1.2.Понятие пермского текста.

Важную роль в организации пермского текста играют общекультурные модели. Прежде всего нельзя считать с влиянием универсальной символики города, которая выработана культурой нового времени и организует восприятие и текст большого города вне зависимости от его местонахождения и истории. [В.Абашев, 2000, 38]Такой универсальный характер имеет в первую очередь противопоставленность города деревне (природе) и широкий спектр связанных с этой базовой оппозицией характерологических черт города : власть города над человеком, искусственность и механистичность жизненного уклада, губительное влияние на природу и искажение нравственных основ существования, лихорадочный темп жизни , одиночество в многолюдии и т.п. Впрочем, хотя эти черты и присутствуют в самоощущении Перми и отражаются в ее описаниях , они не играют определяющей роли и скорее факультативны. В отличии от своего рода соседа Екатеринбурга , Пермь не чувствует себя уверенно в роли современного мегаполиса , хотя номинально располагает близкими такому типу города демографическими , экономическими , политическими и социокультурными параметрами.

В значительно большей степени в восприятии и репрезентации Перми проявлены черты провинциального города как колоритного и очень влиятельного топоса русской культуры, сложившегося в многочисленных литературных версиях за более чем столетний период, начиная с 1830-х годов. Для него характерны удаленность от центра не как географическое ,а скорее как онтологическое свойство, изолированность в пространстве, особая темпоральность с характерной замедленностью и иллюзорностью, вплоть до остановки времени. Провинциальный город как литературный локус характеризует засасывающая вязкость жизни как метафизическое качество , чувство обреченности , которое пронизывает существование , господство массового , стереотипного, рутинного над индивидуальным и творческим и т.д. Все эти черты без труда можно обнаружить в самосознании и существующих описаниях города, где Пермь в своей семиотической репрезентации предстает лишь как один из вариантов выстроенного русской литературой за столетие некоего города N.

В семиотической интерпретации Перми обнаруживается влияние и другой очень влиятельной культурной модели – петербургского текста. Участие моделей петербургского текста в формировании пермской семиотики объясняет отчасти образа призрачной , инферальной Перми. Семиотический параллелизм Петербурга и Перми в этом отношении бросается в глаза.

Культурные модели описаний «промышленного центра» и «провинциального города N» универсальны. В сфере их действия «пермский текст» проявляется в своих типологических качествах, свойственных отражениям многих других развитых городских локусов. Эти модели , как и модель текста петербургского, во многом способствуют макроструктурной организации «пермского текста», но не им принадлежит решающая роль в его интеграции.

Главным структурным началом , полагающим границы «пермского текста» и фокусирующим его целостность , главной моделью пермского текста можно считать имя города. Это решение может показаться исключительно тривиальным, но только на первый взгляд. Вопрос о связи имени и вещи остается одним из самых сложных в культурологии и философии языка, но во всяком случае энергетически суггестивная и формально структурирующая активность имени собственного с мифологическим мышлением : имя разворачивается в миф, миф преображает вещь.[ В.Абашев, 2000, 43]

Итак, граница «пермского текста» определена семантическим горизонтом имени и его референцией. Его ключевые имена ПЕРМЬ и КАМА с их семантической плотностью, оттененной ощущением загадочности, генерирует главные особенности структуры и семантики пермского текста.

Знакомство с описаниями Перми позволяет достаточно уверенно выделить такой формально лингвистический механизм развития пермского текста , как анаграмматическое мультиплицирование ключевого имени. Иначе говоря, анаграммы ключевого имени подспудно намечают возможности и варианты развития семантики текста. При этом спонтанно или риторически возникающая анаграмма может сюжетироваться. Так, в частности, сформировался один из сюжетов пермского текста – сюжет «перемены», изменения участи при встрече с Пермью. Встреча с Пермью осознается как знак перемены в судьбе.

Нет, конечно, оснований полагать, что анаграмматическое мультиплицирование ключевого имени и сюжетация отдельных анаграмм присущи только пермскому тексту. Очевидно, это один из механизмов развития локального текста вообще. Хоть анаграмматический потенциал разных имен различен, в случае Перми он оказывается весьма значительным , а семантическая непрозрачность имени, неясность его значения провоцируют носителей текста на поиски его загадочного смысла. Анаграммирование имени оказывается одним из ключей к искомому смыслу. Механизм сюжетации анаграмм особенно явно обнаруживает собственную формирующую силу текста, ресурсы его саморазвития, его относительную независимость от предметного субстрата и возможности формирующего воздействия на культурное самосознание локального сообщества.