Глава 4. Газета «Русская мысль» и третья русская эмиграция

Старейшая русская газета в Европе - «Русская мысль», издающаяся в Париже с 1947 года, была теснейшим образом связана с жизнью русской эмиграции всех трёх «волн» и представляет собой настоящую сокровищницу русской культуры.

До 1978 года еженедельник редактировала Зинаида Шаховская – очень влиятельный и авторитетный представитель первой волны русской эмиграции, журналист и литератор, автор книг «Отражения» и «В поисках Набокова». При ней газета уже начала самым подробным образом отражать события из жизни новой эмиграции: судьбу А.Солженицына и рождение книги века - «Архипелаг ГУЛАГ»; создание в 1974 году В.Максимовым журнала «Континент»; лишение Г.Вишневской и М.Ростроповича советского гражданства и т.п. Начиная с №3219 (31.08.1978), Зинаида Шаховская стала так называемым почётным директором газеты «Русская мысль», а главным редактором издания (с №3283) была утверждена Ирина Иловайская-Альберти – человек, близкий Александру Солженицыну и его семье. С этого времени «Русская мысль» стала уделять всё больше внимания общественно-политическим и культурным вопросам, связанным с положением инакомыслящих в СССР, с развитием в советской России неподцензурной культуры (самиздата и тамиздата), а также с жизнью заметно набирающей вес «третьей волны» русской эмиграции. Поскольку первая волна воспринимала вновь прибывших как чуждых по культуре, советских по происхождению и жизненному опыту, а вторая (послевоенная) видела в них прямых конкурентов (готовых советологов и преподавателей западных университетов), то «Русской мысли» пришлось напрямую заняться налаживанием диалога и взаимопонимания между тремя разными поколениями русской эмиграции. И мы видим постоянные усилия, предпринимаемые газетой в этом направлении. «Русская Мысль» в 1970-80-е годы - с одной стороны, в каждом номере рассказывает о высших достижениях культуры первой русской эмиграции, помещает статьи и интервью, связанные с творчеством И.Бунина, В.Ходасевича, Г.Иванова, М.Цветаевой, русских религиозных философов и великих русских музыкантов; с другой - знакомит читателя с главами из новых романов В.Максимова «Ковчег для незваных» и «Заглянуть в бездну», на протяжении четырех месяцев (с марта до начала июля 1976 года) публикует дискуссионные материалы о «Прогулках с Пушкиным» А.Терца-Синявского, высоко оценивает его книги «Голос из хора» и «В тени Гоголя». В газете появляются развёрнутые интервью с И. Бродским, А.Гладилиным, А.Зиновьевым, В.Аксёновым, Ю.Кублановским, А.Глезером, В.Войновичем, Г.Владимовым (то есть с каждым значительным художником, писателем, поэтом и режиссером, оказавшимся в эти годы в вынужденной или добровольной эмиграции).

Бесспорно, «Русскую мысль» волнует и судьба нонконформистской культуры в СССР. Во время гастролей театра на Таганке в зарубежных странах, а также в период идеологической войны, развязанной советскими властями против Юрия Любимова, газета не раз рассказывает об истории и судьбе этого уникального творческого коллектива, помещает интервью с Юрием Любимовым, где речь идёт в первую очередь об искусстве театра, о режиссуре, а вовсе не о политике. Такое же пристальное внимание уделяется и судьбе Андрея Тарковского. Сначала еженедельник на протяжении десятилетия поэтапно рассказывает о фильмах А.Тарковского «Зеркало», «Солярис», «Сталкер», публикует беседы с режиссёром об особенностях его работы, о философской проблематике созданных им шедевров, а несколько лет спустя подробно знакомит читателя с обстоятельствами эмиграции Андрея Тарковского, пишет о его неизлечимой болезни и преждевременной смерти.

«Русская мысль» в середине 1970-х и в 1980-е годы постоянно следит за судьбой Андрея Дмитриевича Сахарова. В период ссылки опального академика в Горький газета практически в каждом номере рассказывает об исключительно тяжелом положении, в котором оказались Андрей Сахаров и Елена Боннэр, а позднее и о полной изоляции ссыльных от окружающих, об отсутствии какой-либо информации о состоянии их здоровья. Прорыв немоты в этом вопросе произойдёт только с приходом к власти в СССР М.Горбачёва и завершением горьковской ссылки А.Сахарова. «Русская мысль» начнёт подробно освещать общественную деятельность Андрея Дмитриевича в годы перестройки, его первые приезды на Запад – и, в частности, в Париж.

Неслучайно эта газета была запрещена в СССР и расценивалась как крайне антисоветская. Гонения на свободу слова, аресты диссидентов, цензурные ограничения, связанные с освещением судеб русской культуры в эмиграции, - обо всём этом писала «Русская мысль», что делало ее враждебной в глазах советских вождей. Так же, как и в журнале «Континент», постоянной темой газеты в 1970-80-е годы было правозащитное движение в СССР, борьба за освобождение из политических тюрем В.Буковского и А.Гинзбурга, Н.Горбаневской и Э.Кузнецова, П.Григоренко и А.Марченко, Л.Богораз и З.Крахмальниковой.

Внутри эмигрантской среды вокруг «Русской мысли» также возникали нешуточные конфликты. Например, в начале 1980-х постоянные читатели газеты - представители первых двух волн эмиграции - почувствовали себя ущемленными в правах. На страницах издания состоялась весьма бурная дискуссия по вопросу о самосознании русской диаспоры. 5 августа 1982 года Ирина Иловайская в колонке редактора «По поводу истинных «русских» и новых «советских» с изумлением цитировала письма читателей «Русской мысли», полные упреков. «Вы пишете почти исключительно о проблемах советской жизни и нынешней эмиграции, а это – лжепроблемы, так как об ужасах советской жизни и о трудностях эмиграции давно все известно»; «у вас пишут только советские, у вас в редакции – одни советские»: такие и им подобные претензии предъявляли читатели редактору еженедельника. Рассуждая о «демаркационной линии», часто и произвольно устанавливаемой представителями старой эмиграции, И.Иловайская подчеркивала: «Если любовь наша к России – не ностальгия по навсегда ушедшему прошлому и бесплодная мечта о его возрождении, а живое и активное явление, то нам необходимо принять тот факт, что в историю нашей родины входит и советский период. <...> Неужели же в различии судеб и обстоятельств жизни может быть заложено непреодолимое деление – на «советских» и «русских» - между людьми, которые по духовному и умственному складу, по чаяниям, интересам и привязанностям – русские или русскими хотят быть?»¹

Казалось бы, атака недовольных со стороны «белой» и послевоенной эмиграции была успешно отбита, и работа по преодолению вражды между разными поколениями русской диаспоры продолжилась. Однако следующий удар последовал со стороны совершенно неожиданной – из среды той самой третьей эмиграции, которую газета так опекала. Андрей Синявский, Кронид Любарский (редактор журнала «Страна и мир», издававшегося в Мюнхене) и Ефим Эткинд выступили с письмом (расцененным многими как донос) против «Русской мысли», которое В.Максимов тут же опубликовал для общего сведения в № 32 журнала «Континент». Вскоре в поддержку «Р.М.» и Ирины Иловайской как редактора счёл нужным выступить редактор «Нового Русского Слова» - старейшей газеты русской эмиграции, издававшейся в Нью-Йорке. С гневом и нравственной брезгливостью Андрей Седых писал: «Можно критиковать направление газеты, можно осуждать ее содержание, но ведь это не критика, а донос, и донос весьма заинтересованный.

Эти люди и понятия не имеют, что значит издавать газету в эмиграции, при наличии скудных средств, без профессиональных журналистов, со случайными сотрудниками, которые пишут о том, что их интересует, а не читателя. И какого это требует труда, и какой жертвенности!

Люди, не выпустившие ни одной газеты, стремятся убить «Русскую мысль» и оставить русскую эмиграцию в Европе без ее последнего печатного органа.

Хочу заверить Вас в моей солидарности с Вами и газетой, которую я читаю уже долгие годы и которой я искренне желаю всяческого благополучия»².

В чём же обвиняли «Русскую мысль» А.Синявский, К.Любарский и Е.Эткинд? Прежде всего – в монархической направленности и «великодержавном шовинизме», в том, что рассказам о прежней, дореволюционной России отводится слишком много газетной площади. Во-вторых, в том, что светская по замыслу газета якобы превратилась в «Епархиальные ведомости», уделяя пристальное внимание жизни русской церкви не только в эмиграции, но и в СССР; в деятельности главного редактора – Ирины Иловайской – прослеживаются при этом авторитарные тенденции. И, наконец, газета русской эмиграции воспринимается читателем как сугубо провинциальная и непрофессиональная.

В том же номере «Русской мысли» от 7 октября 1982 года было помещено открытое письмо представителей «третьей волны» эмиграции (большой группы писателей, правозащитников, деятелей культуры) с протестом против выступления А.Синявского, К.Любарского и Е.Эткинда. Расценив нападки на газету как «обыкновенный донос» и хорошо срежиссированную кампанию по дискредитации издания, В.Максимов, В.Некрасов, В.Буковский, Н.Горбаневская, Э.Неизвестный и другие (всего 22 человека) в своём ответе подчеркивали: «Скорее наоборот, газета, в особенности в последние годы сделалась подлинно представительной трибуной разных направлений общественной мысли современной России и ее эмиграции, и не только их одних. <...> К сожалению, некоторые представители нашей эмиграции наивно (а, может быть, и с лукавым умыслом) полагают, что понятия «демократия», «плюрализм», «многопартийность» являются их монопольной привилегией и только одни они определяют, кто и как должен этими понятиями пользоваться»³.

Сотрудник «Голоса Америки» Людмила Фостер, сокрушаясь по поводу того, что А.Синявский в последние годы пишет мало художественных текстов, весьма прямолинейно называла и тайные пружины поведения трех корреспондентов, обличавших «Русскую мысль». «Что касается возможной

мотивировки авторов «Послания»… , - размышляла Л.Фостер, - если оно мыслилось ими как заявка на фонды для открытия еще одной русской газеты, то авторам так и следует сказать: мы, мол, хотим выпускать газету с таким-то профилем, и с такими и такими установками, а не порочить «Русскую мысль». «Распри между нами – на руку только Кремлю»,⁴ - подытоживала она.

Спустя годы, уже в начале 1990-х годов, на страницах газеты еще раз вспыхнет острая дискуссия, связанная с именами Е.Эткинда и А.Синявского, с их ролью в расколе третьей волны эмиграции на непримиримые лагеря. Назовем здесь статью И.Иловайской «Нравственные сумерки. Герои этого времени», направленную против Синявского-Терца (№3965 от 5.02.1993, с.16); а также статью Зинаиды Шаховской (№3973 от 2-8.04.1993, с.17), также резко враждебную по отношению к автору «Прогулок с Пушкиным».

В конфликте, возникшем в среде третьей эмиграции вокруг фигуры А.Солженицына (точнее – в связи с отношением писателя к Западу), «Русская мысль» и «Синтаксис», а также «Синтаксис» - и «Континент» оказались по разные стороны баррикад уже в середине 1970-х годов. Группа литераторов, близких супругам Синявским и их журналу «Синтаксис», позиционировала себя как подлинно либеральная интеллигенция в противовес «диктатору» В.Максимову, авторитарному «Континенту» и «Вермонтскому ЦК» во главе с А.Солженицыным.

Если в 1970-е годы «Русская мысль» стремилась по возможности сохранять нейтралитет в такого рода баталиях, то в 1980-е, с приходом И.Иловайской, в газете ощутимо усилилось влияние крыла А.Солженицын -В.Максимов. Тем более, что несколько сотрудников «Континента» одновременно являлись и сотрудниками «Русской мысли» (например, Н.Горбаневская, В.Бетаки, К.Сапгир). Майя Муравник, Александр Гинзбург, Юрий Кублановский, сотрудничая с «Русской мыслью», также были близки «Континенту» и А.Солженицыну. А.Гинзбург на протяжении многих лет входил в редколлегию издания. «Русская мысль», таким образом, оказалась включена в систему периодики третьей русской эмиграции, особенно с середины 1970-х годов. На страницах газеты регулярно появлялись подробные аналитические обзоры, посвященные очередным номерам «Континента», «Синтаксиса», а также журналов «Время и мы» и «22» (выходивших в Израиле). Чуть позже к этому набору добавились издания А.Глезера – альманах «Третья волна», журнал «Стрелец». Многообразие русской эмигрантской журналистики, похоже, вызывало у сотрудников «Русской мысли» искреннее воодушевление. Такого же регулярного, обстоятельного обзора удостаивались и новые номера старейших изданий эмиграции, существующих с начала 1940-х годов: «Нового Журнала» (США), журналов «Вестник РХД», «Грани» и «Посев». «Русская мысль» постоянно помещала рекламу новых книг, появившихся в эмигрантских издательствах. Газета не раз писала о подвижнической деятельности Карла Проффера – владельца частного издательства «Ардис» (США), которое выпустило десятки прекрасных русских книг, запрещенных в СССР цензурой. Карл Проффер давал интервью газете, рассказывал о своих издательских планах, о дружбе с западными славистами и русскими филологами. Не раз гостем еженедельника становился Вольфганг Казак – профессор Кёльнского университета, известный славист, который посвятил свою жизнь русской литературе, ее изучению и пропаганде в Германии. Он также успешно осуществил целый ряд издательских проектов: в частности, впервые издал на Западе поэзию Геннадия Айги, которого на родине в то время никто не публиковал; познакомил западного читателя с творчеством прозаика Владимира Казакова.

Можно прямо сказать, что без подробного чтения «Русской мысли» не удастся получить не только полного представления о жизни русской культуры в эмиграции, но и о процессах, происходивших в 1970-е - начале 1990-х годов в официальной и неофициальной советской культуре. Фильмы С.Параджанова и А.Германа, Н.Михалкова и К.Муратовой, неоавангардная живопись и поэзия, театр А.Васильева и А.Эфроса, произведения Ю.Трифонова и «деревенская проза» в лице В.Распутина и В.Астафьева, песни Б.Окуджавы и его неоднократные выступления в Париже при полном аншлаге, - можно еще долго перечислять, о чём писала в то время «Русская мысль».

Ретроспективно очень интересно взглянуть глазами эмигрантов на те процессы, которые начались у нас в стране с приходом к власти М.Горбачева. Реакция эмиграции поначалу - полное отторжение и недоверие, убежденность в том, что «перестройка и гласность» - игры КГБ и Политбюро ЦК КПСС, плод советской пропаганды, что-то наподобие «операции «Трест». Затем – медленное «оттаивание», признание происходящих в России судьбоносных перемен, но крайняя подозрительность по отношению к тем, кто еще вчера олицетворял советскую культуру (будь это Е.Евтушенко, Г.Бакланов или В.Коротич).

В «Русской мысли» от 20 марта 1987 года (№ 3665) находим полемическое «Заявление для печати», подписанное большой группой эмигрантов третьей «волны» во главе с Вас.Аксёновым. «Есть информация, будто бы советские чиновники обратились к некоторым выдающимся деятелям культуры в эмиграции с предложением вернуться «домой», подобно блудным сынам, и «прошлое будет забыто», - с возмущением пишут авторы коллективного послания. «Советская власть, видимо, все еще не в состоянии постичь, что эмиграция возникла не в результате некоего трагического недоразумения, но явилась последствием глубочайших разногласий с режимом, не способным уважать свободу творчества. <...> Кто, к примеру, мешает им опубликовать наши книги и пластинки, показывать наши фильмы и спектакли, выставлять наши картины и скульптуры? Так что же они не начали с этого, вместо обещаний своего никому не нужного «прощения»?»⁵.

Чуть позже значительная часть третьей эмиграции постепенно возвращается на родину: сначала своими текстами, фильмами и спектаклями, а затем и физически, начиная с Александра Солженицына и заканчивая Юрием Кублановским (возглавляющим ныне отдел поэзии в «Новом мире»).

В ельцинской России начала 1990-х широкими тиражами издают, наконец, И.Бродского и А.Солженицына, В.Войновича и Г.Владимова, В.Некрасова и Юза Алешковского, С.Довлатова и Сашу Соколова, В.Мамлеева и А.Синявского, З.Зиника и Э.Севелу. Практически всем, кто изъявляет такое желание, власти возвращают советское (российское) гражданство.

Чтение «Русской мысли» второй половины 1980-х, тщательно фиксировавшей каждый шаг советской «перестройки и гласности», буквально ошеломляет сегодня тем, как сверхмедленно и сверхтрудно развивался в нашей стране процесс освобождения общественного сознания от затверженных идеологических догм и цензурных запретов, от образа врага – в том числе и в лице русских (советских) эмигрантов. Многое нами уже прочно забыто и кажется по прошествии лет просто невероятным! Первое публичное упоминание имени Александра Галича, первый вечер в его память… Первые публикации «Колымских рассказов» В.Шаламова, первый показ снятого «с полки» фильма Аскольдова «Комиссар», мучительно трудный путь «Нового мира» к заветной цели – публикации на родине «Архипелага ГУЛАГ» А.Солженицына; обнародование «Реквиема» Ахматовой и поэмы «По праву памяти» А.Твардовского, возвращение в русскую литературу имени Виктора Некрасова и его романа «В окопах Сталинграда». Читая «Русскую мысль», невольно отмечаешь и прямые несовпадения в оценках знаменитых текстов периода перестройки: восторги на родине по поводу публикации романа А.Рыбакова «Дети Арбата» - и мрачную реакцию эмиграции, которая устами В.Максимова называет это произведение «убогоньким» и не верит в искренность восторгов со стороны таких критиков, как Бенедикт Сарнов и Станислав Рассадин. В.Максимов утверждает, что его бывшие друзья «плодят новых бубенновых и бабаевских», и он не понимает, почему «П.Проскурину отказано в праве писать плохо, а Рыбакову – нет»⁶. Однако тогдашние читатели в СССР прекрасно чувствовали разницу между Рыбаковым и Проскуриным, и роман «Дети Арбата» на протяжении нескольких лет оставался очень важным, необходимым чтением интеллигенции. Изображение писателем психологии И.Сталина, внутренние монологи тирана поражали в то время читателя, не избалованного самиздатом и тамиздатом.

На первом этапе перестройки русскую эмиграцию очень беспокоило настойчивое противопоставление в советской печати плохого Сталина – и хорошего Ленина, очередные попытки обелить марксизм и пойти по «истинно ленинскому пути». Опять-таки устами В.Максимова «Русская мысль» напоминала русскому читателю о массовых расстрелах без суда и следствия в период ленинского правления, о том, что именно в это время, на заре советской власти возник институт заложничества. Владимир Максимов призывал журналистов и историков в перестроечном СССР «не нагромождать новые монбланы лжи и отказаться от губительной и развращающей полуправды». В статье «Культ личности или пороки системы?» он писал: «Сказавши «а», советскому обществу придется дойти до конца алфавита, иначе оно будет обречено остаться слепоглухонемым и закостенеть в историческом беспамятстве»⁷. Возглавляемый В.Максимовым «Континент» опубликовал в 1988 году (№55) «Мою маленькую Лениниану» Венедикта Ерофеева – произведение, которое в то время не решился бы напечатать ни один советский журнал. Это и стало «договариванием до конца» весьма болезненной и острой темы.