О ламаркистских объяснениях наследования приобретенных признаков

На чем основана вера самих ламаркистов в наследование приобретенных признаков, или, в эволюционном смысле, вера в то, что целесообразность строения живого происходит от целесообразных изменений отдельных организмов в ответ на действие измененной среды? Нам кажется, эта вера покоится на небезупречном логическом выводе из очевидных и для сторонников и для противников этой веры фактов: 1) признаки организмов имеют приспособительный характер; 2) потомки наследуют признаки предков; 3) организмы способны приспособительно изменяться в течение своей жизни. Вывод: признаки, приобретенные организмом в течение жизни, наследуются. Однако, это всего лишь предположение, которое нуждается в доказательстве, как экспериментальном, так и теоретическом. Как мы видели, ни одно из экспериментальных доказательств не могло считаться безупречным. Но даже если бы таковое было, без рационального объяснения оно не могло бы не вызвать подозрения в том, что это лишь кажущаяся безупречность. Какие же объяснения предлагали ламаркисты? Как по их мнению можно объяснить способность организмов приспособительно изменяться под действием среды и передавать эти изменения потомству?

Мы видели, что попытка Дарвина обосновать свой “ламаркизм”, ответить на эти вопросы своей гипотезой пангенезиса оказалась неубедительной. Она в какой-то мере объясняла наследование приобретенного, но не объясняла самого приобретения, а главное, его качества. Как организм приобретает приспособительный признак и как геммулы в результате этого приобретают свойства, обеспечивающие проявление этого приспособительного признака у потомков? Ответа не было.

Если Дарвин, признавая прямое приспособление организмов, считал его второстепенным фактором эволюции, то Г.Спенсер исповедовал и дарвинизм и ламаркизм на равных. Согласно Спенсеру, организм изменяется приспособительно потому, что всякое изменение есть процесс уравновешивания объекта со средой, а приспособление – одна из форм такого уравновешивания. То есть способность организмов приспособительно изменяться он объяснял способностью (постулируемой) к тому же самому более широкого класса объектов, в которой организм входит как составная часть. Что касается наследования приобретенного в результате прямого уравновешивания организма со средой (косвенное – через дарвиновский отбор), то его он принимал как “необходимое допущение”: “Если организм А, вследствие какой-либо особенной привычки или особого условия жизни, изменился и принял форму А' и при этом должно произойти изменения во всех его отправлениях, то потомство А' никак не может быть тем же, чем было, если бы организм остался А” (Г. Спенсер, 1870, стр. 186). То, что требует объяснения, фактически постулируется, или на том же уровне (наследование) или для более широкой категории объектов (приобретение).

Согласно Нэгели, качество изменений организмов определяется внутренним “принципом усовершенствования” (С.Nageli, 1884, стр. 12). То есть, организм может приспособительно и наследственно изменяться (адаптационную наследственную изменчивость Нэгели считал не имеющей какого-либо значения для эволюции) вследствие того, что имеет способность это делать.

Телеологические концепции эволюции предполагали, что направление наследственной изменчивости организмов определяется “устремление к известной цели” (К. Baer, 1876, стр. 222), или “законом развития под влиянием внутренних причин”, подобным законам тяготения или образования кристаллов (А. Kollicker, 1872), или “незыблемым Организатором” (А. Gaudry, 1896, стр. 211).

Таким образом, объяснения наследственной приспособительной изменчивости организмов, этой основы ламаркизма, или не являлись таковыми, или оказывались тавтологией, или представляли собой разновидность витализма. Это позволило Детто на основании анализа ламаркистских концепций заключить, что “ни один из ламаркистов не дал никакой методологически как-либо проработанной теории прямого приспособления. Если бы такая попытка была бы сделана, она неминуемо привела бы к признанию виталистических основ этого процесса” (С. Detto, 1904, стр. 39).

Теми же пороками страдают и современные попытки теоретического обоснования ламаркизма. Так, Бляхер (Л.Я. Бляхер, 1971, стр. 167) приводит в качестве примера теорию химического ламаркизма Вентребера, “которая исходит из представления, что реакция наследственного приспособления имеет следующий биохимический механизм: возникает приспособительный признак, т.е. изменение строения и функции органа, действующий как антиген, на который организм отвечает выработкой приспособительного антитела; последнее, присоединяясь к нуклеопротеиду, дает начало новому гену” (Р. Wintrebert, 1962, стр. 4-5).

Очевидно, что если существование антигена и антитела можно принять с натяжкой, как образное выражение изменения всего комплекса внутриорганизменных условий (в прямом смысле антитело как корпускула ничем выгодно не отличается от дарвиновской геммулы), то изменение или возникновение гена в результате присоединения антитела к нуклеопротеиду, будучи само по себе сугубо гипотетичным, никак не содержит объяснения самого главного – специфики, качества возникшего гена или его изменения, обусловливающего появления приспособительного признака. Добавление еще одного промежуточного звена на пути от внешних условий к гену не облегчает дело. Вместо вопроса: как изменение условий вызывают специфическое изменение гена, возникает другой вопрос: как антитело вызывает специфическое изменение гена, то есть изменяет ген таким образом, что это изменение обусловливает появление у организма приспособительного признака? На второй вопрос, как и на первый, ответа не дается.

Однако, несмотря на отсутствие и положительного решающего эксперимента, и убедительной теории, ламаркизм продолжал и продолжает существовать, квалифицируемый его противниками как укоренившийся предрассудок.