"Шестидесятники"

"Шестидесятников" определяют сегодня как поколение, "обманутое ХХ съездом", как детей "оттепели", идейных предшественников перестройки. Их общей характерологической чертой является ненависть к сталинизму, его полное и бескомпромиссное отрицание. Только очень немногие (Солженицын, Амальрик, Орлов, Григоренко, Буковский, Восленский, Янов) осознавали, что сталинизм есть одна из форм более общего социального феномена ХХ века – тоталитаризма. Они составили ядро относительно немногочисленной группы диссидентов и третьей волны эмиграции. Большинство же "шестидесятников" искренне полагали, что сталинизм есть искривление, исторически случайный отход от "правильного" социализма и ленинских принципов его построения. Отсюда стремление (в том числе ученых-социологов) "вразумить" власть имущих, как надо строить политику и решать социальные противоречия и конфликты. Отсюда – бесчисленные записки в отделы ЦК КПСС и Президиум АН СССР, которые, хотя и писались по определенному социальному заказу, были пронизаны чистосердечным стремлением открыть истинную правду тем, кто ее не видит. Между тем, говоря языком Библии, нашим адресатом были "слепые вожди слепых". Мы полагали, что "в царстве слепых и кривой – король", и поэтому социология должна получить высокий статус и быть основой социальной практики и политики. Однако высокопоставленным номенклатурным "слепцам" все это было абсолютно не нужно. Им важно было удержаться в своих руководящих креслах и удержать свой "просвещенный абсолютизм" – тоталитарный строй, хотя и с некоторым косметическим ремонтом. Социология была им нужна только в качестве модного бантика, совершенно инородного на полувоенном "сталинском" кителе, но очень подходящего к костюмчику гражданского покроя.

Противоречия между высокой идейной мотивацией "шестидесятников" и суровой реальностью загнивающего тоталитаризма, невозможность внедрить свои идеалы в жизнь – суть их жизненной драмы. В этом, по моему убеждению, "зерно" той поляризации "шестидесятников", которая произошла в середине-конце 80-х годов и разделила их на три слоя – людей, сохранивших демократические и гуманистические идеалы своей молодости; людей разочаровавшихся и усталых, превратившихся в прагматиков-профессионалов; и наконец, людей, радикально поменявших демократическую систему ценностей (безразлично, разделяли они ее или лишь прикрывались ею). Мучительную переоценку ценностей проделали все "шестидесятники". Только одних она привела к окончательному освобождению от утопических иллюзий и утверждению в общецивилизационных ценностях, других – к диаметрально противоположному: приоритету узкоклассовых и корпоративных групповых ценностей (ура-патриотических, имперских, великодержавных) над общедемократическими и общечеловеческими. В 60-е годы эта поляризация еще не обозначилась. Перед социологами-"шестидесятниками" была мощная идеологическая машина, из которой, благодаря ее конструкторам, нельзя было вынуть ни одной из "составных частей", ни одного звена, не нарушив тем самым монолитности и гармонии всего механизма. Молодым социологам противостояла когорта поднаторевших в "духе и букве" борцов за "чистоту марксизма", закаленных в идеологических чистках и проработках еще 30-х и 40-х годов. Честный и открытый бой тут практически был невозможен, поэтому он повсеместно принял форму "необъявленной войны" философских "отцов и детей".

Когда в 1960 году, после пятилетнего перерыва, я вернулся в Институт философии в качестве младшего научного сотрудника, в нем уже очень существенно изменился микроклимат. Из МГУ пришли ученики математика и логика С.А. Яновской – А. Зиновьев, Э. Ильенков, М. Мамардашвили, по социологии религии работал Ю. Левада, по истории философии – А. Гулыга, Б. Григорян, А. Субботин, по этике – О. Дробницкий; в "Вопросах философии" работали Н. Лапин, И. Блауберг, Э. Соловьев. Все это были очень разные люди, но все были Личности, составляя единство в своем разнообразии. Объединял их демократический, антисталинский, а потому антидогматический и фрондерский склад мышления и поведения. Эта институтская фронда объединилась вокруг стенной газеты "Советский философ", редактором которой несколько лет был А.В. Гулыга, а в 64–65 годах – автор этих воспоминаний. Казалось бы, стенгазета – невеликий печатный орган, так сказать, внутреннего распорядка, но благодаря ему вырабатывалось определенное общественное мнение, и его боялись реакционные философские "зубры". Суть дела в том, что рисунок и текст исполнялись на великолепном профессиональном уровне, и можно только сожалеть, что не сохранился архив. Тот, кто знаком с современным творчеством А. Зиновьева, должен знать, что истоки его – именно в стенгазете. Зиновьев проявил себя как талантливейший художник, автор "дружеских" шаржей и подписей к ним. Блестящими карикатуристами были Э. Ильенков, Е. Никитин, П. Кравченко. Великолепная четверка создавала убийственно смешные и точные портреты тогдашних богов и богинь философского Олимпа. Э. Соловьев писал замечательные стихи и поэмы на тот же сюжет, А. Гулыга – сатирическую прозу. Коллективными усилиями был создан образ Митрофана Лукича Полупортянцева – дремучего невежды с огромным апломбом и мощными связями, восходящими к "свекру мому Тимофеевичу" в партийных небесах, наушника и стукача, рьяного гонителя вольнодумства и свободомыслия. Митрофан Лукич был слепком с биографий многих "ведущих" философов того времени, собирательным образом, воплотившим "типические" черты этой когорты мирской поповщины и поповствующих мирян. От имени Полупортянцева философской братии говорились такие вещи, которые нельзя было сказать напрямую и которые в этой форме она вынуждена была проглатывать. Доносы в РК КПСС шли один за другим. В 1965 году я был вызван для собеседования к первому секретарю РК. Собеседование по тем временам было "мягким" – газету рассматривали, дивились, ненавязчиво "журили" за перебор. После 1967 года, когда я уже не работал в институте и газете, ее следующий редактор Н. Юлина получила партвзыскание "на полную катушку".

Хотелось бы выделить наиболее значимые, на мой взгляд, имена социологов этого периода – московских, ленинградских, уральских, сибирских – из тех, с кем довелось непосредственно сотрудничать.

Юрий Александрович Левада – высокий интеллект, открытое сердце, глубокий прирожденный демократизм, богатая, образная, непринужденная речь, тонкий юмор, обширные познания во многих областях теоретической и прикладной социологии. Таковы существенные черты "Большой Левады", как именуется он среди друзей. Его докторская диссертация и книга "Социальная природа религии" (1965) до сего времени остаются классическими – он дал блестящий анализ "земных корней" не только "священного", но и "светского", в принципе любого религиозного культа, религии как социального института, религии как социального регулятора. В эпоху постсталинизма его книга прочитывалась (правда, теми, кто мог уразуметь) как очень серьезная критика христианизированного или утопизированного марксизма. В наши кризисные дни глобального увлечения религиозностью и конфессиями эта книга обнажает социальный механизм формирования религии.

Мне думается, что Левада дальше, чем кто-либо другой, прошел путь к "внутренней свободе" – для него Маркс был не "единственным", а одним из великих социологов. Путь такого рода духовной эмансипации раньше или позже предстояло пройти каждому из нас. Занятия в теоретическом семинаре у Левады в 66-68 годах были для меня большой и серьезной школой. Отчетливо помню, когда я как-то употребил словесный штамп "буржуазная социология", Юрий Александрович мгновенно остановил меня: "Давайте, чтоб на нашем семинаре это словосочетание было употреблено в первый и последний раз!".

При всей внешней мягкости, доброте и толерантности Ю.А. Левада всегда сохраняет целостность человека, внутренне глубоко убежденного в своих взглядах, хотя и не навязывает их другим. Он принципиален в лучшем смысле этого слова и убедительно доказал это, когда попал под огонь "партийной" критики и в партийную опалу: он не изменил свои позиции ни на йоту.

Николай Иванович Лапин , с присущими ему огромной работоспособностью, основательностью и ответственностью в сочетании с "искрой божьей" – генерацией новых идей и подходов. От работ философских ("Молодой Маркс") он пришел к теоретической социологии. Мы вместе работали над проектом "Социальная организация" (к сожалению, не доведенным до эмпирического исследования). Он сумел сплотить вокруг себя коллектив талантливых социологов (Н.Ф. Наумова, Э.М. Коржева, А.И. Пригожин), вместе с которыми впоследствии плодотворно работал в Институте системных исследований. В последнее время я вновь сотрудничал с ним по проекту "Социальные ценности" и считаю, что это теоретико-эмпирическое исследование – одна из наиболее серьезных фундаментальных работ, проводимых академической наукой.

Галина Михайловна Андреева. Впервые я увидел ее в 1943 году во дворе казанской школы, когда она приехала на побывку с фронта в новеньких погонах и боевых орденах. Затем мы встречались на философском факультете МГУ, где она училась на несколько курсов младше меня. В 60-е годы Галина Михайловна подготовила докторскую диссертацию и выпустила книгу по зарубежной эмпирической социологии. Она ввела в обиход множество новых понятий, имен, концепций и выдержала книгу в достаточно позитивном духе, так что та стала хорошим подспорьем для изучения социологических методов.

Борис Андреевич Грушин – человек холерического, взрывного темперамента, с живыми глазами и цыганской кровью в жилах ("мой дед табор водил!"). Прирожденные качества организатора позволили ему успешно водить социологический "табор" на полигон в Таганроге ("Таганрог должен быть разрушен!"). Дар публициста сочетается в нем с очень серьезной теоретической подготовкой в области логики, философии, социологии. Он автор работ по логике исторического процесса, "Мир мнений и мнения о мире", "Массовое сознание". При подготовке к таганрогскому семинару он самым тщательным образом разработал концепцию и инструментарий исследования общественного мнения ("47 пятниц"). В ИКСИ я прослушал курс его лекций по организации исследований: "Мне надо изложить свои идеи, и чтобы Лапин и Денисовский слушали и задавали мне каверзные вопросы"...

Владимир Николаевич Шубкин – экономист, социолог, замечательный публицист – был одним из основателей ИКСИ. Помню его острые выступления на Сухумской и других конференциях: "Социологию нельзя делать на общественных началах. Попробуйте предложить академику Будкеру делать физику на общественных началах!". Обнаружив социально-психологическую несовместимость с М.Н.Руткевичем, он ушел в ИМРД, где вместе с Л.А. Гордоном и Э.В. Клоповым выпускал интересные работы по социальной статистике. Позднее (в 1987 и последующих годах) он напишет серию публицистических работ, из которых особо выделяется прекрасный социологический анализ советской (тоталитарной) бюрократии.

Борис Цезаревич Урланис принадлежал к более ранней генерации первой декады века, о ней он написал книгу "Мое поколение". Это был наш крупнейший демограф (он был исключительно плодовит и конструктивен, список его работ огромен), живой и талантливый человек, очень быстро нашедший общий язык с молодыми социологами. В тогдашней экономической науке он поневоле пребывал в некоторой изоляции: демография была не в чести.

Об этом человеке можно сказать: он жил наукой, все остальное было для него несущественно. Я как будто слышу его теноровый голос – Урланис с присущим ему жаром и убежденностью излагает свои мысли. Ученые такого калибра составляют цвет и гордость науки любой страны. У нас его не удостоили вниманием. Помню, он звонил мне ночью глубоко обиженный: накануне отлета "зарубили" поездку на VIII социологический конгресс; причина проста – за границей родственники из Прибалтики.

В горах Памиро-Алая (Фаны) есть "четырехтысячник", который первовосходители (В.Н. Жуков, Н.А. Колбановская) назвали пиком Урланиса...

Леонид Абрамович Гордон . Мы познакомились в конце 60-х на совещании в ЦСУ по Всесоюзной переписи населения (предложения социологов, кстати, были тогда с негодованием выслушаны и с негодованием отвергнуты). Гордон уже был известен мне как один из активных участников комплексного исследования в Таганроге, результатом чего явилась классическая ныне книга "Человек после работы". Светлой зависти достойно его умение работать с официальной статистикой – извлекать из нее потаенное (информацию) и выбраковывать камуфляж ("шум"). Это дано не каждому. Результатом подобной работы была четкая констатация, что по основным показателям материального благосостояния и зарплат наша страна находится на последних местах по сравнению с Восточной Европой ("соцстранами"). Большую ценность представляют его исследования по структуре рабочего класса (совместно с А.К. Назимовой) и особенно – по классовой структуре 30–40 годов ("Что это было?" – совместно с Э.В.   Клоповым). Все его выступления содержательны и ярки по форме. Этот социолог талантлив на всю жизнь.

Юрий Николаевич Давыдов в 60-е годы заявил о себе глубокой работой по социальным проблемам труда, в 70-80-е – серией исследовательских работ по истории социологии. Находясь в отделе Осипова, он создал собственную школу по изучению зарубежной социологии. Только в 1989 году, с приходом в институт В.А.   Ядова, он избавился от "крепостной зависимости" и получил самостоятельный отдел.

Владимир Александрович Ядов в 60-е годы – лидер ленинградских социологов. Теоретическое и личное содружество с ним складывалось постепенно. Прежде всего высокой оценки заслуживала книга (его и А.Г. Здравомыслова) "Человек и его работа". Очень интересен был доклад на Ленинградской конференции 1966 года, организатором которой он был. В 67-м мне пришлось в качестве рецензента от сектора Левады ознакомиться с его докторской диссертацией, и я понял, на каком серьезном уровне работает этот социолог. В 68-м мы встретились с ним на симпозиуме по структурному функционализму в Кяэрику, когда он работал над первым изданием своей книги "Методология и процедуры социологического исследования". Позже я специально ездил в Ленинград для консультаций с ним. Должность директора института – адски трудная. Но он, как и прежде, умеет усваивать, обобщать и порождать новые идеи. Ему менее всего свойственны чванство и напыщенность, он открыт для любой дискуссии и спора. Его не оставляют "детскость души" и неистребимое любопытство к новой теории и эмпирии. Только так и можно работать в науке.

Татьяна Ивановна Заславская появилась на социологическом небосклоне в конце 60-х – начале 70-х годов. Она представила в институт интересный проект по социологии села, как и первые данные о социально-экономическом казахстанском эксперименте Худенко. В 1975 году она прекратила свое сотрудничество со Староверовым и ИСИ. Я считаю, что Т.И.   Заславская и Р.В.   Рывкина нанесли наиболее серьезные удары по вульгарному сталинскому мифу о социальной структуре, который господствовал у нас с 30-х по 80-е годы ("Социология экономической жизни" и другие их работы). Меня объединяет с Татьяной Ивановной память о нашем общем друге, трагически погибшем альпинисте, поэте и художнике Викторе Жукове.

Мне хотелось бы сказать добрые слова об уральских социологах – Льве Наумовиче Когане, известном не только трудами по социологии культуры, но и остроумными стихами (нам доводилось вступать в поэтические соревнования на социологических ристалищах); о прекрасном исследователе социологии труда и рабочего класса Наримане Абдрахмановиче Аитове; об умнейшем Захаре Ильиче Файнбурге, который ушел от нас, оставив хорошую книгу о культе личности; о рано умершем грузинском социологе Винори Михайловиче Квачахия... Все эти люди были первыми. Все они внесли свой вклад в возрождение социологии.