44. Массовая культура как явление хх века.

Если признать, что одним из главных призна-ков подлинной куль¬туры являются неоднород-ность и богатство ее проявлений, основан¬ные на национально-этнической и сословно-классовой дифференциа¬ции, то в XX веке врагом культур-ной “полифонии” оказался не только больше-визм, по своей природе не приемлющий какого-либо плюра¬лизма. В условиях “индустриального общества” и НТР человечество в целом обнару-жило отчетливо выраженную тенденцию к шаб-лону и однообразию в ущерб любым видам ори-гинальности и самобытности, идет ли речь об от-дельной личности или об определенных соци-альных слоях и группах. Современное государ-ство, подобно гигантской маши¬не, с помощью единых систем образования и столь же скоорди-ниро¬ванной информации непрерывно “штампу-ет” безликий и заведомо об¬реченный на аноним-ность человеческий “материал”. Если большеви-ки и их последователи стремились насильствен-но превратить людей и некое подобие “винти-ков”, то с середины нашего столетия процессы стандартизации повседневной жизни приобрели во всем мире, за ис¬ключением отдаленной пери-ферии, непроизвольный и всеобъемлю¬щий ха-рактер.Происходящие изменения, заметные даже не-вооруженным глазом, способствовали появле-нию социологических и философско-исторических концепций так называемого “мас-сового общества”. На их базе возникли и теории “массовой культуры”. Вспомним, что еще О. Шпенглер, противопоставляя культуру и цивили-зацию, в качестве отличительных признаков по-следней выделял в ней отсутствие “герои¬ческого” начала, техницизм, бездуховность и массовость. Близких взглядов придерживались и другие культурологи, в частности Н.А. Бердяев. В целом “массовое” общество толкуется как но-вая соци¬альная структура, складывающаяся в ре-зультате объективных процес¬сов развития чело-вечества — индустриализации, урбанизации, бурного роста массового потребления, усложне-ния бюрократической системы и конечно же не-виданного ранее развития средств массовой коммуни¬кации. В этих условиях человек “с ули-цы”, утрачивая индивидуаль¬ность, превращается в безликого статиста истории, растворяясь в тол-пе, которая уже не прислушивается к подлинным авторитетам, а легко становится жертвой демаго-гов и даже преступников, лишенных каких-либо идеалов.Наиболее законченная и целостная концепция массового общества с прямым выходом на во-просы культуры была предложена испанским философом, искусствоведом и критиком Хосе Ортегой-и-Гассетом (1883-1955) — автором зна-менитого эссе “Восстание масс” (1930), переве-денного на все основные языки мира. Правда, за-долго до Ортеги в работе “Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения” (1884) сходные мысли развивал наш выдающийся со-отечест¬венник К.Н. Леонтьев.Ортега как философ создал собственную доктри-ну “рациовитализма”, суть которой — не раз-дельное существование философии и жизни, нау-ки и искусства, а их взаимооплодотворение: че-ловек фор¬мируется и существует как “Я” и его жизненные обстоятельства. В ка¬честве теоретика культуры Ортега стал не только одним из глав-ных со¬здателей теории “массового общества”, но и видным теоретиком “мас¬сового искусства и творческого “модернизма”. Хосе Ортега-и-Гассет родился в семье из-вестного журналиста и де¬путата испанского пар-ламента, закончил иезуитский колледж и сто¬личный университет (1904), учился в Германии и с 1910 г. в течение четверти века возглавлял ка-федру метафизики на факультете филосо¬фии и языка Мадридского университета, одновременно занимаясь из¬дательской и политической дея-тельностью в рядах антимонархичес¬кой, а позд-нее антифашистской интеллигенции. С 1936 по 1948 г. фи¬лософ находился в эмиграции в Герма-нии, Аргентине и Португалии, проникшись идеями европеизма. В своем труде “Восстание масс” Ортега разви-вает мысль о том, что современное общество и его культура поражены тяжелой болезнью — засильем бездуховного, лишенного каких-либо стремлений человека-обывателя, навязывающе-го свой стиль жизни целым государствам. В критике этого ощущаемого многими филосо-фами явления Ортега идет вслед за Ницше, Шпенглером и другими культурологами.

По Ортеге, обезличенная “масса” — скопище посредственнос¬тей, — вместо того чтобы следо-вать рекомендациям естественного “элитарного” меньшинства, поднимается против него, вытес-няет “элиту” из традиционных для нее областей — политики и культуры, что в конечном счете приводит ко всем общественным бедам нашего века. При этом взгляды Ортеги-и-Гассета отнюдь не следует уподоб¬лять марксистскому учению о “революционных массах”, делающих ис¬торию. Для испанского философа человек “массы” — это не обездо¬ленный и эксплуатируемый труже-ник, готовый к революционному подвигу, а пре-жде всего средний индивид, “всякий и каждый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой ме-рой, а ощущает таким же, “как и все”, и не только не удручен, но и доволен собственной неотличи¬мостью”. Будучи неспособным к критическому мышлению, “массо¬вый” человек бездумно усваи-вает “ту мешанину прописных истин, не¬связных мыслей и просто словесного мусора, что скопи-лась в нем по воле случая, и навязывает ее везде и всюду, действуя по простоте ду¬шевной, а по-тому без страха и упрека”. Такого типа существо в силу своей личной пассивности и самодоволь-ства в условиях относительно¬го благополучия может принадлежать к любому социальному слою от аристократа крови до простого рабочего и даже “люмпена”, когда речь идет о “богатых” обществах. Вместо марксистского деления людей на “эксплуататоров” и “эксплуатируемых” Орте-га, исходя из самой типологии человеческой лич-ности, говорит о том, что “ради¬кальнее всего де-лить человечество на два класса: на тех, кто тре-бует от себя многого и сам на себя взваливает тя-готы и обязательства, и на тех, кто не требует ни-чего и для кого жить — это плыть по течению, оставаясь таким, какой ни на есть, и не силясь перерасти себя”. Свои рассуждения о появлении “новой поро-ды людей” — “массо¬вого” человека — испан-ский философ связывает прежде всего с евро¬пейской историей и подкрепляет весьма вырази-тельной статистикой. “Славу и ответственность за выход широких масс на историческое по¬прище несет XIX век”, — пишет он, ссылаясь на тот факт, что за все двенадцать веков своего су-ществования — с VII по XIX столетие — населе-ние Европы ни разу не превышало 180 млн. че-ловек, а за время с 1800 по 1914 год, за сотню лет с небольшим, достигло 460 млн. Столь голово-кружительный рост, по Ортеге, означал “все но-вые и новые толпы, которые с таким ускорением низвергаются на поверхность ис¬тории, что не ус-певают пропитаться традиционной культурой”. “Осо¬бенность нашего времени в том, — пишет далее Ортега, — что зауряд¬ные души, не обма-нываясь насчет собственной заурядности, безбо-яз¬ненно утверждают свое право на нее и навязы-вают ее всем и всюду”. Именно отсутствие тра-диционной культуры в современном обществе приводит к его духовной деградации и падению нравственности. Написанное под впечатлением первой миро-вой войны и накануне второй эссе Ортеги “Вос-стание масс” стало рассматриваться как про¬роческое, чему способствовали и последующие события: появление таких примеров социальной “патологии”, как фашизм, нацизм и ста¬линизм с их массовым конформизмом, ненавистью к гу-манистическо¬му наследию прошлого, безудерж-ным самовосхвалением и использова¬нием наибо-лее примитивных наклонностей человеческой природы. В конечном счете Ортега стремился показать, что отнюдь не “классовые противоре-чия” и не пресловутые “происки империализма”, а именно антигуманные установки, навязывае-мые миллионам оболваненных людей в тотали-тарных обществах, стали причиной всех траге-дий наше¬го уходящего века. Размышления Ортеги во многом переклика-ются с идеями филосо¬фов и социологов так на-зываемой Франкфуртской школы, “новых ле-вых”, или неомарксистов, крупнейший предста-витель которых Гер¬берт Маркузе (1898—1979) также считал, что именно предельная технологи-зация и бюрократизация современного общества заводят его в тупики бездуховного, пещерного авторитаризма и диктатур. Не следует думать, однако, что “массовое об-щество” с его отрегу¬лированным, потребитель-ским бытом и отсутствием высоких идеалов фа-тально обречено на тоталитаризм “правого” или “левого” толка. Ко¬нечно, если признать актив-ным субъектом культуры интеллигенцию, роль которой в “массовом обществе” обычно прини-жена, опасность его сдвига к авторитарным фор-мам правления увеличивается. Но так же как ма-лообразованный и бездуховный субъект совсем необязатель¬но становится преступником (хотя вероятность этого в данном случае выше), так и “массовое общество” — отнюдь не единственное объяс¬нение победы фашизма или сталинизма. Ведь в основе “массовости” общественной жизни лежат такие неподвластные идеологиям матери¬альные факторы, как стандартизированное и кон-вейерное машинное производство, так или иначе унифицированное образование и тиражи¬рованная информация, выход значительного слоя людей на некий “средний” и усыпляющий творческую энергию уровень жизни. Если к этому прибавить и стабилизирующее воздействие принципов де-мокра¬тии, успехи которой в нашем столетии также невозможно отрицать, то следует признать, что феномен “массового общества” заметно ней-тра¬лизуется как потенциальная опасность, хотя и таит в себе постоянную угрозу тоталитаризма. Геополитическая панорама индустриального, а кое-где и постиндустриального XX века показы-вает: симптомы и про¬явления “массового обще-ства” с той или иной степенью яркости и за¬конченности давали и дают себя знать и в высо-коразвитой фашист¬ской Германии, и в начавшем индустриализацию Советском Союзе, и в быв-ших странах “социалистического содружества”, а уж тем более в высокоразвитых странах Запада и Востока, вышедших на передовые рубежи техни-ческого прогресса. Как уже отмечалось, важнейшим, если не оп-ределяющим, призна¬ком “массового общества” является “массовая культура”. Отвечая об¬щему духу времени, она, в отличие от социальной практики всех пред¬шествующих эпох, примерно с середины нашего столетия становится одной из прибыльнейших отраслей экономики и даже по-лучает соот¬ветствующие названия: “индустрия развлечений”, “коммерческая культура”, “поп-культура”, “индустрия досуга” и т.п. Кстати, по-след¬нее из приведенных обозначений открывает еще одну из причин воз¬никновения “массовой культуры” — появление у значительного слоя трудящихся граждан избытка свободного време-ни, “досуга”, обуслов¬ленного высоким уровнем механизации производственного процесса. У лю-дей все больше возникает потребность “убивать время”. На ее удовлетворение, естественно за деньги, и рассчитана “массовая культу¬ра”, кото-рая проявляет себя преимущественно в чувствен-ной сфере, т.е. во всех видах литературы и искус-ства. Особенно важными канала¬ми общей демо-кратизации культуры за последние десятилетия стали кино, телевидение и, конечно, спорт (в его чисто зрительской части), собирающие огромные и не слишком разборчивые аудитории, движи¬мые лишь стремлением к психологическому расслаб-лению. Превратившись в товар для рынка, враждеб-ная всякому роду эли¬тарности “массовая культу-ра” имеет целый ряд отличительных черт. Это, прежде всего ее “простота”, если не примитив-ность, часто перехо¬дящая в культ посредственно-сти, ибо рассчитана она на “человека с улицы”. Для выполнения своей функции — снятия силь-ных производ¬ственных стрессов — “массовая культура” должна быть как минимум развлека-тельной; обращенная к людям часто с недоста-точно развитым интеллектуальным началом, она во многом эксплуатирует такие сферы человече-ской психики, как подсознание и инстинкты. Всему этому со¬ответствует и преобладающая те-матика “массовой культуры”, полу¬чающей боль-шие доходы от эксплуатации таких “интересных” и по¬нятных всем людям тем, как любовь, семья, секс, карьера, преступ¬ность и насилие, приклю-чения, ужасы и т.п. Любопытно и психотера¬певтически положительно, что в целом “массовая культура” жизнелю¬бива, чурается по-настоящему неприятных или удручающих аудито¬рию сюже-тов, а соответствующие произведения заверша-ются обычно счастливым концом. Неудивитель-но, что наряду со “средним” челове¬ком, одним из потребителей подобной продукции, является прагмати¬чески настроенная часть молодежи, не отягощенная жизненным опы¬том, не утратившая оптимизма и еще мало задумывающаяся над кар¬динальными проблемами человеческого сущест-вования. В связи с такими общепризнанными особен-ностями “массовой культуры”, как ее подчеркну-то коммерческий характер, а также про¬стота этой “культуры” и ее преобладающая ориентация на развлека¬тельность, отсутствие в ней больших че-ловеческих идей, возникает один важный теоре-тический вопрос: существовала ли “массовая куль¬тура” в рухнувшем ныне Советском Союзе? По перечисленным при¬знакам, по-видимому, — нет. Но, несомненно, существовала своя осо¬бая “советская” или “совковая” культура тоталита-ризма, которая была не элитарной и не “массо-вой”, а отражала общий уравнительно-идео¬логизированный характер советского общества. Впрочем, вопрос этот требует отдельного куль-турологического исследования.

Описанный выше феномен “массовой культу-ры” с точки зрения его роли в развитии совре-менной цивилизации оценивается учеными дале-ко не однозначно. В зависимости от тяготения к элитарному или популистскому образу мышле-ния культурологи склонны считать его или чем-то вроде социальной патологии, симптомом вы-рождения об¬щества, или, наоборот, важным фак-тором его здоровья и внутренней стабильности. К первым, во многом питаемым идеями Ф. Ницше, от¬носились О. Шпенглер, X. многие другие. Вто-рые представлены уже упоминавшимися нами Л. Уайтом и Т. Парсонсом. Критический подход к “массовой культу¬ре” сводится к ее обвинениям в пренебрежении классическим наслед¬ством, в том, что она якобы является инструментом соз-нательного ма¬нипулирования людьми; порабо-щает и унифицирует основного творца всякой культуры — суверенную личность; способствует ее отчуждению от реальной жизни; отвлекает людей от их основной задачи — “духов¬но-практического освоения мира” (К. Маркс). Апо-логетический под¬ход, напротив, выражается в том, что “массовая культура” провозгла¬шается закономерным следствием необратимого научно-технического прогресса, что она способствует сплочению людей, прежде всего мо¬лодежи, неза-висимо от каких-либо идеологий и национально-этничес¬ких различий в устойчивую социальную систему и не только не отвер¬гает культурного на-следия прошлого, но и делает его лучшие образ-цы достоянием самых широких народных слоев путем их тиражирования через печать, радио, те-левидение и промышленное воспроизводство. Спор о вреде или благотворности “массовой культуры” имеет чисто политический аспект: как демократы, так и сторонники авторитарной вла-сти не без основания стремятся использовать этот объективный и весьма важный феномен на-шего времени в своих интересах. Во время вто-рой мировой войны и в послевоенный период проблемы “массовой культуры”, особенно ее важнейшего элемента — массовой информа¬ции, с одинаковым вниманием изучались как в демо-кратических, так и в тоталитарных государствах.

В качестве реакции на “массовую культуру” и ее использование в идеологическом противо-стоянии “капитализма” и “социализма” к 70-м гг. нашего века в определенных слоях общества, особенно в мо¬лодежной и материально обеспе-ченной среде промышленно развитых стран, складывается неформальный комплекс поведен-ческих устано¬вок, получивших название “контр-культура”. Термин этот был предло¬жен амери-канским социологом Т. Роззаком в его труде “Становление контркультуры” (1969), хотя в це-лом идейным предтечей этого явле¬ния на Западе считают Ф. Ницше с его преклонением перед “дионисийским” началом в культуре. Пожалуй, наиболее наглядным и ярким выражением контр-культуры стало быстро распространившееся по всем континентам движение так называемых “хиппи”, хотя оно отнюдь не исчерпывает этого широкого и достаточно неопределенного поня-тия. К ее адептам можно отнести, например, и “рокеров” — фанатиков мо¬тоспорта; и “скинхе-дов” — бритоголовых, обычно с фашиствующей идеологией; и “панков”, связанных с музыкаль-ным движением “панк-рок” и имеющих неверо-ятные прически разных цветов; и “тэдов” — идейных врагов “панков”, защищающих физиче-ское здоровье, поря¬док и стабильность (ср. у нас недавнее противостояние “хиппи” и “люберов”), и многие другие неформальные молодежные группы. За последнее время, в связи с резким имущественным расслоением в Рос¬сии, появи-лись и так называемые мажоры — обычно наи-более про¬цветающие юнцы из коммерческого полууголовного мира — “богачи”, поведение и жизненные установки которых восходят к запад-ным “по-пперам”, американским “йоппи”, стре-мящимся внешне показать себя “сливками обще-ства”. Они, естественно, ориентируются на за-падные культурные ценности и выступают анти-подами как прокоммунистических охранителей прошлого, так и молодежных национал-патрио¬тов.

Движения “хиппи”, “битников” и другие по-добные им социальные явления были бунтом против послевоенной ядерной и технотронной действительности, угрожавшей новыми катак-лизмами во имя чуждых “свободному” человеку идеологических и бытовых стереотипов. Про¬поведников и приверженцев “контркультуры” отличали шокирующая обывателя манера мыш-ления, чувствования и общения, культ спон¬танного, неконтролируемого разумом поведения, склонность к массо¬вым “тусовкам”, даже оргиям, нередко с применением наркотиков (“наркотиче-ская культура”), организация разного рода моло-дежных “коммун” и “коллективных семей” с от-крытыми, “беспорядочно - упорядоченными” ин-тимными связями, интерес к оккультизму и рели-ги¬озной мистике Востока, помноженным на “сек-суально-революцион¬ную” “мистику тела” и т.д.

Как протест против материального благопо-лучия, конформизма и бездуховности наиболее “богатой” части человечества контркультура в лице ее последователей делала главным объектом своей критики, а точнее, своего презрения, суще-ствующие социальные структуры, науч¬но-технический прогресс, противоборствующие идеологии и постин¬дустриальное “общество по-требления” в целом с его повседневными стан-дартами и стереотипами, культом мещанского “счастья”, накопи¬тельства, “жизненного успеха” и нравственной закомплексованностью. Собст-венность, семья, нация, этика труда, личная от-ветственность и другие традиционные ценности современной цивилизации провозгла¬шались не-нужными предрассудками, а их защитники рас-сматривались как ретрограды. Нетрудно заме-тить, что все это напоминает извечный конфликт “отцов” и “детей”, и действительно, некоторые ученые, об¬ращая внимание на преимущественно молодежный характер “контр¬культуры”, рас-сматривают ее как социальный инфантилизм, “детскую болезнь” современной молодежи, фи-зическое созревание которой на¬много опережает ее гражданское становление. Немало бывших “бунта¬рей” становятся позднее вполне законо-послушными представителями “истэблишмента”. И, тем не менее, возникают вопросы: как от-носиться к молодежной, “неформальной”, часто бунтующей культуре? Быть ли за нее или про¬тив? Является ли она феноменом нашего века или существовала всегда? Ответы достаточно яс-ны: к молодежной субкультуре следует отно¬ситься с пониманием. Отвергать в ней агрессив-ное, разрушительное, экстремистское начало: как политический радикализм, так и гедонис¬тически-наркотический эскапизм; поддерживать стремле-ние к созида¬нию и новизне, помня, что величай-шие движения нашего столетия — в защиту при-родной среды, антивоенное движение, движение за нрав¬ственное обновление человечества, как и новейшие художественные школы, рожденные из смелого эксперимента, — стали результатом бес-корыстного, хотя порой и наивного порыва мо-лодежи к совершен¬ствованию окружающего ми-ра.

Молодежная неформальная культура, которая отнюдь не сводится к префиксам контр- и суб-, существовала во все времена и у всех на¬родов, как существовали вечно определенные интеллек-туальные и психологические потенции опреде-ленного возраста. Но так же как от¬дельную лич-ность нельзя разорвать на юношу и старика, так и моло¬дежную культуру нельзя искусственно отде-лять от “взрослой” и “ста¬риковской”, ибо все они взаимно уравновешивают и обогащают друг дру-га.