратегия машинного перевода заключается в том, чтобы используя два взаимодополняющих блока — памяти (аналог прагматиче­ского тезауруса) и правил (аналог грамматического тезауруса) — максимизиро­вать область возможных в определенной ситуации переводческих решений. Яс­но, что эта область равна сумме М и G; остается же еще область различий N, для которых не могут предъявляться удовлетворительные решения. Так сухой алгоритм машинного устройства акцентирует сущность понятия «эквивалент­ность».

В явной или неявной форме изложенная здесь логическая структура свой­ственна практически всем известным определениям эквивалентности; пожалуй, только у Г.Таури, предлагающего чисто социометрический метод ее измерения, проходит иная идеология [Тошу 1994: 68]. Естественные сложности и противо­речия начинаются там, где в процессе разработки теории «эквивалентность» рассматривается как понятие магического «третьего» (см. 1.1.6), способного, по замыслу исследователей, учитывать основные различия между ИЯ и ПЯ. Таким образом, как антиномия тождества и различий эквивалентность вынужденно

19

приобретает свойство градуируемости («больше / меньше различий»), а целью исследования становится описание диагностических точек на векторе движения от различий к тождеству. Но поскольку эквивалентность задается как всеобщее (ср. логику дуализма, 1.1.6), она сама нередко обращается в антиномию, сторо­ны которой требуют терминологического различения.

Анализ наиболее характерных в этом отношении теорий показывает, что неизбежные противоречия редко удается устранить.

1.2.4. Недооценка формальных критериев дуалистическими подходами

к эквивалентности

Хрестоматийным примером дуалистического разрешения антиномии яв­ляется широко известная в переводоведении теория эквивалентности Ю.Найды. Любопытно, что ее обычно называют «динамической» (эквивалентностью), хо­тя в основной своей работе [Nida 1964] американский ученый также выделяет формальную эквивалентность. Представляется, что причина исключительного внимания к динамической эквивалентности в неверной оценке сторон антино­мии самим Ю.Найдой (см. критический анализ, 1.2.6).

Дело в том, что выбор переводчиком стратегий формальной эквивалент­ности - разумеется, если последняя не сводится к пословному переводу - дале­ко не в первую очередь обусловлен принципом согласованности терминов или интересами пользователя перевода (других мотивов Ю.Найда не упоминает). Выбор формальной эквивалентности происходит главным образом в силу ха­рактера текста ИЯ, точнее, его места в семиосфере культуры ИЯ [Лотман 1992] и его межкультурной «миссии» в контексте ПЯ. Возможно, 40 лет назад, когда была опубликована главная работа Ю.Найды, эта причина не ощущалась как актуальная. По мере роста международного сотрудничества, принимающего формы культурного сближения, повышается значимость не только передачи содержания текста, но также способа выражения содержания. На взаимодей-

80

ствие форм и способов передачи содержания в разных языках уже откликну­лась лингвистика: после полувекового затишья бурно развивается теория рече­вых жанров.

Прилагательное в словосочетании «формальная эквивалентность» отно­сится не только к форме. Перечисляя основные признаки формальной эквива­лентности, Ю.Найда выделяет ныне известные три ее признака [Найда 1981: 126-127]. Наиболее интересен третий признак, потому что остальные в какой-то мере зависят от него.

В качестве примера передачи исходного значения называется восприятие буквального значения идиом. Но тогда будет логичным начинать с идиоматич-ности ИЯ в целом, ибо все идиомы продуцированы характерной идиоматично-стью конкретного языка [Добровольский 1990; Добровольский, Караулов 1993; Baranov, Dobrovol'ski 1995]. Последняя же начинается с идиоматичности жан­ров. Переводы стихов Матушки Гусыни на русский язык в жанре частушек едва ли возможны; это жанр именно английского детского фольклора. Так, по их жанровым признакам детские поэтические произведения К.И.Чуковского и СЯ.Маршака во многом наследуют английскому детскому фольклору, потому что оба активно занимались его переводами; не без оснований утверждается, что таким образом в русскую культуру были привнесены новые жанры детской литературы. Представляется, что по крайней мере в точных науках, юриспру­денции и экономике формальная эквивалентность преобладает на уровне жан­ра; здесь же наиболее последовательны и полны процессы, которые Ю.Найда называет согласованием терминов, а в переводе законодательных текстов еще и высок процент воспроизведения грамматической структуры ИЯ.

Вообще имеется достаточно свидетельств, позволяющих предположить, что утверждение о доместикации как доминирующей переводческой стратегии современности [Полютова 1999: 84] относится только к отдельным англоязыч­ным ареалам (в частности к переводческой традиции в США). Достаточно бег-

81

лого обозрения переводов экономических публикаций на другие языки, чтобы убедиться, как значительны в них элементы форенизации, т.е. формальной эк­вивалентности. В этом отношении заслуживает внимания переоценка роли и места переводческой интерференции. Например, А.Д.Швейцер предлагает ис­следовать корни и причины интерференции, ибо ее определение как ошибки переводчика неправомерно.

По мнению Р.К.Миньяра-Белоручева, высок процент формально-знаковых связей между единицами двух языков в процессе устного перевода [Миньяр-Белоручев 1980]. Этот вывод подтверждают исследователи синхрон­ного перевода. Так, Г.В.Чернов [Чернов 1987] и А.Ф.Ширяев [Ширяев 1982] отмечают, что выбор эквивалента в синхронном переводе весьма часто харак­теризуется близостью к исходной структуре. А.Ф.Ширяев даже более радика­лен в утверждении о том, что работа синхрониста в целом сводится к решению стереотипных задач (утверждение, явно не согласующееся с принципами дина­мической эквивалентности!). Иными словами, есть весьма жесткий алгоритм действия с повторяющимися, воспроизводимыми решениями, что дает страте­гию формальной эквивалентности.

Наконец, стоит задуматься над тем, чем является буквальный, дословный перевод («прототипическая» разновидность формальной эквивалентности) с точки зрения его эпистемических особенностей. Ситуации, в которых приме­няются соответствующие стратегии, характеризуются отсутствием пред-понимания, или опыта интерпретации переводчиком соответствующего семио­тического контекста. Стратегиям буквального перевода соответствуют два про­тивоположных интенциональных горизонта: 1) горизонт интерпретатора (пере­водчика), полагающего результат перевода как начальный шаг на пути к соз­данию текста ПЯ (так, например, нередко поступают при радикальном перево­де); 2) горизонт интерпретатора (переводчика), полагающего результат как ко­нечный продукт, т.е. текст ПЯ. Такое восприятие результата обычно выдает

82

«наивного» переводчика, не имеющего ни специальных знаний, ни профессио­нального опыта (см.: Глава 4).

Отсутствие предпонимания или намеренный отказ от него (при радикаль­ном переводе) - главное и единственное условие, роднящее приведенные выше ситуации, в которых преобладает формальная эквивалентность. В самом деле, интенсивная форенизация в экономике, юриспруденции, бизнесе обусловлена отсутствием опыта интерпретации этих областей в семиосфере ПЯ. Использо­вание формальных эквивалентов в устном переводе связано с трудностью про­гнозирования того, как будут развиваться значение и выражение текста ИЯ, и это - тоже отсутствие пред-понимания. Об аналогичном условии, характерном для буквального перевода, уже говорилось.

Но пред-понимание - ключевое понятие герменевтики, и, следовательно, оно связано с феноменологическим тождеством. Никакая интерпретация цело­го и части невозможна, если интерпретатор неспособен набрасывать на целое этот первый круг, являющийся по сути дела прогнозом развития дискурса. Для не имевшего опыта работы в алюминиевой промышленности переводчика сло­восочетание «обожженные электроды» не активизирует какого-либо пред­понимания; в результате никакой иной стратегией, кроме буквальной, он не располагает (см. схему и комментарий когнитивного представления пословно­го перевода в 2.2.3).

Аргументируя от противного, можно предварительно заключить, что формальная эквивалентность в целом соотносится с позитивистской формой тождества. Чтобы получить дополнительные доказательства, целесообразно рассмотреть основные результаты и положения исследований, которые, опира­ясь на свойство градуируемости, пытаются преодолеть дуалистический разрыв между формальной и динамической эквивалентностью. Ясно, что фактически в градуированном понятии «эквивалентность» сводятся две идеологически раз­ные эпистемы тождества.

83

1.2.5. Динамика предпонимания и выбор переводческих эквивалентов Формальная разновидность различается и выделяется в особую катего­рию во всех известных переводческих теориях, использующих понятие эквива­лентности. Эта таксономическая операция сопровождается диагностическим признаком закрытости категории; предполагается, что формальная эквивалент­ность существует как метафизически замкнутая стратегия. В связи с основными выводами предыдущего параграфа необходимо связать этот признак с отсутст­вием пред-понимания.

Здесь необходимо заглянуть в истоки понятия эквивалентности, что трудно представить без анализа теории закономерных соответствий Я.И.Рецкера. Из трех типов соответствий - эквивалентов, аналогов и адекват­ных замен — первый представляет собой однозначную номинацию формальной эквивалентности («чистое» позитивистское тождество), а последний относится к динамической эквивалентности, неразрывно связанной с феноменологиче­ским тождеством. Только к соответствиям первого типа автор прилагает тер­мин «эквивалент» в значении «постоянный, равнозначащий», что и выводит форму в ранг статутного признака.

Как представляется, здесь заключен момент истины пионерской теории, который в поздних разработках и продолжениях нередко уходит в тень. Термин «эквивалент» избирается Я.И.Рецкером для единичных соответствий ( терми­ны, имена собственные и т.п.) весьма обоснованно. Латинский этимон слова (aequivalere) выражает в первую очередь количественные отношения: недаром эквивалентность — также одно из ключевых понятий математики. А в единич­ных переводческих соответствиях отношения между средствами ИЯ и ПЯ дей­ствительно имеют характер, максимально приближенный к количественным отношениям в математике: а(ИЯ) = Ь(ПЯ) - при условии, что b нельзя заменить c,d,e или другими значениями ПЯ. Теперь остается только предположить, что прозрачная эвристика Я.И.Рецкера склонила О.С.Ахманову к выбору понятия

84

«эквивалент» в качестве представителя важнейшей переводческой категории в лингвистическом словаре. Понятно, что единичный статус эквивалента опреде­ляет его место в речи, но не в языке (ср. с рассуждениями выше).

Позитивистская линия в рассуждениях Я.И.Рецкера очевидна. Ее выдает язык: «постоянный и равнозначащий» явно указывает на тождество, а полага-ние в качестве представителя отношений единичных соответствий выдает ари­стотелеву схему тождества вещи, «которую рассматривают как две». Поскольку у единичных соответствий один референт в двух языках, приложима именно эта схема.

Единичные соответствия и буквальный перевод связаны как средство и стратегия или как средство и результат, если имеется в виду завершенный текст ПЯ. В таком случае, как быть с пред-пониманием, точнее, с утверждением о его отсутствии в условиях буквального перевода? Выбор единичного соответствия в ситуации терминологического согласования или передачи имени собственно­го на первый взгляд совсем не аналогичен использованию буквальных страте­гий в радикальном или «наивном» переводах. На самом деле эти ситуации свя­заны классической спиралью диалектики познания, моментом инволюции в классической эвристике. Если буквальные стратегии радикального и наивного переводов характеризуются полным отсутствием релевантного пред-понимания, обусловленным тем, что интерпретатор находится в «нулевой точ­ке» круга познания, единичное соответствие, принятое как «постоянное и рав­нозначащее», т.е. эквивалент по Я.И.Рецкеру, совпадает с диалектическим мо­ментом снятия пред-понимания как необходимой гносеологической операции.

В целом логика единичного соответствия согласуется с логикой имени по М.Хайдеггеру (см. выше): наименование в данном случае действительно явля­ется «на первых порах единственной зацепкой». Уточнения, модификации, па­рафразы - словом, переработка содержания принимающей культурой будут в дальнейшем, но вначале именно по согласию с этим принципом, например, «эк-

85

зерциции» предшествовали «упражнениям» в русском языке. В когнитивной системе переводчика единичное соответствие становится знанием, способным в свою очередь быть источником пред-понимания — ведь профессионалу доста­точно и одного термина (разумеется, если это единичное соответствие, а не многозначное и многофункциональное слово или словосочетание), чтобы опре­делить поле дискурса (ср. когнитивное представление перевода научно-технического текста специалистом в 3.2). Так тождество возвращается к самому себе, преодолев различия (кульминация акта познания, суть которой доведена до логической ясности Г.В.Ф.Гегелем [Гегель 1977]).

Чтобы обеспечить вывод о снятом пред-понимании в условиях формаль­ной эквивалентности полным контекстом аргументации, полезно рассмотреть переводческие ситуации, в которых активизация предпонимания обращает еди­ничное соответствие в множественное. Цель — показать, что в этом случае вещь, процесс, событие и т.д. переживается во внутреннем времени переводчика, а, следовательно, речь должна идти о феноменологическом тождестве.

Яркий пример — выбор В.Набоковым имени «Аня» вместо «Алиса» в пе­реводе «Алисы в стране чудес». Н.М.Демурова высказывает предположение, что сохранение имени «Алиса» в 1923 году (год опубликования перевода) мог­ло напоминать о трагической судьбе последней царской семьи в России (импе­ратрицу Александру Федоровну в самых разных кругах называли Алисой). Учитывая, что перевод публиковался в Германии, предположение выглядит весьма убедительным. Но даже если предположить, что В.Набоков руково­дствовался традицией доместикации, преобладавшей в переводах иноязычных произведений на русский язык, это уже составляет условие, активизирующее пред-понимание. Единичному (в принципе) соответствию противопоставлена альтернативная интерпретация (круг переводчика), естественно, снимающая необходимость единичного. Уместно напомнить, что сам факт интерпретации по определению дает феноменологическое тождество (см. выше).

86

Диалектическое чередование двух форм тождества хорошо проявляется в широко распространенном приеме толкования калькированных значений. Здесь, что немаловажно, обозначается расстановка семиотических акцентов. Вот три характерных примера из книги В.В.Кабакчи:

In 1565 Ivan IV's morbid suspicion ... caused him to divide his country into two parts, one of which was placed under his complete personal dictatorship. This was known as oprichnina, 'special court territory'or 'realm apart'. Within this area the tsar's will was enforced by the oprichniki or 'members of the special court' [Ka-бакчи 2001: 297].

Rasputin appeared in St.Petersburg as a starets - a Man of God who lived in poverty, asceticism and solitude, offering himself as a guide to other souls in mo­ments of suffering and turmoil. Sometimes, as in his case, the starets might also be a strannik - a pilgrim who carried his poverty and his offerings of guidance in wander­ings from place to place [Там же: 331].

No privacy. Lines for the bathroom. A forest of drying laundry in the kitchen. This was the residential legacy of the early Soviet Union - the communal apartment. Now, though the USSR has been dismantled, not all the communal flats, or кош­ти nalki, have broken up housekeeping — mostly because residents have no place to go [Там же: 405].

Нетрудно видеть, что различия в стратегиях толкования исторических ксенонимов oprichnina / oprichnik; starets / strannik; kommunalki лежат исключи­тельно в сфере синтаксиса. Семантический фокус дескрипций симметричен предметам толкования и, соответственно, приходится на словосочетания realm / (member of) special court; Man of God / pilgrim; communal flats. Наиболее суще­ственная, отображающая видение переводчиком содержания ксенонима часть дескрипции (= синтез события во внутреннем времени), несомненно, ориенти­рована на прагматику.

87

Как чередование форм тождества связано с этим любопытным чередова­нием фаз семиозиса? На первом этапе — И.И.Ревзин и В.Ю.Розенцвейг называ­ют его собственно переводом [Ревзин, Розенцвейг 1964] — необходима семанти­ческая идентификация, т.е. установление соответствия, способного реализовать гносеологическую необходимость тождества. Нетрудно видеть, что последнее устанавливается по правилам позитивистской традиции (как тождество одной вещи, рассматриваемой как две). Однако статус единичного соответствия тако­го отождествления дать не может, ибо сразу же начинаются различия интерпре­таций, о которых предупреждал И.Кант. Поэтому необходим переход к форме тождества, позволяющей интерпретатору интериоризовать знание о различиях, т.е. сделать его событием своего внутреннего времени, сделать возможным для себя переживание этого события.

Этот процесс полезно рассмотреть и как корректировку пред-понимания: ведь пред-понимание слова «старец» носителем русского языка едва ли аналогично пред-пониманию Man of God носителем английского языка. Набрасывание корректирующего смысла, если определить это в духе М.Хайдеггера, выполняет основные прагматические требования перевода. Строго говоря, разделение семантической и прагматической компонент услов­но и далеко не всегда совпадает с границами частей высказывания (слов и сло­восочетаний): в special court, например, несомненно, заложена мощная прагма­тическая составляющая, связанная со стереотипным пред-пониманием особен­ностей российской судебной системы представителями западной культуры.

Наконец, несколько гипотетическое заключение о возможном продолже­нии семиозиса калькированных единиц. То же слово starets способно стать еди­ничным соответствием русского «старец», если в будущих употреблениях ему будут сопутствовать условия, способствующие снятию различий в пред-понимании. В рамках по крайней мере одного дискурсивного сообщества (тер­мин Дж.Суэйлза) [Swales 1990] это достигнуто: служители Русской Православ-

88

ной Церкви за рубежом употребляют слово starets без какого-либо семантико-прагматического толкования. Иными словами, в дискурсе сообщества staretsr — постоянный и равнозначащий эквивалент слова «старец». В результате возмож­ные различия прагматических интерпретаций приведены к семантическому то­ждеству, что, разумеется, влечет за собой синтаксические упрощения соответ­ствующих контекстов.

На фоне этих рассуждений об эпистемологической стороне формальной эквивалентности целесообразно сделать небольшой комментарий, касающийся замечания В.Г.Гака и В.Б.Григорьева о «стихийном» стремлении к ней (фор­мальной эквивалентности) переводчика [Гак, Григорьев 1996]. Слово «стихий­ный» не совсем вписывается в круг понятий, связанных с переводческой эпи-стемой. У «наивного» переводчика это интуитивное стремление: не имея реле­вантного пред-понимания, он тем не менее интуитивно стремится к единствен­ной доступной ему позитивистской форме тождества. У профессионала это, скорее, эмпирически обоснованное стремление, ибо он хорошо понимает пре­имущества ситуации, в которой вместе с необходимостью пред-понимания снимаются и потенциальные разночтения смысла.

Отслеживание диалектики двух форм тождества совместно с анализом сопровождающих ее фаз семиозиса позволяет заключить, что их характерные связи и взаимодействие — по крайней мере, в некоторых переводческих страте­гиях — позволяют построить симметричную им систему взаимодействия разных уровней и форм эквивалентности. Но это пока еще не ответ на вопрос, постав­ленный в конце параграфа 1.2.2. Решить задачу возможно, если допустить ог­раничения системного порядка. Как будет показано ниже, только в этом случае удается обойти трудности, связанные с отсутствием симметрии между тожде­ством в познании / знании, с одной, и эквивалентностью в теории перевода, с другой стороны.

89

1.2.6. Определение эквивалентности в системе языка: pro et contra Основное препятствие на пути создания «сквозной» классификации ти­пов эквивалентности, в которых бы формальная эквивалентность плавно и, са­мое главное, на основе четких расстояний между классами переходила бы в ди­намическую, безусловно, в том, что позитивистская и феноменологическая раз­новидности тождества принципиально несводимы к какой-то общей форме. Их природное различие сказывается на характере классификаций эквивалентности. Выделяемые исследователями типы тяготеют либо к одной, либо к другой фор­ме тождества. При этом типы, объединяющиеся вокруг одной формы тождест­ва, могут иметь признаки, содержащиеся в типах другой формы, но это всегда привходящие, не статутные признаки типа.

Еще одна характерная особенность теорий, подмеченная Ю.Васиной, — их ориентация либо на системные параметры, либо на значения функций. В автор­ских определениях допущена некоторая двусмысленность: две разновидности описываются как «эквивалентность, привязанная к языковым единицам, и экви­валентность, не привязанная к языковым единицам» [Васина 2000]. Судя по контексту, имеются в виду все-таки особенности теорий, а не свойства эквива­лентности как типологической категории языков.

Показательно, что трудностей классификации избегают переводоведы и лингвисты, изучающие явление эквивалентности преимущественно в системе языка. Помогает природа парадигматических отношений, в частности возмож­ность сравнения и противопоставления языковых единиц по разным признакам. Так, например, построены системы уровней эквивалентности В.Г.Гаком и В.Н.Комиссаровым. Три разновидности эквивалентности - формальная, смы­словая и ситуативная - различаются в системе В.Г.Гака и Б.В.Григорьева коли­чеством и качеством переводческих трансформаций. Если формальная эквива­лентность предполагает единичные соответствия, смысловая сопровождается

90

преимущественно грамматическими трансформациями и, наконец, ситуативная - грамматическими и семантическими [Гак, Григорьев 1996].

В основу классификации В.Н.Комиссарова положен иной принцип, кото­рый можно определить как степень соответствия переводческого средства ком­муникативной цели переводимого высказывания. Очень существенная деталь, подчеркивающая ориентацию на систему языка: как и у В.Г.Гака, основной корпус иллюстраций составляют предложения, референтом которых также счи­тается ситуация. Пять уровней эквивалентности располагаются в системе авто­ра таким образом, что от 1-го к 5-му уровню повышается степень соответствия средства коммуникативной цели. В.Н.Комиссарову удалось добиться точности описания, освобождающей классификацию даже от незначительных признаков умозрительности [Комиссаров 1990].

Об отношении тождества в принятом нами смысле авторы не упоминают (у В.Г.Гака отношение тождества определяется как системное основание одной из пяти семантических трансформаций). Тем не менее в обеих классификациях просматривается четкая ориентация на гносеологию позитивистского тождест­ва. В самом деле, известный в лингвистике подход к содержанию предложения как к отражающему ситуацию создает устойчивые предпосылки реализации именно позитивистской модели:

СИТУАЦИЯ

/ \

предложение ИЯ предложение ПЯ или опять-таки тождество одной вещи, которая рассматривается как две. Необходимо заметить, что на целесообразность определения эквивалент­ности на уровне предложения (фактически - в системе языка) указывал М.А.К.Хэллидей [Halliday 1976]. М.А.К.Хэллидей также показал неприемле­мость понятия на уровнях ниже, чем предложение. О ключевой роли эквива-

91

лентности в теоретической лингвистике, равно как и кардинальной проблеме языка, заявлял Р.Я.Якобсон (см. выше), также предпочитающий в качестве ил­люстраций отдельные предложения.

Вопрос, который немедленно появляется как следствие принятой в на­стоящей работе идеологии: исчерпывает ли определение эквивалентности в по­ложенной структуралистскими разработками системе языка основные парамет­ры позитивистского тождества? Ріпи в иной формулировке: не остаются ли за пределами таких классификаций переводческие явления, тяготеющие к позити­вистскому тождеству, но не попадающие в весьма закрытые таксономии языка? Многие результаты современных исследований заставляют избегать утверди­тельного на первый и отрицательного ответа на второй вопрос. Можно считать доказанным тот факт, что существуют дискурсы, в условиях которых перево­дческая деятельность придерживается формальных стратегий (см. выше). Дис­курсивная и жанровая лингвистика свидетельствует о метафизической опреде­ленности многих коммуникативных сверхфразовых единиц, а это дает основа­ния распространять понятие эквивалентности за рамками классической языко­вой системы. Однако попытки создать логически безупречные таксономические построения неизменно наталкиваются на препятствие в виде двойственной при­роды тождества. Также за пределами системно-языковых таксономических построений оказывается большинство переводческих опытов, восходящих к феноменологическому опыту.

Двигаясь к определению места эквивалентности в переводческой эписте-ме, необходимо теперь проанализировать основной корпус теорий, авторы ко­торых стремятся к установлению ее критериев без ограничений и условий сис­темного характера.

92