Лекция 5 проекты "тотальной истории" и дискуссии конца 1970-х – начала 1980-х годов

Очередная смена научных ориентиров – “антропологический поворот” – не сопровождалась необходимой теоретической работой, которая могла бы способствовать практическому “присвоению” достижений различных исследовательских подходов. Ничто не свидетельствовало не только о согласии относительно будущей программы междисциплинарного синтеза, но и о наличии внутридисциплинарного консенсуса по самым принципиальным вопросам. Представители различных направлений, работающие в области социальной истории, с самого начала расходились в понимании ее предмета и методов.

Теоретико-методологические и идейно-политические разногласия обусловили и различные подходы к содержанию, задачам исследования и общественной функции социальной истории. Одни исследователи, рассматривая социальную историю как промежуточную область между экономической и политической историей, ограничивали ее задачу изучением социальной структуры в узком смысле слова, то есть социальных ячеек, групп, институтов, движений (так называемая социально-структурная история). Другие стремились постичь человеческое общество в его целостности, исследуя социальные связи между индивидами в духе “тотальной истории” школы “Анналов” или “истории общества как системы”.

Ведущие социальные историки были согласны в том, что эта область исторического знания должна эволюционировать в направлении тотальной истории или истории общества, но при этом наполняли ее различным содержанием. Идея превращения социальной истории в “тотальную” была четко сформулирована еще в начале 1960-х годов британским историком и социологом Г.Перкиным: “Социальная история не есть часть истории, она представляет собой всю историю с социальной точки зрения”. Исходя из принципов системно-структурного подхода, он включил в задачу социальной истории исследование комплекса взаимосвязанных аспектов исторической действительности: отношение общества к его природному окружению; структура общественного целого; закономерности функционирования этой структуры; социальные проблемы и способы их разрешения; общественное сознание. Главный объект социальной истории, по Г.Перкину, народонаселение, которое должно изучаться в связи с его географическим и возрастным “распределением”, а также социальным и профессиональным разделением, которое опредмечивается в “комплексе ассоциаций – семье, церкви, гильдии, сословии, школе, больнице, мастерской, клубе, профсоюзе, а также на заводе и в политической партии”.

Осуществив эту всестороннюю дифференциацию населения, исследователь тотальной социальной истории должен далее изучить, как функционирует структура общества, как она поддерживает и воспроизводит себя, осуществляет социальный контроль и защищает себя от неприемлемых структурных изменений, передает свои познания, опыт и идеалы от поколения к поколению. Он должен проанализировать социальное содержание и последствия развития сельского хозяйства, промышленности, торговли и распределения прибыли и капитала, деятельности правительства и состояния законодательства, образования, общественной морали во всех их разнообразных формах – религия, общественная и научная мысль, литература, музыка, искусство, спорт, игры, досуг и развлечения. Эта социальная тотальность должна постигаться на основе методов демографии, социологии, социальной антропологии и психологии^xxxix.

В 1970-е годы в рамках “новой истории” сформировались два подхода, которые имели фундаментальные различия в понимании исторического процесса и задач его исследования. В одном случае речь шла о реконструкции процессов в отдельно взятых сферах исторического прошлого с помощью разнородных теорий среднего уровня, иногда с последующим выяснением отношений между этими сферами. В другом – о многоаспектной реконструкции прошлого, которая более или менее последовательно опиралась на представление о непрерывно изменяющейся исторической реальности и диалектической взаимосвязи объективных условий и субъективного фактора в историческом процессе. В этом контексте складывались научные программы, отражающие представление об интегративной природе социальной истории и в то же время по-разному интерпретирующие ее внутреннее содержание и основание синтеза.

Целостный подход нашел отражение в двух широко известных и близких по своей сути проектах социальной, а точнее социетальной истории, предложенных Э.Хобсбоумом и Ж.Дюби и представляющих собой варианты холистской парадигмы “новой историографии”. Э.Хобсбоум, подвергнув анализу сложившуюся практику социальных историков различных направлений, выделил следующие основные группы исследований: демографические, городские, история классов и социальных слоев, изучение коллективного сознания, история общественных преобразований, история социального протеста и социальных движений^xl. Констатировав существенное расширение предмета и проблематики социальной истории, Хобсбоум поставил на повестку дня вопрос о переходе к изучению целостной истории общества как динамично развивающейся системы и предложил рабочую схему такого исследования, в основу которой был положен принцип взаимодополнительности объективно-системного и субъективно-деятельностного подходов с ориентацией на сочетание структурного и социкультурного анализа в рамках диалектико-материалистической методологии^xli.

Говоря о программе истории ментальностей, Э.Хобсбоум призывал не ограничиваться бессознательным и “рассматривать ментальность не как проблему социальной психологии, а как раскрытие внутренней логической связи разных систем мышления и поведения, соответствующих образу жизни людей”^xlii.

Много позднее, в своих заметках об “истории снизу”, одним из важнейших аспектов которой он считал изучение исторической памяти простых людей и способов ее мифологизации, Э.Хобсбоум подчеркивал необходимость реконструкции “связной и, желательно, согласованной системы поведения и мышления”, гипотетическая модель которой может быть выведена из предварительного анализа исторической ситуации. В логике исследования, основанного на принципах социально-антропологического анализа и призванного не только описать, но и объяснить прошлое, выделяются три аналитических процедуры. Первый шаг заключается в установлении того, что можно назвать медицинским термином “синдром”, то есть всех “симптомов”, которые на этом этапе предстают как разрозненные фрагменты головоломки. Вторая процедура состоит в создании рабочей модели, которая придает смысл всем этим формам поведения, то есть содержит совокупность предположений о совмещении этих различных способов поведения, согласующихся друг с другом согласно какой-то рациональной схеме. И, наконец, ее проверка (подтверждение или отрицание) независимым свидетельством^xliii

Ж.Дюби, признавая историю ментальностей наиболее перспективным направлением исследования проблемы отношений между индивидом и его социальным окружением, видел в ней необходимое и важное, но не исчерпывающее средство исторического синтеза. Полная программа последнего должна была базироваться на анализе, с одной стороны, объективных структур прошлого (“реальность как таковая”), с другой – образов, представлений, верований, идей, понятий, в которых эта реальность воспринималась людьми прошлого и которые составляли “вторую реальность”^xliv.

Соответствующая этому проекту исследовательская программа предполагала выполнение следующих процедур: во-первых, двух задач, которые представлялись Ж.Дюби всего лишь подготовительными – “реконструкция идейных систем прошлого” и “прослеживание их развития во времени”, а во-вторых, “гораздо более деликатной задачи – анализа отношений между идеологиями и живой реальностью социальной организации”. Эта главная задача осуществлялась в два этапа: первый и основной, на котором следовало измерить темпоральные расхождения и установить по возможности точную хронологию взаимодействия между “двумя реальностями”, и затем – логичный переход к реализации задачи второго этапа (“критика и демистификация идейных систем прошлого”), на котором исследователь должен был показать, каким образом в каждый исторический момент материальные условия жизни данного общества в той или иной мере подвергаются фальсификации его ментальными представлениями: “Для этого историк должен как можно точнее установить отношения соответствия и различия, существующие в каждой точке диахронной шкалы между тремя переменными: с одной стороны, между объективной ситуацией индивидов и групп и тем ее образом, который они создали в свое утешение и оправдание, и с другой – между этим образом и индивидуальным и коллективным поведением”^xlv.

Существовали и другие, не менее масштабные, хотя и не столь теоретически обоснованные и недостаточно проработанные проекты. Питер Берк, рассматривая исторический и социологический подходы к изучению человеческих общностей как взаимодополняющие, поставил знак тождества между социальной историей и исторической социологией. Но, подчеркнув разнообразие существующих определений и наметившихся к концу 70-х годов подходов, он систематизировал их, выделив следующие направления, или составные компоненты социальной истории: 1)история общественных отношений; 2)история социальной структуры; 3)история повседневной жизни; 4)история частной жизни; 5)история социальных общностей и социальных конфликтов; 6)история общественных классов; 7)история социальных групп, рассмотренных в качестве самостоятельных единиц и в их взаимозависимости^xlvi.

Со схожих позиций определял структуру тотальной социальной истории в своем обобщающем труде “Социальная история Англии” Эйса Бриггс, подчеркивая следующее: “Социальная история есть история общества. Она занимается структурами и процессами... Нет ничего, что не имело бы к ней отношения... Социальная история должна быть всеобъемлющей. Хотя освещение жизни людей, которые остались в истории безымянными и часто были жертвами властных систем своего времени, составляет ее привлекательную сторону, она все же не может игнорировать власть предержащих... Столь же очевидно ее культурное измерение”^xlvii.

Артур Марвик раскладывал социальную историю уже как минимум на десять составляющих: “1)социальная география, включая природное окружение, демографию; народонаселение, развитие городов и пригородов, расположение промышленности и т.д.; 2)экономико-технологические изменения, включая обновление науки и техники, а также изменение характера труда; 3)социальные классы и социальные структуры; 4)социальная сплоченность (в какой степени объединена нация и насколько ослабляют единство расовые, национально-этнические или половые различия); 5)общественное благосостояние и социальная политика, материальные условия жизни; 6)обычаи и поведение; 7)семья; 8)социальные девиации и поддержание законности и порядка; 9)изменения в интеллектуальной сфере (включая науку) и развитие искусства; 10)социально-политические ценности, институты и идеи”^xlviii.

В целом, в дискуссиях 1970-х – начала 1980-х годов, которые носили, как правило, международный характер, ярко проявились различные тенденции в определении предмета и содержания социальной истории^xlix. Столь продолжительные дебаты отразили также и тот примечательный факт, что баланс сил между этими тенденциями с течением времени существенно менялся. Но наиболее существенный для будущего историографии момент заключался не в противоречиях двух главных сторон научного конфликта, а в пока еще неявном формировании “третьей” – в смещении исследовательского интереса от общностей и социальных групп к историческим индивидам, их составляющим.

Следует отметить, что решение вопроса о статусе социальной истории наталкивалось не только на различия в субъективных оценках, но и на объективные трудности, связанные с тем, что все, что имеет отношение к людям, все межчеловеческие, межличностные связи социальны. Сфера социального в исторической действительности интегративна по своей сути и поэтому плохо поддается вычленению. Вспомним, что разрыв “новой социальной истории” с предшествовавшей историографической традицией прежде всего выразился в трактовке понятия “социальная структура”.

Если в “старой” социальной истории оно употреблялось в узко ограниченном смысле слова, подразумевая обычно только классовое или имущественное расслоение в обществе, то в “новой” социальной истории стало преобладать другое, заимствованное из структурно-функциональной социологии понимание этого термина как системы иерархически взаимосвязанных социальных позиций, которые фиксируют общественное положение, права и обязанности людей, обладающих различным статусом и престижем, и совокупности ролевых предписаний, предъявляемых обществом к лицам, занимающим эти позиции.

В этом контексте в принципе оказываются равно возможными два различных подхода к изучению социальной структуры. В одном варианте внимание исследователя сосредоточивается на социально-исторических общностях и социальных ячейках общества. Социальная структура в данном случае выступает как один из горизонтальных срезов общественной системы. В другом варианте анализируются общественные отношения как связи между индивидами, опосредованные принадлежностью последних к социально-историческим общностям и социальным ячейкам.

В таком вертикальном разрезе общественной системы фиксируются социальные аспекты всех структур, проявляющиеся в фокусе человеческой активности. Однако полученный при подобном анализе результат все же отличается от “тотальной истории” или “истории общества”, как рентгеновский снимок от фотопортрета, поскольку социальная структура в этом широком смысле слова, хотя и интегрирует соответствующие стороны различных сфер общественной жизни, не охватывает, тем не менее, всего богатства последних.

Принятие того или иного из указанных вариантов анализа социальной структуры лежало в основании сложившихся противоречивых представлений о статусе и предмете социальной истории, в соответствии с которыми социальная история выступала, с одной стороны, как область исторического знания об определенной сфере исторического прошлого, и, прежде всего, как область знаний о всевозможных конкретных сферах социальных отношений и активности людей, а с другой – как особая, ведущая форма существования современной исторической науки, которая строится на междисциплинарной основе.

Эти противоречия не могли не распространиться и на сферу практической методологии, обсуждение принципов которой отличалось особой остротой.

Все больше и чаще критиками (как извне, так и в среде самих социальных историков) отмечались следующие негативные моменты: механическое заимствование социологических, экономических и других теорий, методов, моделей и концепций, привязанных к вполне определенной проблематике той или иной общественной науки и безразличных к исторической темпоральности; неадекватное применение методик структурного и количественного анализа, абсолютизация технических приемов исследования (квантификации, методики устной истории, антропологическому методу насыщенного, или максимально детализированного описания и т.д.).

В отсутствие специальных теоретических разработок подмена исторической методологии техническими приемами исследования, ориентированными на познание явлений современного мира или “неподвижных культур”, отказ от создания собственных концепций, учитывающих исторический контекст и динамику развития и т.п. – все это служило серьезным тормозом для развития социальной истории и “новой истории” в целом^l. Критическим атакам подверглись и исследовательский инструментарий, и содержательная сторона, и способ изложения новой социальной истории.

Особенно это касалось бесконечной фрагментации объекта исследования, сложившейся традиции проблемного изложения материала^li и отторжения вопросов политической истории. Последнее, впрочем, в значительной мере было сглажено усилиями историков ментальностей, чьи попытки связать политическую историю с социальной посредством концепции “политической культуры”, включающей в себя представления о власти в массовом сознании и отношение к политической системе и ее институтам, увенчались успехом.^lii.

Лекция 6

ПОВОРОТ К ИНТЕГРАЦИИ:

ИСТОРИОГРАФИЧЕСКАЯ ПРАКТИКА

И ДИСКУССИИ 1980-х ГОДОВ

В 1980-е годы мировая историческая наука вступила в новую стадию своего развития, постепенно подойдя к этому рубежу в результате “методологической революции” 1960–1970-х годов, которая модернизировала аналитический арсенал историков и открыла новые кладовые исторического знания. Бурный количественный рост конкретных междисциплинарных исследований и беспрецедентное расширение предметного поля истории подготовили тот этап, на котором самой насущной стала задача “вплести” нити частных субдисциплин в единое полотно истории. Речь по существу шла о необходимости преодолеть ту фрагментацию истории, которая возникла в результате пересмотра как ее традиционной конституционно-политической версии, так и сменившей ее социально-экономической интерпретации.

Перед историками встал вопрос, как соединить разрозненные результаты научного анализа различных явлений, структур и аспектов прошлого в последовательное целостное изложение национальной, региональной, континентальной или всемирной истории, что предполагает, во-первых, стереоскопическое видение исторического процесса в единстве всех его сторон (на том или ином уровне), а во-вторых, демонстрацию динамики его развертывания во времени и пространстве. Однако, несмотря на популярность лозунга “от социальной истории к истории общества” и соответствующие декларации приверженности многих историков “тотальной истории”, последствия противопоставления и абсолютизации структурного и антропологического подходов реализовались на практике в полной мере, при этом совершенно закономерно страдала в обоих случаях целостность исторического процесса, хотя и по-разному: в первом случае он омертвлялся и расчленялся на структурные срезы, а во втором – растекался на микропроцессы в локальных общинах и малых группах.

Вполне естественно было искать способ комбинации анализа общества и исследования культуры, прежде всего, в задававшей познавательные ориентиры антропологической науке, хотя в ней самой не утихали многолетние споры о соотношении предметных полей социальной и культурной антропологии, как и между категориями “общество” и “культура”. Выход мог быть найден лишь в отходе от альтернативных решений.

В ходе дискуссии о взаимоотношении истории и антропологии в журнале “Исторические методы” была, в частности, отмечена дуалистическая природа исторической науки и необходимость преодолеть негативно сказавшиеся на обеих дисциплинах последствия раскола между социальной и культурной антропологией. Воссоединение этих двух перспектив антропологического анализа в контексте исторического исследования выглядело чрезвычайно многообещающим.

Американский историк Даррет Ратман дал очень удачную, яркую метафору двойственности истории как науки в образе двуликой Клио, которая с одной стороны предстает как сестра милосердия Флоренс Найтингейл, облегчающая человеческую боль, а с другой – как бесстрастный ученый-естествоиспытатель Мария Склодовская-Кюри. В сотрудничестве с социальной и культурной антропологией, подчеркивал Д.Ратман, могут быть реализованы обе стороны Клио, что позволит истории превратиться в подлинную “гуманитарно-социальную историческую науку”, в которой медсестра Найтингейл получит шанс открыть радий^liii. Однако вопрос о методике “открытия радия” пока сам оставался открытым.

Тем не менее, в дискуссиях середины 1980-х годов социальная история все решительнее заявляет о своих правах на особый статус, все более настойчиво ее представители подчеркивают интегративную функцию социальной истории в системе исторических дисциплин и ставят на повестку дня задачу синтеза исследований различных сторон и процессов исторического прошлого и его объяснения, все громче звучит призыв к преодолению антитезы сциентистской и гуманистической тенденций, структурного и антропологического подходов, системного и динамического видения исторического процесса^liv. Одновременно возрастает осознание взаимодополнительности новых междисциплинарных и традиционных исторических методов, сохранивших свое центральное место в исследовательской практике.^lv Таким образом, в полной мере проявляются специфические закономерности развития науки, регулирующие последовательную смену этапов прорыва, накопления конкретных исследований и их синтеза.

Интегративная тенденция проявлялась во всех субдисциплинах социальной истории, хотя и неравномерно. Остановимся на некоторых наиболее показательных процессах такого рода.

Вот, например, как происходили упомянутые сдвиги в истории семьи. Американский историк Л.Стоун, подводя в 1979 г. итоги исследований 1960–1970-х годов в области истории семьи, которая стала одной из самых быстроразвивающихся субдисциплин социальной истории и полем многочисленных острых дискуссий, систематизировал их по следующим направлениям: а)демографическое (объекты исследования – основные демографические параметры: фертильность, брачность, смертность и т.п.), б)правовое (законы и обычаи, регулирующие брачные отношения, передачу собственности, ее наследование и т.п.), в)экономическое (семья как производственная и потребительская ячейка, женский и детский труд дома и вне его и т.п.), г)социологическое (система родства и половозрастные группы, домохозяйство и семья как общности), д)психологическое (семейные и сексуальные отношения и их восприятие людьми, нормы поведения, представления, ценности, эмоции. чувства). Причем будучи решительным сторонником мультикаузального объяснения исторических изменений вообще и истории семьи в частности, Л.Стоун подчеркивал автономность каждого из этих подходов. Прогнозируя развитие исследований по истории семьи на 1980-е годы, он объявил возможности демографического и социологического ее анализа исчерпанными и выделил как наиболее перспективный социокультурный или социально-психологический подход^lvi.

Но действительное развитие этой области исследований в 1980-е годы не подтвердило прогнозы Л.Стоуна. Именно в это время большинству специалистов стало ясно, что только совокупность всех перечисленных подходов может обеспечить целостность рассмотрения семьи, идеального объекта междисциплинарного исследования.

Как показывают работы двух последних десятилетий, задачи демографического и социологического анализа истории семьи не ограничиваются, как это представлялось некогда Стоуну, обеспечением фона или подготовкой холста для живописной картины ментальной истории брачно-семейных отношений, поскольку все выделенные им подходы обретают познавательную полноценность лишь тогда, когда выступают как взаимодополнительные.

Эти исследования, как правило, не укладываются в рамки какого-то одного подхода, а лучшие из них, к которым можно отнести, в частности, работы американских медиевистов Барбары Ханавалт, Джудит Беннет, Дэвида Николаса и других исследователей, история крестьянской и городской семьи рассматривается комплексно, во всех ее аспектах (демографическом, экономическом, правовом, социологическом и психологическом) и, кроме того, в непосредственной связи с основными тенденциями социально-экономического развития и культурного развития общества^lvii.

Ту же тенденцию обнаруживают многочисленные работы, в которых ключевые проблемы городской истории стали все чаще рассматриваться сквозь призму индивидуальных судеб, личного жизненного опыта отдельных горожан и коллективного опыта разных социальных и половозрастных групп городского общества. Новый подход, в свою очередь, поставил перед социальными историками ряд методологических проблем, связанных с трудностями обобщения и оценки многообразных и зачастую взаимоисключающих данных, отражающих внутреннюю неоднородность и изменчивость динамичного городского социума, различия в моделях поведения и ритмах социальной жизни городов разных типов.

Между тем, в наиболее развернутых моделях анализа городское общество выступает как упорядоченная совокупность индивидуальных социальных позиций, взятых в переплетающихся контекстах формальных (домохозяйства, профессиональные корпорации, религиозные объединения, институты местного управления) и неформальных социальных групп (семья, соседства или имущественные страты), а также в динамике индивидуальных жизненных циклов. Таким образом, биологические циклы жизни индивидов связываются с системой стратификации и социальными процессами в микроструктурах и в городском обществе в целом. При этом также выясняется роль отдельных малых групп в процессе социализации личности и в индивидуальной социальной мобильности.

Повседневная жизнь городской общины, в свою очередь, связывается с макропроцессами в демографической, экономической, социальной и культурной сферах. В частности, сформировалась стройная модель исследований истории локальных общин в раннее новое время, непременными атрибутами которых стали анализ структуры семьи и домохозяйства, сравнительный сетевой анализ индивидуальных и коллективных социальных контактов, измерение и типологическая характеристика индивидуальной и групповой социальной мобильности, анализ функционирования формальных и неформальных средств социального контроля^lviii.

Совершенно особая и максимально противоречивая ситуация сложилась в истории женщин. История женщин как часть нового междисциплинарного научного направления – так называемых “исследований женщин”, сформировалась в конце 1960-х – начале 1970-х годов, когда на высокой волне женского движения феминистское сознание обретало собственную историческую ретроспективу. Сначала исследования, призванные восстановить справедливость в отношении “забытых” предшествовавшей историографией женщин, воспринимались научным сообществом скептически, причем не только историками-традиционалистами, но и многими социальными историками, не признававшими за различиями пола определяющего статуса, аналогичного таким ключевым инструментам социальной детерминации, как класс или раса. Но активный теоретический поиск и процесс “академизации феминизма” постепенно привел к прочной институционализации нового научного направления, в рамках которого историки анализировали судьбы женщин прошлого и исторический опыт отдельных общностей и социальных групп, соотнося эти индивидуальные и групповые истории женщин с общественными сдвигами в экономике, политике, идеологии, культуре.

На разных стадиях ее развития в “истории женщин” выделяются разные направления, принципиальные отличия между которыми выступают в формулировке исследовательской сверхзадачи. В первом, раньше всех сформировавшемся направлении, цель познавательной деятельности интерпретировалась как "восстановление исторического существования женщин": именно эта установка – написать особую "женскую историю" – господствовала до середины 1970-х годов. Приверженцам этого направления удалось раскрыть многие неизвестные страницы истории женщин самых разных эпох и народов, но при таком описательном подходе, который очень скоро обнаружил свою ограниченность, возникали новые барьеры, которые лишь усугубляли изолированное положение “женской истории”.

Представители второго направления, которое выдвинулось на первый план в середине 1970-х годов, стремились объяснить наличие конфликтующих интересов и альтернативного жизненного опыта женщин разных социальных категорий, опираясь на феминистские теории неомарксистского толка, которые вводили в традиционный классовый анализ фактор различия полов и определяли статус исторического лица как специфическую комбинацию индивидуальных, половых, семейно-групповых и классовых характеристик. Для представителей этого направления способ производства и отношения собственности оставались базовой детерминантой неравенства между полами, но ее воздействие осуществлялось через определенным образом организованную систему прокреации и социализации поколений в той или иной исторической форме семьи, которая, в свою очередь, была представлена рядом социально-дифференцированных структурных элементов, отражающих классовые или сословно-групповые различия. Этот подход позволил, в частности, описать сложные конфигурации и переплетения классовых и гендерных различий в локальном социальном анализе двух иерархически организованных общностей – семьи и местной деревенской или приходской общины – с характерным для каждой из них комплексом социальных взаимодействий, включающим и отношения равноправного обмена, и отношения господства и подчинения.

На рубеже 1970–1980-х годов феминистская теория обновляется, расширяется методологическая база междисциплинарных исследований, создаются новые комплексные объяснительные модели, что не замедлило сказаться и на облике “женской истории”. Это касалось, в первую очередь, самого переопределения понятий “мужского” и “женского”. В 1980-е годы ключевой категорией анализа становится "гендер", призванный исключить биологический и психологический детерминизм, который постулировал неизменность условий бинарной оппозиции мужского и женского начал, сводя процесс формирования и воспроизведения половой идентичности к индивидуальному семейному опыту субъекта и абстрагируясь от его структурных ограничителей и исторической специфики. Поскольку гендерный статус, гендерная иерархия и модели поведения задаются не природой, а предписываются институтами социального контроля и культурными традициями, гендерная принадлежность оказывается встроенной в структуру всех общественных институтов, а воспроизводство гендерного сознания на уровне индивида поддерживает сложившуюся систему социальных отношений во всех сферах.

В этом контексте гендерный статус выступает как один из конституирующих элементов социальной иерархии и системы распределения власти, престижа и собственности, наряду с этнической и классовой принадлежностью. Интегративный потенциал гендерных исследований не мог не привлечь тех представителей “женской истории”, которые стремились не только "вернуть истории оба пола", но и восстановить целостность социальной истории.

Гендерный подход быстро завоевал множество активных сторонников и “сочувствующих” в среде социальных историков и историков культуры. Так, в результате пересмотра концептуального аппарата и методологических принципов “истории женщин” родилась гендерная история, в которой центральным предметом исследования становится уже не история женщин, а история гендерных отношений, которая исходит из представления о комплексной социокультурной детерминации различий и иерархии полов и анализирует их функционирование и воспроизводство в макроисторическом контексте.

При этом неизбежно видоизменяется общая концепция социально-исторического развития, поскольку она должна включать в себя и динамику гендерных отношений. В центре внимания оказываются важнейшие институты социального контроля, которые регулируют неравное распределение материальных и духовных благ, власти и престижа в масштабе всего общества, класса или этнической группы, обеспечивая, таким образом, воспроизводство социального порядка, основанного на гендерных различиях. Особое место занимает анализ опосредующей роли гендерных представлений в межличностном взаимодействии, выявление их исторического характера и возможной динамики.

Трудности выявления динамики гендерной истории усугубляются наличием внутренней дифференциации, неоднозначностью и разновременностью изменений в гендерном статусе отдельных социальных, профессиональных и возрастных групп. Многочисленные исследования продемонстрировали несостоятельность упрощенных схем, в которых та или иная система различий избирается в качестве универсальной объяснительной категории.

Неадекватность автономного социально-классового или гендерного анализа красноречиво свидетельствует в пользу последовательной комбинации этих двух подходов, имеющей в своей перспективе создание социальной истории гендерных отношений, требующей разработки таких концепций и методов, которые позволили бы совместить гендерный и социальный подходы в конкретно-историческом анализе.

Сторонники комплексных подходов учитывают, помимо психических и культурных составляющих гендерной идентичности и структуры гендерной иерархии, положение субъекта в социальной иерархии и конфигурацию последней. Но решение стоящих перед гендерной историей проблем требует еще значительных усилий, направленных на соединение всех методологических ресурсов и реализацию продуктивного сотрудничества социальных историков и историков культуры^lix.