Глава девятая софисты. Скептики

Античные софисты из-за односторонней критики их взглядов Платоном получили отрицательную оценку у более поздних авторов, в том числе у историков филосо­фии нового и новейшего времени. В результате стерлась грань между античной и современной софистикой; древ­ние «мудрецы» (софисты) пользовались и ныне поль­зуются дурной славой извратителей философии, против­ников истинного знания.

Однако отождествление античной софистики с софи­стикой современной является недопустимой модерни­зацией древней философской мысли. Это было уже установлено некоторыми зарубежными историками фило­софии (в особенности Гегелем, а затем английским исто­риком Греции Гротом). Но подлинное историческое зна­чение античной софистики можно установить, лишь принимая во внимание ленинское определение философ­ского понятия «софистика», а также ленинское замеча­ние о том, что уже в древности диалектика послужила мо­стиком к софистике (см. 3, т. 30, стр. 6).

Сопоставляя диалектику и софистику, Ленин устанав­ливает следующее существенное различие между ними: «Всесторонняя, универсальная гибкость понятий, гиб­кость, доходящая до тождества противоположностей, — вот в чем суть. Эта гибкость, примененная субъективное эклектике и софистике. Гибкость, примененная объектив­но, т. е. отражающая всесторонность материального про­цесса и единство его, есть диалектика, есть правильное отражение вечного развития мира» (3, т. 29, стр. 99).

Характерным отличием софистики античной от софи­стики современной было применение ею гибкости поня­тий и субъективно, и объективно.

Самым выдающимся представителем софистов был Протагор (ок. 480 — ок. 410 до н. э.).

Древние источники сообщают, что до своей встречи с Демокритом Протагор (оба они были жителями Абдер) занимался физическим трудом, был носильщиком дров. Рассказывают, что однажды Демокрит встретился с но­сильщиком, который с необыкновенной ловкостью, с по-

_Мощью изобретенного им приспособления, укладывал дрова в вязанки. Заговорив с ним, Демокрит поразился его умом и привлек к обучению философии. Это и был Протагор. Благодаря покровительству и помощи Демо­крита он приобщился к умственному труду и вскоре стал известным софистом-мудрецом.

Не удивительно, что Протагор, как и некоторые дру­гие софисты, в отличие от большинства древнегреческих философов ¹ не чуждался физического труда и в своей жизни сочетал практическую и теоретическую деятель­ность.

По свидетельству Платона, софист Гиппий похвалялся большой практической сноровкой: «Ты рассказывал, что в бытность твою когда-то в Олимпии все, что было на твоем теле, было сделано твоими собственными руками. Прежде всего перстень (с этого ты начал), который у тебя, был твоей работы. Таким образом (ты показывал), что умеешь вырезывать перстни. И также твоей работы была другая печать, и щетка, и пузырек для масла. Все это ты сам сделал. Далее ты утверждал, что обувь, кото­рая была на тебе, и плащ, и хитон ты сам себе сшил. Но что всем показалось наиболее поразительным и являю­щимся доказательством величайшей мудрости, (так это) бывший на тебе пояс хитона» (26, вып. II, стр. 27).

Внимание Протагора и других софистов к практиче­ской стороне человеческой деятельности — одна из осо­бенностей античной софистики.

В качестве яркого образца античной софистики рас­смотрим широко известное положение Протагора о том, что человек есть мера всех вещей. В этом положении про­тиворечиво соединено и субъективное и объективное при­менение гибкости понятий, ибо его невозможно свести только к абсолютному релятивизму и тем более к субъ­ективному идеализму. Ведь согласно Протагору, в объек­те познания, в «текучей материи», заключаются противо­положные «логосы»; реальность изменчива и противоре­чива; каждый человек познает то, что соответствует ему как познающему субъекту; поэтому он и выступает в качестве меры, критерия всех вещей. Одна и та же вещь одному кажется горькой, другому — сладкой. У Герак­лита Эфесского релятивизм был элементом диалектики — противоположности даны в некотором диалектическом единстве; у Протагора же противоположности реальны, но не даны в единстве; диалектика Гераклита переросла в софистику Протагора. Обнаруживается противоречие между материалистической тенденцией учения о «теку­чей материи», с одной стороны, и явным субъективизмом в понимании человека как «меры всех вещей» — с другой.

По свидетельству Секста Эмпирика, Протагор «гово­рит, что материя текуча и при течении ее беспрерывно происходят прибавления взамен убавлений ее и ощуще­ния перестраиваются и изменяются в зависимости от воз­растов и прочих телесных условий. Он говорит также, что причины всего того, что является, лежат в материи, так что материя, поскольку все зависит от нее самой, может быть всем, что только является всем [нам]. Люди же в раз­личное время воспринимают по-разному, в зависимости от различий своих состояний» (26, вып. I, стр. 10).

В учении Протагора софистика как универсальная гибкость понятий, примененная субъективно, переплета­лась с диалектикой в античном смысле этого слова как сопоставлением противоположных взглядов с целью отыскания истины.

Для понимания рационального смысла протагоров- ского положения «человек — мера» необходимо проанали­зировать его содержание в полном объеме, а не вырывать его начальную часть из всего контекста сохранившегося фрагмента. Протагор, по свидетельству Платона, говорит: «Мера всех вещей — человек, существующих, что они существуют, а несуществующих, что они не существуют» («Теэтет», 152 а). Неверно было бы считать, что Прота­гор имел в виду человека, только созерцающего вещи. Нужно признать, что он имел в виду и действующего че­ловека, преобразующего мир вещей практически. Если это так, то тезис Протагора относится не к вещам вооб­ще, а к человеческим делам, а следовательно, имеет ра­циональный смысл, ибо преобразуя окружающие его предметы, создавая новые вещи, человек тем самым дей­ствительно становится мерой вещей (дел).

А что это именно так, подтверждается свидетельством Секста Эмпирика, поясняющим смысл терминов «мера» и «вещей». «Мерой» Протагор называл критерий, а под «вещами» подразумевал дела, «то, что делается» (26, вып.

j стр. 60). В таком случае знаменитый афоризм Прота­гора приобретает следующий смысл: человек есть крите­рий всех дел.

Одна из заслуг Протагора в истории диалектического мышления, надо полагать, состояла в том, что он выска- _заЛ __ пусть туманно и в парадоксальной форме — догад­ку о диалектике взаимоотношения человека и природы в процессе трудовой деятельности.

Поскольку Протагор рассматривал природу и общество в их развитии, его учение близко к диалектике Герак­лита; поскольку же он сталкивал противоположные, взаимоисключающие суждения, он близок к диалектике Зенона. Эта его близость к двум разновидностям антич­ной диалектики и определяет значение его взглядов в истории древнегреческого диалектического мышления.

Основная заслуга Протагора и других античных со­фистов состояла в том, что они сосредоточили внимание на проблеме гибкости понятий. Правда, они перешли меру, абсолютизировав эту гибкость и тем самым подме­нили диалектику софистикой. В борьбе с софистикой как субъективным применением гибкости понятий различ­ными путями развивалась диалектика Сократа, Платона и Аристотеля.

* * *

Некоторую роль в развитии диалектических традиций античной философии сыграл скептицизм — довольно ши­рокое философское направление, возникшее еще в IV в. до н. э., а позднее (в III—II вв. до н. э.) возобладавшее в Платоновой Академии. Наиболее известные его пред­ставители — Пиррон, Агриппа, Аркесилай, Энесидем, Секст Эмпирик.

Восходя своими теоретическими корнями к учениям элеатов, мегарцев и в особенности софистов, античный скептицизм развивал диалектику в той ее отрицательной форме, которую она приобрела у Зенона.

Молодой Маркс в своих тетрадях по истории эпику­рейской, стоической и скептической философии писал, что скептики «бросили выравнивающий, сглаживающий уче­ный взгляд на прежние системы и обнаружили таким образом противоречие и противоположность. Общий про­тотип их метода также дан в элейской, софистической и доакадемической диалектике» (1, стр. 209).

Собирая и противопоставляя положения различных философов и философских школ, скептики выявляли про­тиворечивость их суждений по поводу одного и того же предмета, доказывали, что философские системы включа­ют в себя противоположные, взаимоисключающие, отри­цающие друг друга идеи. Стремясь обосновать некое все­общее искусство опровержения, скептики указывали, что каждое положение имеет свою противоположность, и тем самым вскрывали диалектику противоположных опреде­лений; на этом основании они выступали против догма­тичности односторонних утверждений.

Эта борьба с догматизмом, разработка аспекта отри­цания, свойственного процессу мышления, и это неволь­ное раскрытие диалектической противоречивости мышле­ния и составляли диалектический момент в философство­вании скептиков.

Для доказательства противоречивости восприятия и мышления скептики разработали специальные аргументы и приемы — тропы, которые и выявляли диалектику взаи­моисключающих моментов познающей деятельности. Из­вестны 15 скептических тропов, из них 10 старых, или Пирроновых, и пять новых, или Агрипповых. Пирроновы тропы касаются главным образом релятивности чувствен­ных восприятий, а Агрипповы направлены против догма­тизма в понимании понятий, категорий, теорий.

Однако в факте противоречивости мышления сами скептики усматривали не отправной пункт для поисков истины, а только доказательство невозможности ее до­стичь, что и делало их диалектику отрицательной. Вне поля их зрения оставались диалектическое, противоречи­вое единство противоположностей, необходимость сведе­ния противоположных определений к единству, а отрица­ния — к синтезу. В этом смысле Гегель справедливо за­мечает, что скептицизм пользуется диалектикой против самой диалектики и что в истории философии скептики выступают «половинчатыми диалектиками». Тем не менее Гегель же подчеркнул и заслугу скептиков в историче­ском развитии диалектики. «Если, впрочем, — писал он, — еще и теперь скептицизм часто рассматривается как не­преодолимый враг всякого положительного знания вооб­ще, и, следовательно, также и философии, поскольку по­следняя имеет дело с положительным познанием, то сле­дует против этого заметить, что скептицизма должно бояться лишь конечное, абстрактно рассудочное мышле­ние и лишь оно не может устоять против него; филосо­фия же, напротив, содержит в себе скептицизм как мо­мент, именно диалектический момент. Но философия не останавливается на одном отрицательном результате диа­лектики, как это происходит со скептицизмом. Последний ошибочно понимает этот результат, беря его лишь как голое, т. е. абстрактное, отрицание, ибо отрицательное, получающееся как результат диалектики, именно потому, что оно представляет собою результат, есть вместе с тем и положительное, так как содержит в себе, как снятое, то, из чего оно происходит, и не существует без послед­него» (42, т. 1, стр. 139). Диалектика, хотя и включает отрицание как свой существенный момент, вместе с тем к отрицанию не сводится. Абсолютизация отрицания ме­тафизична, как и игнорирование отрицания.

Подлинная диалектика преодолевает скептицизм.