5. Конкретность воплощения нормы

Анализ второй существенной черты средневекового понимания нормы также будет основываться на рассмотрении сущности христианского мировоззрения, которое было определяющим для Европы в описываемую эпоху. Здесь можно возразить, что даже в ту пору в христианстве было много течений, по-разному отвечающих на одни и те же вопросы. Именно об этом и пойдёт речь.

Христианская культура являлась культурой, укоренённой в реальности. Для христианина самым важным в жизни были не абстрактные умозаключения о божественном, а реальные поступки, основанные на вере. До

лютеровского раскола, понятия «вера» и «праведная жизнь» для христианина были нераздельны: если ты веришь в Бога, ты и жить будешь стараться по заповедям, а жизнь по заповедям является важнейшим показателем веры. Поэтому главным было не просто понять норму, а понять, как она применяется в реальности.

Разумеется, когда мы реконструируем процессы, происходящие в средневековой культуре, мы не предполагаем, что большинство населения Европы садилось вечером у камелька и начинало размышлять о том, как норму применить к жизни. Но мы придерживаемся тезиса о единстве духовной и материальной культуры в том смысле, что накалённые споры сорбоннских богословов и архитектура аббатства Клюни с неизбежностью путём многих опосредований отражались и на повседневной жизни бретонских крестьян, хотя восстановить такой ряд постепенных погружений в общую культуру предельно трудно.

Итак, любая существующая норма должна быть осуществлена в реальности, так как любая норма является нормой для чего-то. Если норма не выполняется, то она не норма. При этом реальность, во-первых, чрезвычайно многообразна, что подтверждает опыт, а, во-вторых, необычайно изменчива, суть чего была показана нами выше (причём, меняется, развивается не только человек; всё бытие природы так же эсхатологично и целенаправленно, поэтому природа тоже совершенствуется – не говоря уже об изменениях, вносимых в природу человеком в виде, например, новых образцов красоты, которые вполне материальны и в этом смысле тоже природны). Религиозная же норма в силу своей существенности, глобальности должна иметь отношение ко всей реальности – к любому её проявлению. Но в священном писании, которое и доносит до верующего эту норму, норма даётся в либо в максимально общем виде (как, например, десять заповедей или Нагорная проповедь) либо в максимально конкретизированном для реалий иного времени (в Европе не росли все деревья, которые были в Израиле много веков назад, государственное устройство было принципиально иным, одежда, пища, оружие, другие конкретные проявления реальности были уже другими, и перед европейским средневековым жителем просто не стояла, к примеру, та же проблема, можно ли употреблять в пищу мясо тушканчиков, о чём написано в Ветхом Завете). Поэтому норма для человека являлась не лекалом, по которому можно выкраивать бесконечное число одинаковых выкроек, а моделью, которая должна быть воплощена в конкретных условиях, при этом эти варианты воплощения могут быть нисколько не похожими друг на друга. То есть норма, с одной стороны, применима ко всем ситуациям, в которых мог оказаться человек, а, с другой стороны, она не была применима практически ни к одному реальному случаю. Понять, как её воплотить в реальность, было задачей каждого конкретного человека, и зависело уже от него самого.

Наиболее ярким примером может служить наличие в структуре средневековой католической церкви большого числа монашеских конгрегаций, жизнь которых внешне ничем не была похожа (так францисканцы и доминиканцы были нищенствующими монахами, жили милостыней и ходили проповедовать среди людей, а цистерцианцы селились в монастырях, питались от труда рук своих и строили богатые церкви, так как Богу подобает отдавать лучшее). Но, несмотря на различия, эти пути совершенствования признавались церковью в лице папской власти, как возможные и истинные направления правильной жизни.

При этом очень важным моментом реального разнообразия выполнения чёткой, однозначной нормы было то, что она могла воплощаться не только в непохожих формах, но и даже в формах, внешне ей противоположных. Заповедь «не убий» являлась непреложной догмой христианского сознания, но христианин знал, что есть случаи, когда он обязан убить: например, защищая слабого, беззащитного (ребёнка, женщину) от смерти от рук врага, если других способов их спасения не было. Нас в данном случае интересует не статистическая частота этих действий в рассматриваемую эпоху, а вытекающая из средневековой идеи нормы сама возможность такого понимания и последующего действия.

Причём, эта необходимость исследования нормы, трактовки её, интерпретации для будущего применения нормативно заложена в самом священном писании, призывавшем воплощать не букву, а дух.

В результате, средневековый человек предстаёт не закостенелым догматиком, у которого есть ответы на все случаи жизни, а человеком ищущим и меняющимся, разнообразно воплощающим себя в реальности. А основанием такой развивающейся личности является её опора на незыблемую, оправданную и обоснованную нормативность.