Разложение древнегреческой мифологии и возникновение философии как особой формы общественного сознания

Поразительное богатство сюжетов древнегреческой мифологии широко известно. Одно из наиболее сущест­венных ее отличий от древневосточной мифологии состо­ит в том, что она проделала более четкую эволюцию от дисгармонично-чудовищных, расплывчатых образов, ка­кие ей были свойственны в более древнюю эпоху, ц образам более гармоничным, преимущественно зооморф­ным, и, наконец, к образам вполне гармонично-антропо­морфным. Уже эта черта древнегреческой мифологии сви­детельствовала о большей власти, достигнутой здесь чело­веком над природой, а также о формировании личностного начала в духовной жизни древних греков. Об увеличивав­шейся уверенности человека в своих силах свидетель­ствовало и появление в составе мифологических образов многих героев, которые нередко бросали вызов влады­кам Олимпа.

Другое существенное отличие древнегреческой мифо­логии от древневосточной заключается в том, что ее пла­стичные образы не были столь жестко подчинены рели­гиозно-догматическим системам, как это имело место в странах Древнего Востока, а находились с ними в до­вольно свободных отношениях. Отсутствие в Древней Греции единой централизованной государственности, с необходимостью требовавшей для своей прочности разра­ботанной религиозно-идеологической системы, наличие множества полисов, в которых такие системы порой зна­чительно отличались друг от друга, обусловили здесь и меньшую роль сакральной деятельности жрецов по срав­нению со странами Древнего Востока.

По мере уменьшения религиозно-культового содержа­ния древнегреческой мифологии возрастало значение ху­дожественно-эстетических элементов, столь богато пред­ставленных в ней. Известно, какого яркого расцвета до­стигло древнегреческое искусство во всех своих много­образных формах. И едва ли не все они возникли из лона мифологии, дифференцировавшейся в процессе образова­ния классовой государственности в Древней Греции в новые формы общественного сознания. Согласно извест­ной характеристике Маркса, мифология составила не только арсенал, но и почву великолепного древнегрече­ского искусства.

Для возникновения философии в Древней Греции осо­бое значение имеет «перезрелость» ее мифологии. Мы можем судить об этом по ее важнейшим памятникам — прежде всего по произведениям Гомера и Гесиода. Пер­вые из них — знаменитые «Илиада» и «Одиссея», самые ранние творения древнегреческого эпоса. В многочи­сленных ситуациях, описанных здесь, переплетаются действия богов, героев и людей. Обе поэмы не только древнейшие памятники древнегреческой мифологии, по и продукт художественного творчества, далекий от абсо­лютной веры в мифологические объекты. Гомер выражает явно критическое отношение к традиционным олимпий­ским божествам. Антропоморфизируя их, наделяя богов многими человеческими недостатками, он тем самым ослабляет их олимпийскую недосягаемость и приближает их к людям. Однако наряду с такой антропоморфиза- цией некоторые божества представлены не столько как олицетворение чего-то, сколько просто как природные стихии.

Важнейшая из этих стихий названа Океаном, пред­ставляющим собой огромную пресноводную реку, опоя­сывающую всю землю, питающую не только речки, род­ники и колодцы, но и соленые моря. Именно от Океана и его супруги богини Тефии происходит все сущее на земле. На первый взгляд непонятно, почему именно пресная вода в Греции, окруженной морями, объявляется первоначалом, порождающим также и соленую воду мо­рей. Историки мифологии и философии так отвечают на этот вопрос: представление это просто заимствовано древ­ними греками из шумеро-вавилонской мифологии (воз­можно, через посредство финикиян), где роль этого на­чала вполне объяснима природными условиями Между­речья, которое образовано Тигром и Евфратом, имев­шими определяющее зргачение для сельскохозяйственной деятельности его населения.

Хотя за множеством явлений природы и человеческих действий скрывается направляющая деятельность Зевса и других богов как сверхъестественных личностей, все же иногда у Гомера события происходят и естественным путем. Смутно вырисовываются контуры необходимости в виде судьбы, чаще всего олицетворенной образом Мойры. Она далеко не всегда подчиняется Зевсу, часто высту­пая наряду с ним, а иногда даже как сила высшая, чем он. Для будущего возникновения философии очень важно было и то обстоятельство, что в числе трех способно­стей человеческого сознания наряду с душой (psyche) и духом (thymos) назван ум (noos, будущий noys атти­ческого наречия).

Для перезрелости древнегреческой мифологии еще оолее характерны две поэмы Гесиода, в особенности «Те­огония» («Родословие, или происхождение, богов»).

В отличие от высокохудожественных поэтических произ­ведений Гомера сравнительно небольшая поэма Гесиода, пронизанная духом рассудочности, стремилась прежде всего к изложению и систематизации мифологических воззрений, распространенных среди древних греков во множестве вариантов. Решение такой задачи свидетель­ствовало о начавшемся процессе разложения этих воззре­ний, превращавшихся из объекта нерефлектируемой кол­лективной веры в объект первоначального осмысления. Рисуя последовательность появления мифологических существ, Гесиод сознательно ставит перед собой объясня­ющую задачу, «все излагая подробно, что было, что есть и что будет» (28, стр. 170).

Теогония превращается у автора в космогонию. В ка­честве начала теокосмогонического процесса Гесиод объя­вляет Хаос, который в сущности не персонифицирован. В данном контексте его следует трактовать не столько как «беспорядок», сколько как «зияние», т. е. по сути как пространство, как арену для последующей космиче­ской драмы. Лишь после Хаоса рождаются «широкогру­дая Гея» (Земля), «сладкоистомный Эрос» (Любовь, олицетворяющая движение и едва ли не всякую космиче­скую энергию), «сумрачный Тартар», олицетворяющий земные недра, и другие космические начала, представлен­ные, как иногда у Гомера, больше как абстрактные при­родные силы, нежели как олицетворенные существа. Земля порождает Уран (звездное небо). От брака Геи и Урана рождаются Океан, Солнце, Луна, гигантские чудовища, «Крон хитроумный», олицетворяющий время, а затем уже появляется поколение олимпийских богов во главе с Зевсом. Они наиболее антропоморфизиро- ваны.

Одна из главных — и по существу диалектических — проблем мифологического мировоззрения даже на стадии его разложения — это генетическая проблема, сформули­рованная в самом названии поэмы. Интерес Гесиода сосредоточен на том, чтобы выяснить, «как наша земля зародилась, как беспредельное море явилося шумное, ре*ш, звезды, несущие свет, и широкое небо над нами; кто из бессмертных подателей благ от чего зародился» (28, стр. 172—173). Однако для будущего возникновения философии весьма знаменательно, что «великая бездна» (chasma), т. е. все тот же Хаос, показывается и как суб- станциалъное начало, иоо «там и от темной земли, и от Тартара, скрытого в мраке, и от бесплодной пучины морской' и от звездного неба все залегают один за дру­гим и концы и начала, страшные, мрачные. Даже и бо­ги пред ними трепещут» (28, стр. 193, 195). Здесь перед нами снова вырисовываются контуры будущей естест­венной необходимости.

Разумеется, возникновение философии не представля­ло собой некоего спонтанного процесса происхождения ее из мифологии. За одни образы мифологии как тради­ционного мировоззрения держались прежде всего эвпа- триды, не заинтересованные в изменении вековых устоев общественной жизни. Другие образы мифологии состав­ляли мировоззрение мелких земледельцев. Но в городах, где возникли и развивались новые классы, где ярче всего проявилось личностное начало, мифология подвергалась критике, а иногда и осмеянию.

Возникновение в древнегреческом мире философии как особой формы общественного сознания, как специ­фической разновидности духовной деятельности людей стало возможным после того, как эта деятельность могла опираться на понятия, слагавшиеся на основе богатого производственного, социального и морального опыта древних греков. Недаром сами они именовали мудре­цами (мудрец — sophos) тех своих выдающихся деятелей, которым приписывали авторство многих изречений, резю­мирующих народную мудрость (например, «ничего через меру», «познай самого себя» и др.). К числу «семи му­дрецов» (некоторые источники называют большее число) всегда относили первого древнегреческого философа и ученого Фалеса и упоминавшегося выше афинского поли­тического деятеля и поэта Солона.

Философия отделяется от мифологии по мере форми­рования понятий, без которых ие был бы возможен прин­цип рационального обоснования, осмысления природного и человеческого мира. Конечно, этот процесс нельзя мыслить как некий непродолжительный акт, занявший несколько лет или десятилетий. В действительности он охватил весь ранний этап развития древнегреческой фи­лософии, начавшийся, возможно, еще в конце VII в. до н. э. и продолжавшийся примерно до середины и даже ДО второй половины V в. до н. э. — эпохи Парменида, оенона, Демокрита и Сократа.

Мифологические образы-представления многозначны, расплывчаты, неопределенны. Философия стремилась трансформировать эти образы в понятия, но долго еще не была способна изжить такую расплывчатую много­значность, хотя и значительно уменьшала ее. В этой органической особенности философского мышления — одно из важнейших проявлений только что упомянутого процесса рационализации, посредством которого филосо­фия отделяется от мифологии.

Естественно, что процесс рационализации мировоззре­ния, приведший к появлению философии, в которой по­нятийные элементы постепенно брали верх над образами и представлениями, опирался и на те научные знания, которые Фалес, а затем и многие другие древнегреческие философы, ученые и мудрецы черпали у древних египтян, вавилонян и других народов Ближнего Востока. Но мате­матические и астрономические истины приобретали у древнегреческих мудрецов другую форму. Это относится прежде всего к математике, роль которой в процессе рационализации мировоззрения особенно велика. Наи­большие заслуги принадлежат здесь школе Пифагора (существовавшей примерно с конца VI до IV в. до н. э.). Благодаря ее деятельности математика стала важнейшей теоретической, доказательной отраслью знаний. В этой связи необходимо отметить, что Пифагор был первым, кто ввел словосочетание философия, которое встречается в дальнейшем у многих древнегреческих мудрецов, подчер­кивавших им свою любовь к истине и стремление иссле­довать ее.

Само появление этого слова было связано с целой ре­волюцией в мировоззрении. Ведь словом «мудрость» (София) древние греки обозначали всякое практическое умение, доведенное до степени искусства. И мудрость морально-политическая, на поприще которой почти исклю­чительно подвизались «семь мудрецов», была лишь выс­шим проявлением мудрости, понимавшейся как практи­ческое искусство. Появление же слова «философия», т. е. «любовь к мудрости», знаменовало возникновение чисто теоретического знания. Для его представителей, филосо­фов, дело размышления, мысли становится главным де­лом их жизни. Слово «философия» несло сугубо мировоз­зренческую нагрузку.

Поразительно богатство философских идей, разви- авшихся различными древнегреческими мыслителями; оно не раз высоко оценивалось классиками марксизма- ченшшзма. По словам Энгельса, «в многообразных фор­мах греческой философии уже имеются в зародыше, в процессе возникновения, почти все позднейшие типы мировоззрений» (2, т. 20, стр. 369).

Среди них следует отметить прежде всего становле­ние материализма. Он окреп в борьбе с мифологическим мировоззрением, стремясь к естественному объяснению всех природных явлений. Однако при всем противопоста­влении себя мифологии материализм длительное время сохранял и немало черт зависимости от нее, пока в уче­ниях Демокрита, а затем Эпикура и Лукреция (послед­ний — в I в. до н. э., уже в Древнем Риме) не приобрел максимальной зрелости, возможной в условиях древно­сти, и не стал резко враждебным к религиозно-мифоло­гическому мировоззрению. С другой стороны, развивался идеализм, окончательно оформившийся в произведениях Платона. В платонизме, как и в других разновидностях идеализма, сохранялась и даже углублялась связь с рели­гиозно-мифологическим мировоззрением.