Глава 8. Борьба за лидерство

Мы сообщили о борьбе великих держав за Кавказ. Это Кавказ с внешней его стороны. Что же делалось внутри Кавказа? На первом этапе, т.е. до того, как захватить Шемаху, в лагере горцев было единодушие. Три выдающиеся личности возглавляли антишахское движение – Ахмед-хан Кайтагский, хаджи Дауд Мюшкюрский и Сурхай Гази-Кумухский и составили своеобразный триумвират. Их совместные усилия привели к тому, что, как сообщал в феврале 1723 года турецкий великий визирь русскому резиденту И.И. Неплюеву, были захвачены не только Ширван, но и город Ардебиль и Армения⁵⁰⁷. На этом этапе, при общем равенстве ролей лидеров, несколько ярче выделялся хаджи Дауд, участие которого усилило антишахскую борьбу. Немаловажное значение имело то, что мюшкюрский священнослужитель совершил хадж, что в те времена удавалось не каждому. Кроме того, он умел зажигать толпу. Именно его пламенные выступления возбуждали народ, именно его страстные речи находили отклик в сердцах угнетаемых суннитов, именно его горячие призывы толкали народные силы на борьбу против иранского владычества. Особенно сильно его слова действовали на суннитов. Выступая перед ними, всю свою ярость он направлял на иранских шиитов, которые, в его устах, горели, как дрова, в адском пламени, за все искажения истинной веры, страдания, которые приносили суннитам. «Он рассылал в разные места Дагестана письма с призывами подняться против ненавистных сефевидов»⁵⁰⁸.

Угрозы шамхала тарковского в адрес уцмия кайтагского, из-за выступления последнего против Ирана, могли стать реальными, что и стало причиной колебаний последнего. Вероятно, вначале он не был в курсе тех интриг, которые накручивал шамхал Адиль-Гирей. Адиль-Гирей, с одной стороны, выступал в роли преданного вассала иранского шаха, с другой – заигрывал с русским царем. Так, по свидетельству И.-Г. Гербера, «в разгар восстаний шамхал Адиль-Гирей оставался союзником иранского шаха». «Когда бунт в Дагестане и Ширване начался, – подтверждает И.-Г. Гербер, – то шамхал по своей мочи трудился утушить, токмо он ни добротою, ни силою то учинить не мог, также видев, что шах не в состоянии меж силою укратить и что посему такому бунту конца не будет, то он обрадовался, что Россия намерена с войском в Персию вступить»⁵⁰⁹. При этом шамхал тарковский вел тройную игру: он не только сотрудничал с русскими властями, оставаясь, якобы, верным вассалом шаха, но и писал Порте, «чтобы по единоверию освободила их из русских рук»⁵¹⁰. Вот что писал А.П. Волынский Петру I «о владельце тарковском», «шевкале Алдигирее»: «На него невозможно никакой надежды иметь вам, ибо весьма в стороне шаховой; вижу по всем делам его, что он плут, и потому зело опасно ему ваше намерение открывать, чтоб он прежде времени не дал о том знать двору шахову, и для того я не намерен иметь с ним конгресс, как ваше величество мне повелели»⁵¹¹. По утверждению Н.-П.А. Сотавова, шамхал уже «в ходе событий 1710–1712 гг. стал отходить от шаха, стремясь укрепить отношения с царским двором»⁵¹².

Именно под влиянием шамхала Адиль-Гирея, Ахмед-хан Кайтагский тоже, в какой-то степени, отошел от интииранской борьбы. В период же «Персидского похода» Петра I, он, вместе с кадием и майсумом Табасарана, владетелем Буйнака и другими, обратился с просьбой принять в подданство России⁵¹³. Но позже уцмий стал на путь борьбы за независимость. Правда, и колебался он слишком часто.

Хаджи Дауд Мюшкюрский занимал другую позицию. Вот что по этому поводу писал В.Г. Гаджиев: «В 1720 г. в связи с вторжением в Иран афганцев во главе с Мир-Махмудом, шах обратился за военной помощью к шамхалу тарковскому, уцмию кайтагскому и другим владетелям Дагестана. Учитывая создавшуюся обстановку, Хаджи-Дауд усилил антииранскую деятельность. Он рассылал в разные общества Дагестана письма с призывом подняться против Сефевидов, собирал отряды, уговаривал феодальных владетелей выступить против Ирана. Сурхай-хану Гази-Кумухскому, например, он говорил: «Ныне нам время себя людьми поставить и богатиться, нежели мы сей случай из рук упустим, то мы до­стойны, чтобы весь свет нас дураками признал, ибо сила в наших руках, шах от Мир-Махмута утеснен, и никто мешать не может»⁵¹⁴. Из обращения хаджи Дауда к Сурхаю видно, что один из руководителей антишахского движения, а именно мюшкюрский духовный глава, кроме как «себя людьми поставить и богатиться», никаких планов не имел.

Из имеющихся сведений вытекает, что мюшкюрский духовный руководитель других планов и иметь не мог, поскольку, без мощной поддержки союзников, опора у него была слишком слабой. По словам скрупулезного немца И.-Г. Гербера, когда хаджи Дауд направлялся к своему союзнику Сурхаю, у него всего-то было 100 человек⁵¹⁵.

Не имея собственных сил для исполнения задуманного, хаджи Дауд и обратился к гази-кумухскому правителю, который обеспечил ему сильную поддержку. Не дали результатов попытки мюшкюрского проповедника добиться поддержки со стороны России. Давая заверения в дружелюбии и верности, он попытался сблизиться с русскими властями через астраханского боярина Ивана Кикина, которого, по словам А.П. Волынского, император «пожаловал» ему⁵¹⁶. Так в письме от 22 апреля 1721 года мюшкюрский проповедник писал Кикину, что «пред сего нам от кизилбаш многие обиды были и покою нам от них не было, и от того мочи нашей не стало, для того что они зделали обиды чрез силу, и за то стали мы с теми казылбаши в неприятельстве и за свою кровь им отомстили и Дербень и Шемаху и Баку осадили и при тех городах деревни разорили и в некоторых числах будем брать и города будя милость божия над нами будет и сие дело ведает весь народ, а я ныне для дружелюбия пресветлейшему и державнейшему великому государю под руку итти – так и юрты свои отдать и ему, государю, верно служить готов, и битца строить город или иное что, и я буду со всеми своими людьми великому государю служить верностию, а ныне присланному от вас в оном судне мы сказали и по своей вере единым Богом и по Курану и по шерти и по муртазалеевой голове, чтоб приезжали к нам торговые люди, а мы и волоса их не тронем и сколько моей мочи будет сделаю добро, а я нынче чаю, что у нас будет все под моею рукою, и чтоб они, торговые люди, ни о чём не опасались. А я преж сего к вам писал письмо, чтоб донести великому государю, а отповеди нет и оное письмо вам объявили ль или нет, не ведаю»⁵¹⁷.

В другом письме на имя того же Кикина хаджи Дауд писал: «Ныне я хочу с вашею милостию дружелюбие иметь и соседство и доноси мои слова великому государю, чтоб по своему государеву указу велел своим торговым людем свинцу и железа прочнее, что нам надобно, провозить, а мы сторон­ним людем продавать не будем и всем закажем, а от нас буде понадобитца шолк и иное что, то окроме государевых людей продавать не будем и будем заказывать, а ныне у нас шолк поспеет в скорых числех»⁵¹⁸. С подобными письмами хаджи Дауд обращался к России и в последующее время. Однако «державнейшего» это, естественно, вовсе не удовлетворило. Тем более, что русские были в курсе того, что подобное же обращение хаджи Дауд и Сурхай отправили и турецкому султану. Вероятно, хаджи Дауд сам приписал рядом со своей подписью и имя Сурхая Гази-Кумухского, так как более достоверным кажется то, что совершенно справедливо заметил Комаров: «Во время движения русских войск и впоследствии, Чолак-Сурхай-хан не предпринимал противу них никаких враждебных действий, но и не изъявлял покорности»⁵¹⁹.

Посланцам хаджи Дауда Кикин никакого официального ответа не дал, но, вероятнее всего, доложил об этом своему шефу – астраханскому губернатору А.П. Волынскому, который дал знать, что русскому царю «не противно то, что он (хаджи Дауд. – Авт.) с персиянами воюет и чтоб он не мирился с ними»⁵²⁰. Императору же ловкий царедворец, относившийся к горцам с некоторым высокомерием и пренебрежением, сообщал: «Также, кажется мне, и Дауд-бек (лезгинский владелец) ни к чему не потребен: он ответствует мне, что, конечно, желает служить вашему величеству, однако же чтоб вы изволили прислать к нему свои войска и довольное чис­ло пушек, а он отберет городы у персиян, и которые ему удобны, то себе оставит (а именно Дербент и Ше­маху), а прочие уступает вашему величеству, кои по той стороне Куры реки до самой Испагани, чего в руках его никогда не будет, и тако хочет, чтоб вам был труд, а его польза»⁵²¹. А осенью того же, 1721, года астраханскому губернатору через кабардинских князей стало известно, что «Дауд-бек и Сурхай ребелизанты персидские (повстанцы. – Авт.) послали к турецкому султану через крымского хана, чтобы он их принял под свою протекцию и прислал бы свои войска для охранения Шемахи»⁵²².

Таким образом, хаджи Дауд мог рассчитывать только на поддержку народов Кавказа и их лидеров и прежде всего на гази-кумухского правителя, и успехов они достигли в совместной борьбе. Но расхождения между предводителями повстанцев хаджи Даудом Мюшкюрским с одной стороны, и Сурхаем I Гази-Кумухским и Ахмед-ханом Кайтагским – с другой, выявились уже на этом этапе антишахской борьбы.

Правда, следует обратить внимание на одно предложение из приведенного выше письма хаджи Дауда к астраханскому боярину Ивану Кикину. «Усмей, горской владетель, – говорится в нем, – писал письмо и хочет от себя посланника (к российским властям. – Авт.) послать и тому письму верить нельзя и он не достоин»⁵²³. Оно звучит не иначе, как стремление отодвинуть союзника на вторые роли. «В источниках хорошо прослеживается междоусобная борьба в Ширване, которая началась еще в 1722г, когда Гаджи Давуд вместе с Чобан шамхалом, с согласия кайтагского уцмия, решил подчинить себе Кубинское владение, – отмечает азербайджанский ученый Т.Т. Мустафазаде. – Однако Сурхай-хан, узнав об их намерении и решив опередить соперников, прибыл туда и стал сам собирать налоги с окрестных деревень»⁵²⁴.

Самым печальным последствием распада этого союза было то, что у хаджи Дауда начало проявляться отсутствие видения перспективы и четкого, ясного плана ее реализации и, как следствие, метание из стороны в сторону. В отличие от хаджи Дауда Сурхай, повторно присоединяясь к праведнику, думал о создании довольно большого самостоятельного государства. Иначе и не мог мыслить потомок гази-кумухских шамхалов. Он мечтал об объединении всех дагестанских владений и создании конфедеративного государства, подобного Гази-Кумухскому шамхальству лучших времен. Свое кредо он выразил кратко и ясно. А. Каяев говорит: «Я мусуль­манский наиб, дагестанские мусульмане должны мне подчиняться!» – провозгласил он (Сурхай) на весь Дагестан».⁵²⁵ При этом он не предполагал лишать остальных правителей каких-либо прав. Государство, созданием которого он занимался, должно было быть не автократией, а властью согласия. Он мечтал стать первым среди равных, как всегда бывало в Гази-Кумухском шамхальстве, потому и назывался правитель этого государства валием Дагестана. Хаджи Дауду им отводилась роль идеологического вождя конфедерации.

Но жизнь решила по-другому. Русские документы сообщают, что сразу же после шемахинских событий, осенью 1721 г., хаджи Давуд вместе с Сурхай-ханом Гази-Кумухским через крымского хана послали письмо турецкому султану с просьбой принять их под свою протекцию и прислать свои войска для охраны Ширвана⁵²⁶. Весной 1722 года хаджи Дауд отправил в Стамбул послов с предложением принять его в подданство турецкой империи. «Трудно сказать, был ли он тогда принят в подданство или же турецкое правительство, опасаясь осложнения отношений с Россией, воздержалось от этого, хотя и выразили большое удовлетворение этим посольством»⁵²⁷. Вместе с тем известно, что весной 1723 г. Сурхай обратился к шамхалу с требованием добиться вывода русских войск, предупреждая, что «буде сего не учинишь, все дагестанские народы соберутся от Зунды до самой Куре и против тебя, и против русских и много будет конфузий»⁵²⁸. Осуществить подобную угрозу гази-кумухский правитель не мог, так как с весны до осени 1723 г. в знак верности России владетели Аксая, Эндирея, Кайтага, Табасарана, кабардинский князь Арслан-бек Кайтукин дали своих аманатов. Возможно, что Сурхай, у которого, как нам представляется, сложились не очень добрые отношения с шамхалом, отправлял последнему какие-нибудь угрозы, а тот, сообщая о них русским, прибавлял, что, якобы, Сурхай угрожал и России. Мы говорим об этом уверенно, потому что, как мы уже видели, гази-кумухский правитель не собирался присоединяться к тем, кто планировал нападение на русских.

В самом конце 1722 г. хаджи Дауд окончательно склонился на сторону Порты⁵²⁹. И сразу же наметился раскол между бывшими союзниками. Допрошенный 25 мая Парчули Рамазанов заявил, что жители деревень Гуляган, Чачаклы, Седюли, Шухабы и гор. Арабут хотят отложиться от Даудбека и хотят быть вместе с Сурхаем и Майсумом, уцмием и шамхалом, а в Шемахе управляют двое: брат Даудбека Маматхан и Сурхаев человек Кочакай, но главную роль выполняет Кочакай, а слух о приходе турецкого войска пущен самим Даудбеком, чтоб его пропустили через реку Куру⁵³⁰. Это сообщение показывает, что раскол принимает определенные черты. Но, к сожалению, нам не удалось установить личность «Сурхаева человека Кочакая», является ли он известным нам Качаем или нет. – Авт.).

По утверждению И.-Г. Гербера, хаджи Давуд сам отправился в Стамбул добиваться турецкой протекции⁵³¹. И на этот раз турки приняли его предложение. Обращаясь к нему в льстивых выражениях…, «препочтенный высочайшего степени Ширванской и прочего Дагестанских провинций хан шейх Дауд, которого слава да пребудет с приращением», турецкий султан извещал его, что «ныне с высочайшими нашими визирями и с протчими начальствующими духовного и мирного чина почтеннейшим и благоискусными персонами советовано и решено, что Вам по единоверию нашего истинного закона принадлежит быть под высочайшею благохранимою протекциею у нашей высочайшей императорской Порты»⁵³².

Сообщая далее о том, что Порта «признала Вас (как Ширвана, так и прочих провинций и городов там лежащих…) да хана», султан сразу предупреждал «чего ради должны вы содержать те места в доброй диспозиции с охранением подданных при всяком случае и для чего введены вы от нашего императорского величества в такое высокое ханское достоинство яко крымский хан, ибо с какою честью трактуется при нашей высочайшей императорской Порте вышеупомянутый крымский хан, противу того и вы будете равномерно трактованы». Затем следует снова повеление: «токмо о всех тамошних происходящих делах должны вы доносить к нашей высочайшей императорской Порте справедливо, …а о протчем о всём повелено… говорить с вами пространно вышеупомянутому нашему посланному, который вам может дать благой совет к лучшему без сомнения»⁵³³. Таким образом, хаджи Дауд провозглашался правителем Дагестана и Ширвана «на правах крымского хана, ему давался титул ханский и власть над двумя областями – Дагестаном и Ширваном»⁵³⁴. Более того, правительство давало инструкцию своим наместникам «сказать ему, Шейх-Дауду, чтоб он списывался с Эрзерумским и протчими пашами в близости тех стран, потому что указом от Порты повелено тем пашам чинить ему (хаджи Дауду. – Авт.) при всяком случае по требованию его вспоможения во всём артиллериею, амуницией, а ежели нужда позовёт и войском»⁵³⁵, т.е. новому правителю предоставлялась возможность расширять свои пределы за счет отвоевания новых земель у Ирана. 27 октября 1723 г. Неплюев доносит, что Канычи баша Дервиш Ага прибыл в Шемаху, где «объявил публично султанский указ и диплом, в какой силе шейх Дауд провинция Ширван под владение от салтана назначена, чем он, шейх Дауд, явился доволен, но товарищи его другие два владельца – шамхалов сын и усмей явились тем недовольны, понеже шейх Дауд равный им и владеют де они Шемахой все трое вообще, и приходы денежные делят себе на 3 части… оные шемахинские владельцы остались в послушании», т.к. по приказу султана «велено отправить в Шемаху Кару Мустафу пашу с тысячью человек конницы дабы …. все ныне владельцы у Порты в послушании содержат»⁵³⁶ [Из письма к господину канцлеру резидента И. Неплюева из Царьграда от 27 октября 1723 года].

А что же Сурхай с его большими планами? Он остался недоволен подобным исходом дела. В то время, как хаджи Дауд грамотой халифа^* был утвержден ханом Дагестана и Ширвана, Сурхай, хотя и был турками принят «в защищение», однако «больше о нем не помышляли»⁵³⁷. Такое бесцеремонное отношение османов к своей персоне сильно задело Сурхай-хана и «возбудило ненависть к своему сотруднику (т.е. хаджи Дауду. – Авт.). Он не признавал его ханом, а туркам объявил, что, так как они «предпочли ему, прирожденному князю, простого мужика по происхождению, то он их защищать более не требует, и не примет ее помощь»⁵³⁸. Конечно, дело было не просто в предпочтении прирожденному князю простого мужика, а в том, что дело делали совместно, а посланца к султану хаджи Дауд отправил один. К тому же, не только Сурхай, но и другие правители-предводители восстания были убеждены в том, что хаджи Дауд, не имевший никакого опыта, не осилит такое сложное дело, как управления довольно большим владением. Да и в отношении ведения боевых действий он не был так силен, как тот же Сурхай или Ахмед-хан Кайтагский. «Война – не шутка и не игрушка, она требует от своих вождей глубоких знаний, которые являются результатом не только изучения военного дела, но и наличия тех способностей, которые даруются природой и только развиваются работой», – писал в своих воспоминаниях один из самых выдающихся русских военачальников генерал А.А. Брусилов. Кое-кто даже посмеивался над создавшейся ситуацией. «Каждый должен делать то, что может и к чему призван. Я создан, чтобы править, объединять все силы, устанавливать и поддерживать порядок, решать оперативно вопросы, возникающие неожиданно, передвигать воинов на самые важные участки. Дело Дауда – призывать, проповедовать. Если человек, хотя и наделенный разумом, возомнит, будто он способен делать то, что судьба ему случайно предоставила, он идет против промысла (хIикмат) Аллаха, а значит против его воли, а, следовательно, будет наказан Всевышним», – так или примерно так рассуждал про себя Сурхай.

В этот момент он решил, что ему необходима поддержка сильной державы, и предпринял ответные шаги. 19 сентября 1723 г., было получено письмо от наиба, где сообщалось, что «ныне в народе по приходящему слуху гласят, что пятьсот человек турков в город Шемаху вошли, и тамошнее беглербегство отдали в правление Дауду с драгоценным халатом»⁵³⁹. В тот же день в Коллегию было доставлено письмо Сурхая к дербентскому наибу, в котором доверял Сурхай, что «дружба и пароль, которой я вам дал, и ныне оное содерживаетца и кто вам недруг тот и мне недруг, а кто ваш друг тот и мне также друг и потому Аснане, Ичилле, Кюре, и Кабре, и Курат, и протчие да кумыцкая земля вся под моим владением, и ежели нужда или дело какое случитца, то изволите во оные вход иметь, и ежели и от нас какая нужды или дело случитца, в чем я порукою, а Шамхал и Усмей и Хаджи Дауд от вас лица отвратили, и в Шемаху поехали, дабы что могли то б делали, также и с персианами живут не в дружбе»⁵⁴⁰.

Взятие Шемахи составляет важную дату в жизни Сурхая не только в политическом и военном отношении, но и в смысле завершения формирования его личности как политического и государственного деятеля со взглядами на будущее Дагестана. Именно с этого момента у него возникает идея создания единого федерального государства на территории Дагестана и Северного Азербайджана, включающее в себя Джаро-Белокан, Ширван, Дербентское и Кубинское ханства. Это была идея восстановления Гази-Кумухского шамхальства, но только в более расширенных масштабах.

Естественно, Сурхай не просто возмущался, а активно выступал и против хаджи Дауда, и против османов. Недовольны были и народы Кавказа, не желавшие только лишь смены одного захватчика другим, т.е. прихода турок вместо персов. Вряд ли они предпочитали жить и под властью России, так как инстинктивно догадывались о политике Петра, считавшего лучшим средством для закрепления занятых провинций за Россией – «усиление в них христианского народонаселения и уменьшение магометанского»⁵⁴¹. Их возмущением пользовался Сурхай. В письме к дербентскому наибу Сурхай сообщал, что «он выступил против Даудбека к реке Самур, но Дауд поспешно отступил; дядю своего Кочакая послать разорять его деревни, а сам последовал за Даудом и в заключение просил помочь ему, чтобы шамхал приехал к нему»⁵⁴². Здесь мы снова встречаем имя Кочакая, которого русский документ называет дядей Сурхая.

Вскоре турки поняли, что они поторопились с назначением хаджи Дауда ханом дагестанским и ширванским, так как авторитет Сурхая был значительно выше. «Еще в феврале 1724 г. он (турецкий султан Ахмед III) направил Сурхаю «Жалованную грамоту» с заверением, что если тот примет подданство Порты, то наградит его «высшей степени достоинством, чтобы в тех странах возымели вы пристойное владение»⁵⁴³. Высшие чины Османской империи признались послу Российской империи И.И. Неплюеву, что хотя Стамбул и сделал ставку на хаджи Дауда, но «все дагестанские князья признали Сурхай-бея за своего главу и будто Сурхай немалое число дагестанских войск под своею командою имеет и «с теми своими войсками во всём Ариф-паше, который ныне в Грузии послушание имеет», о чем посол доносил в Санкт-Петербург⁵⁴⁴. Русскому резиденту удалось также достать, как говорится в делах, «сей экземпляр чрез друзей секретно грамоту султана от 12 февраля 1724 года, данную Сурхай-хану, в которой говорится: «Сею нашею высочайшею султанскою жалованною грамотою объявляется, что как «нашему салтанскому величеству донесено, и обо всём пространно ведомость учинилося, и что потчасти военных действий в Персии, и особливо в завоевании некоторых мест от провинции азербайджанской в прошедших времени о вас препочтеннейшего бея Сурхая [который всегда да пребудет славно], показаны ревностию вашею немалые заслуги, и по силе вышеупомянутого требовано у нашего Салтанского величества склонности к показанию к вам, Сурхаю бею, высокомонаршеской нашей милостивой протекцией, яко к достоинству верному искусному в делах, и посему наше султанское величество за благо рассудили пожаловать тебя, Сурхай-бея, по состоянию высшей степени таким достоинством, чтобы в тех странах возымели вы пристойное владение, о чём высочайшим нашим султанским указом… определено было вам пристойное владение по желанию вашему, но токмо то владение, которое вам определено, будет долженствуется быть от всяких непристойных замешаний и содержано во всяком добром порядке»⁵⁴⁵.

Для исправления оплошности были «посланы жалованные грамоты князьям: Али-Султану, да Большому Уцмию, и меньшему Уцмию^*, да таковых же пять жалованных грамот послано для раздачи Дагестанским же князьям, которых имена неизвестны, оставлены на имена их в тех грамотах места. Достал резидент сей экземпляр через друзей секретно»⁵⁴⁶. В связи с тем, что Али-Султан Цахурский стал беглербеком Шекинским и «получил титул паши»⁵⁴⁷ он перенес резиденцию султанов цахурских из Цахура в город Шеки.

Зимой 1725 г. Сурхай учинил нападение на Мюшкюр⁵⁴⁸. «Возымев смертельную ненависть» к хаджи Дауду, «действовал против него... неприятельски, и всячески досаждал туркам». Когда же османы, завладев Грузией, хотели было построить крепость, «чтобы знатнейший проход лезгинцев,... называемый Топкарчан, и джарцев привести в послушание, но джары по побуждению Сурхая собрались тайно, напали... на турков и побили из них более 500 человек. Остальных рассеяли и начатую крепость до основания разорили»⁵⁴⁹. Хаджи Дауд метался по всему Ширвану, пытаясьг0000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000 навести порядок во вверенных ему местностях. Но не успевал. Приняв его в свою протекцию, Порта рассчитывала на его помощь в оккупации иранских территорий, а оказалось, что взяла на себя нелегкую дополнительную обузу по поддержанию порядка в Ширване. И, вместо того, чтобы получить помощь от вновь назначенного правителя в отвоевании новых провинций у Ирана, турецкое правительство вынуждено было отправлять войска в Ширван для того, чтобы удержать за хаджи Даудом этот пост. 9 февраля 1725 г. Иван Неплюев доносил, что сераскир Ахмет-Паша может быть отправлен с войском от 15 до 20 тысяч препроводить до Шемахи, для того, что де без великого конвою войск туды ехать небезопасно, к тому де нужда требует оных войск для установления в Шемахе шейх Дауда, потому что де от тамошних владельцев Сурхая, Усмея, Али-Бега, протчих есть противности, а полномочному де комиссаром определен Паша Дервиш Мегмет-Ага (тот, который сперва шейху Дауду диплом отвозил)⁵⁵⁰.

Бок о бок с джарцами воевали воины Сурхая. Уже тогда было заложен прочный фундамент для верной боевой дружбы между джарцами и гази-кумухцами, что занимает сто лет, пока Гази-Кумухское ханство не было географически отделено от своих союзников.

После захвата Тебриза (июль 1725 г.) и Гянджи (август 1725 г.), султан вновь попытался склонить на свою сторону правителей Гази-Кумуха и Кайтага, но те потребовали уступить им «во владение Генжи (имеется в виду Гянджа. – Авт.) и своего содержания на таких кондициях, как они были в Персидском владении»⁵⁵¹. В 1725 году «серьезный урон нанесли горцы османам и в сражении при Джинихи»⁵⁵². Волнение охватило весь Ширван. И турки вынуждены были снять войска со стратегически важных участков и отправить в Ширван. Рейс-эфенди^* оправдывался, что «лезги (лезгины, т.е. дагестанцы. – Авт.) в великом возмущении и шейх-Дауда не слушают, чего де ради велено Сары Мустафе-Паше с войском по взятии Генжи итти в Шемаху и оных успокоить»⁵⁵³. Однако решить силой проблему не удалось, пришлось прибегнуть к дипломатии.

Учитывая, что Сурхая не удается подчинить силой, турецкое правительство решило "склонить его голову на сторону ласкою", отправляло ему щедрые подарки, посылало многообещающие письма⁵⁵⁴. Настойчивость Сурхая была вознаграждена. «Кабала ему отдана была, и он, Сурхай, в оном укрепился так же и Агдам, противно повелениям турецким, но власть взял и к тому требовал, чтоб ему Шемахою владеть добром повелено было бы»⁵⁵⁵. Ширван бурлил. Обстоятельство требовало, чтобы хаджи Дауд предпринял решительные меры. Этого же требовали османские власти. Но он не находил выхода. В создавшейся ситуации хаджи Дауд полностью потерял ориентацию. То он генерала Румянцева, который прибыл в Ширван в качестве комиссара России для разграничения, хотел встретить с дарами, на что ему турецкий паша «никакой коммуникации с посланником чинить не велел»⁵⁵⁶, но потом, когда тот все-таки дал разрешение, заподозрил, что этим паша хочет скомпрометировать его; то отправил к иранскому шаху Тахмасибу II (т.е. Тахмаспу. – Авт.) послание, в котором выражал готовность служить ему, на что, в ответном фирмане, Тахмасиб указал, что после изгнания своих врагов из Шабранской и Мушкюрской провинций он отдаст их «навечно» Гаджи Давуду⁵⁵⁷. Раньше, когда он действовал в союзе с Сурхаем и Ахмед-ханом, все было совсем по-другому. Блестящему оратору, талантливому проповеднику, горячему борцу за освобождение угнетенных масс не хватало организаторских способностей, полководческого дара. А тут еще Сурхай всячески вредил его делу. Каждый из них обвинял другого в предательстве. Распался союз, и все начало валиться из рук хаджи Дауда.

В то время, как мюшкюрский проповедник в растерянности метался то в одну, то в другую стороны, гази-кумухский владетель действовал гибко, тонко. «Сурхай, умело используя обстановку, выжидал»⁵⁵⁸. Видя в нем сильную, стойкую политическую фигуру, имеющую всенародную поддержку среди населения и авторитет среди других дагестанских правителей, великие державы стремились привлечь его на свою сторону. «Трудились как русские, так и турки, чтобы его каждый в свою сторону привесть»⁵⁵⁹, – свидетельствует И.-Г. Гербер. Не перестававший же активно тревожить Хаджи-Дауда Сурхай, действуя в сложившейся ситуации как тонкий политик, умело пользующийся реалиями, выжидал, какая из сторон предложит ему наиболее выгодные условия, просчитывая, какая из них окажется более перспективной.

«Русские генералы придавали большое значение Мушкюру, т. к. там было много леса, а мушкюрским хлебом снабжались Шемаха, Казикумык, Кайтаг и Дербенд. Стремясь не вызывать недовольства и предотвратить сопротивление местных жителей, русские власти старались при захвате прикаспийских провинций по возможности ограничить использование военных методов и добиться присоединения их дипломатическим путем, используя создавшуюся здесь сложную и напряженную обстановку», – пишет Мустафазаде⁵⁶⁰.

Видя трагедию своей родины, хаджи Дауд сильно переживал. Земля уходила из-под его ног. Авторитет его таял. Воины уходили от него. Он мечтал освободить родной Мюшкюр от шахской власти. Оказывается, пока сражался против своих врагов за переделами своей родины, его союзники, его сюзерен – Османская империя – уступила его родину своим соперникам. Ему стало известно, «что Низовая и Мушкюрский магал, а также часть Кубы, несомненно, останутся в русской зоне и, хотя разграничение ещё не закончено, но русские отряды могут остаться там на зимовку с условием, что по большой дороге, проходившей через шабранские и кубинские махалы и называемой «элчи йоли» (посольская дорога), русские солдаты выше в горы не пройдут⁵⁶¹. Хаджи Дауд даже дал паше взятку в 12 тысяч туманов, чтобы по разграничению его малая родина осталась с ним⁵⁶². Ничего не помогло. Тоска по родным местам заедала хаджи Дауда. Его обращения к Стамбулу были напрасны, его попытки освободить родину – тщетны. Мечтая воссоединить огромные завоевания с крохотной родиной, остававшейся по разграничению за Россией, правитель Ширвана и Дагестана обратился к российским властям с просьбой принять его в подданство. Однако северная великая держава не собиралась приближать его не только потому, что свято соблюдала советы А.П. Волынского, но и не забыла, что еще совсем недавно, в истекшем году, А.И. Румянцев^* докладывал императрице о тех препятствиях, которые хаджи Дауд и его «свойственники» чинили комиссии по разграничению владений России и Порты⁵⁶³. Российские власти в отношении Османской империи вели себя осторожно и не собирались нарушать условия с таким трудом России ь 0000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000добытого Константинопольского договора ради деятеля, к которому сразу же отнеслись отрицательно, и отклонили просьбу хаджи Дауда. «Пятилетнее пребывание Дауд-бека в подданстве у Порты не принесло ему ничего, кроме политического банкротства»⁵⁶⁴, – пишет Н.-П.А. Сотавов.

Ко всему прочему, он потерял авторитет у народных масс. Однако надо отметить, что он выступал против бесчинств, творимых турецким пашой в Ширване. «Здешним жителям ныне, всемогущая государыня, – писал Румянцев в сентябре 1726 года Екатерине I, – турки зело огорчились понеже многие на Шемаху паша подати наложил для пропитания войск, которые с ним пришли, а имянно двенадцати тысяч рублев денег, да сорок пять тысяч четвертей ячменю, сверх того и янычар в Шемахе по квартирам поставили, за что между Дауд беком и пашею великое несогласие чинилось, как изволите усмотреть и с приложенной при сём ведомости, какову я получил от племянника Дауд Бека»⁵⁶⁵. «Надо отметить, что Гаджи Давуд в период борьбы против сефевидов щедро раздавал народу обещания, однако после прихода к власти ничего существенного для улучшения его положения сделать не смог. Поэтому он потерял политическую и социальную опору в Ширване и был вынужден искать помощи извне», – говорит о создавшейся ситуации Т.Т. Мустафазаде⁵⁶⁶.

Дверца мышеловки оказалась захлопнутой. Османы решились на смену правления в Шемахе. Турки обратились к Сурхаю. «Владелец Сурхай в великой ссоре находится с Даудбеком, и хотя многожды паша к нему писал, чтоб он к нему приехал, – отмечал генерал Румянцев, – но самой отъезд мой из Шемахи ещё он не бывал у него и ниже письменно ему ответствовал»⁵⁶⁷. В конце 1727 года султанская Турция выступила с конкретным предложением принять шемахинский трон с чином двухбундужного паши, жалованьем 3 тысячи рублей в год и доходами с провинций. «Одновременно ему было вверено управление Кабалой. Но Сурхай, не довольствуясь этим, занял еще и Агдаш и только после этого присягнул на верность Османской империи»⁵⁶⁸. С этого времени положено начало не только многократному увеличению территории владения Сурхая, но и новому государственному строю Гази-Кумуха, так как это владение стало ханством. В начале 1728 года турецкое правительство приказало арестовать Дауд-бека, пребывавшего «с визитом вежливости» в Гяндже, затем он переведен в Эрзурум, а оттуда на остров Родос, где и умер⁵⁶⁹. «Политическая верховная власть в Дагестане и Ширване с тех пор безраздельно перешла к Сурхаю»⁵⁷⁰, – отмечает Н.-П.А. Сотавов. Как отмечает Локкарт, вначале турки делали ставку на первого – Хаджи Давуда.), но в последующем, видя усиление мощи и влияния Сурхая, они отдали предпочтение ему, назначив Сурхая в мае 1728 г. правителем Шамахи⁵⁷¹.

Подводя итог этим событиям, И.-Г. Гербер заключает: «Когда в 1722 году, по приближении российского войска к Ширвани, Хаджи Дауд и Зурхай под турецкую защиту поддались и для того Хаджи Дауд сам в Царь Град (т.е. Стамбул или Константинополь. – Авт.) поехал, чтоб там пользу их обеих сыскать, то он больше о себе одном старался, а Зурхая оставил, что и турки ево, Хаджи Дауда, ханом шамаханским конфирмовали (т.е. утвердили) и укрепили, а Зурхая мало почли, чего ради Зурхай на Хаджи Дауда великое сердце возымел, ево ханом не признал, но и не почел и туркам поддаться не хотел и объявил им, что понеже оные Даудбека, которой родом мужик простой, великим человеком сделали, а его как роднаго князя и владельца оставили и так обидели, он Порту поддаться не мог, пока он реванжу над Хаджи Даудом не получит, ибо он через ево обманство так уничтожен, и для того себя принужденным видел показаться, что он человек, а на сем свету еще жив, че­го ради он и Хаджи Дауду не токмо великий явныя обиды по­казал, но и туркам через джаров и других лезгинов учинил, что оные себя принуждены видели ево, Зурхая, к себе великим ласканием привлекать и привесть. А как сие в 1727 году учинилося в Кобала ему отдана была и он, Зурхай, в оном укрепился, так­же и Агдаш противно повелением турецким во власть взял и к тому требовал, чтоб ему Шемахою владеть добром повелено было бы, то турки ево всего раздразнить не хотели, но и не смели, смотря что он силен и мочен, также им больше через ево, неже­ли через Хаджи Дауда, приключаться могло, то взяли оные Хад­жи Дауда под стражу и увезли ево из Шемахи, а Зурхая сдела­ла ханом шамахинским, в так Зурхай реванжу полную над Хад­жи Даудом получил»⁵⁷².