Контуры русской идеи

Понятие «Русская идея» (как и понятие «Американская мечта») явилось на свет много позднее обозначаемого им феномена. По словам Ивана Ильина, одного из самых глубоких отечественных философов XX в., возраст Русской идеи есть возраст самой России¹⁷². И в самом деле, немалая часть проблем, рассматривавшихся впоследствии в рамках концепций ИДЕИ, ставилась и решалась в работах И. Аксакова и К. Аксакова, И. Киреевского, А. Хомякова, П. Чаадаева, А. Герцена, других видных философов, богословов, литераторов. «Если же эту линию, — резонно замечает современный исследователь, — протягивать дальше, то в конце концов мы попадем в средневековый мир древнерусской литературы, где «русская идея» настойчиво присутствует в качестве важнейшего компонента религиозной историографии. Начиная с первых ответов на вопрос «откуда есть пошла земля русская» и далее — через летописи, послания, панегирики, жития, легенды, через теорию «Москвы — Третьего Рима», через споры об исключительности православного царства и самого православия, наконец, через русскую государственность — хорошо различимы усилия постичь не столько саму эмпирическую ткань истории, сколько преобразующую ее провиденциальную, Богом задуманную умопостигаемую идею, задачу, судьбу, миссию»¹⁷³.

Что касается самого понятия «Русская идея» и выстраиваемых вокруг него концепций, во многом «снимающих» (в гегелевском значении этого термина) проблемы и решения, предлагавшиеся русскими средневековыми авторами, и вместе с тем несущих на себе печать новой эпохи, то они появляются лишь во второй половине XIX в.

Широко распространено ошибочное представление, будто термин «Русская идея» ввел в 1880-х годах крупнейший русский философ Владимир Соловьев¹⁷⁴. На самом же деле, как показал в своей книге, опубликованной еще в 1994 г., В. Ванчугов, «создателем неологизма «русская идея» можно считать Ф.М. Достоевского»¹⁷⁵.

В сентябре 1860 г. в газетах «Сын отечества», «Северная пчела» и др. было напечатано подписанное М.М. Достоевским, братом писателя, «Объявление о подписке на журнал «Время»» на 1861 г. «Н.Н. Страхов указал в «Воспоминаниях», что «это объявление несомненно писано Федором Михайловичем» и «представляет изложение самых важных пунктов его тогдашнего образа мыслей»¹⁷⁶. В этом объявлении мы и находим удивительное словосочетание: «русская идея». Причем контекст, в который оно встроено, позволяет утверждать, что Русская идея была предъявлена читателю как концепт (пусть намеченный лишь пунктиром), выражающий выстраданные писателем представления об исторических путях России и о ее отношениях с Западом. В этом убеждает и опубликованное в первом номере «Времени» за 1861 г. «Введение» к циклу «Ряд статей о русской литературе», где Достоевский развивает свое представление о Русской идее.

Любопытно, как писатель объясняет ее появление на свет. Россия, ведомая Петром, говорит он, обратила свой взор к Западу и устремилась, было, по пути Европы. Но русские так и «не сделались европейцами»¹⁷⁷. Вот тогда, убедившись в своей самобытности, они и обратились на поиски «русской идеи»…

Суждение не бесспорное. Однако в нем схвачена реальная диалектика поиска нацией (народом)¹⁷⁸ своей идентичности, своего места и пути в мире. В истории нашей страны не раз случалось так, что неудачные попытки приобщиться к другим политико-культурным (цивилизационным) мирам, вызывая у россиян горькие разочарования, одновременно стимулировали их стремление к более глубокому национальному самопознанию и самоидентификации. Это подтверждает и схема тех скоротечных идейных приключений, которые происходили с нами с конца 80-х по середину 90-х годов нашего века: отречение от «советского социализма» и обращение к Западу — прежде всего в лице Соединенных Штатов как воплощению «цивилизации» и «общечеловеческих ценностей»¹⁷⁹; неудачи с применением западного опыта в России и осознание существенных различий между «этой страной», как стали выражаться некоторые русские¹⁸⁰, и Западом; наконец, разочарование в Европе и Америке и начале новых поисков Русской идеи.

Следующая крупная веха на пути становления рассматриваемого концепта связана уже с именем Владимира Соловьева. 13 (25) мая 1888 г., выступая в Париже с лекцией — она так и называлась: «Русская идея» — он сформулировал ряд положений, составивших основу классической парадигмы Русской идеи, рассуждения о которой стали для отечественной культуры XX в. «почти самостоятельным жанром»¹⁸¹.

«Почти жанр» — это, конечно, еще не жанр. Но социально-политические потрясения, которые с начала нынешнего столетия испытывала Россия, не могли не побуждать отечественных философов, богословов, литераторов размышлять о «назначении» России, ее «пути» и «судьбе». Тут были и Вяч. Иванов¹⁸², и Т. Ардов¹⁸³, и В. Розанов¹⁸⁴, и другие беспокойные сердца и умы, которые не просто поминали всуе Русскую идею (а таких и прежде хватало), но пытались постичь и раскрыть сущность Русской идеи или, во всяком случае, то, что считали таковой.

После Октябрьской революции размышления о русской идее становятся заботой писателей и мыслителей русского зарубежья. Кажется, единственной серьезной работой на эту тему, появившейся «дома» при большевиках, была книга Л. Карсавина «Восток, Запад и русская идея», опубликованная в Петрограде в 1922 г. Напротив, за границей, как замечает исследователь литературы русского зарубежья В. Пискунов, «русская идея была общим достоянием едва ли не всех эмигрантов первой волны, духовным паролем жителей страны с необычным именем «Россия вне России»»¹⁸⁵. О ней писали Г. Адамович, С. Булгаков, В. Вейдле, Вяч. Иванов, Ф. Степун, П. Струве, Г. Флоровский, С. Франк и др. Особо следует выделить в этом ряду И. Ильина и Н. Бердяева.

И. Ильин (высланный из России на печально знаменитом «философском» пароходе) неоднократно обращался к проблематике Русской идеи. Но обобщенный его взгляд на этот феномен нашел отражение в трех небольших статьях, написанных в феврале 1951 г. и объединенных под общим заголовком «О Русской идее». А за несколько лет до этого, в 1946 г., была опубликована книга Н. Бердяева «Русская идея» — сочинение, единственное в своем роде, ибо автор его сочетал в одном лице крупного мыслителя, протагониста Русской идеи и одновременно ее исследователя. По сути дела публикации Н. Бердяева и И. Ильина завершили цикл классических работ, посвященных рассматриваемой проблеме, начатый Достоевским и Соловьевым.

Как же все эти авторы представляли себе предметную сущность Русской идеи? Для Достоевского она есть прежде всего выражение того, «во что мы веруем». Это «убеждения», выражающие наше национальное самосознание, в котором находит воплощение «народное начало». И пусть они покажутся кому-то «прописями». «По нашему мнению, честному человеку не следует краснеть за свои убеждения, даже если б они были и из прописей, особенно если он в них верует»¹⁸⁶.

Иначе трактует Русскую идею Соловьев. «…Идея нации, — настаивает он, — есть не то, что она сама думает о себе во времени». Идея нации есть «то, что Бог думает, о ней в вечности». Так что Русская идея — это не убеждения, как полагает Достоевский, а «мысль, которую… скрывает за собою» исторический факт существования России, «идеальный принцип, одушевляющий это огромное тело»¹⁸⁷ (курсив автора. — Э. Б.) Этот принцип имеет трансцендентный характер. Он не может быть выдуман человеком, он может быть им только открыт, как открывают истину, как открывают объективный закон.

Примерно в том же духе рассуждали и другие мыслители, истолковывавшие — вслед за Соловьевым — Русскую идею в религиозно-провиденциалистском духе. «Меня будет интересовать, — объявляет в самом начале своей книги Н. Бердяев, — не столько вопрос о том, чем эмпирически была Россия, сколько вопрос о том, что замыслил Творец о России»¹⁸⁸. «Россия, — вторит ему И. Ильин, — есть живая духовная система со своими историческими дарами и заданиями. Мало того – за нею стоит некий божественный исторический замысел, от которого мы не смеем отказываться и от которого нам и не удалось бы отречься, если бы мы даже того и захотели. И все это выговаривается русской идеей»¹⁸⁹.

Таким образом, в представлении большинства протагонистов Русской идеи она есть не что иное, как замысел и указание Творца относительно «смысла существования России во всемирной истории»¹⁹⁰, ее «задания», «пути», «места в мире». Но вот что примечательно: и Н. Бердяев, и Вяч. Иванов, и И. Ильин, и многие другие мыслители, придерживавшиеся провиденциалистско-эсхатологической «линии Соловьева», одновременно видят в Русской идее (и тут они следуют уже за Достоевским) выражение национального (народного) кредо «некоторый строй характеристических моментов народного самосознания», «самоопределение собирательной народной души»¹⁹¹ и т.п. Реальная, земная человеческая мысль входит в соприкосновение с божественным замыслом и постигает его. Пусть не полностью и не без противоречий…

Основа традиционной парадигмы Русской идеи — представление о России как стране, «посланной» в мир для выполнения определенной духовной миссии и о русских как уникальном народе, обладающем комплексом черт, соответствующих этой миссии. «После народа еврейского, — убежден Бердяев, — русскому народу наиболее свойственна мессианская идея, она проходит через всю русскую историю вплоть до коммунизма»¹⁹².

Возможно, самое яркое и во всяком случае самое известное выражение русского мессианизма — слова инока Филофея о Москве как «Третьем Риме» Они выражают не только мессианистскую устремленность России, но и специфику ее призвания. «Русская идея, мы знаем это, — писал Владимир Соловьев — не может быть не чем иным, как некоторым определенным аспектом идеи христианской, и миссия нашего народа может стать для нас ясна, лишь когда мы проникнем в истинный смысл христианства». Но уже в той же лекции философ конкретизирует, пусть в самой общей форме, эту миссию. «Восстановить на земле этот верный образ божественной Троицы — вот в чем русская идея»¹⁹³. Так что когда Бердяев заявляет, что «миссия России быть носительницей и хранительницей истинного христианского православия»¹⁹⁴, он, в сущности, повторяет то, что более чем за полвека до него провозглашали В. Соловьев и другие протагонисты Русской идеи.

Миссию России толковали и более широко — как духовное призвание, выходящее за чисто религиозные пределы. Об этом не раз напоминал Достоевский, подчеркивая еще одну важную черту, фиксируемую ИДЕЕЙ, — необыкновенность России¹⁹⁵. О том же говорили и другие наши философы и историки. И это, как подчеркивает Бердяев, вполне естественно, поскольку «русским людям давно уже было свойственно чувство, скорее чувство, чем сознание, что Россия имеет особую судьбу, что русский народ — народ особенный»¹⁹⁶.

В чем же эта «необыкновенность», «особенность» России и русских, позволяющая им выполнить возложенную на них миссию? В каких чертах Русской идеи находит она наиболее полное и отчетливое воплощение?

Эсхатологический дух, ориентация на поиск конечного, предельного, совершенного, абсолютного состояния мира и социума — вот, пожалуй, главная из этих черт. «Уже неоднократно отмечалось, — пишет Л. Карсавин, — тяготение русского человека к абсолютному… Русский человек не может существовать без абсолютного идеала»¹⁹⁷. Он, этот человек, испытывает, по словам Вяч. Иванова, потребность «идти во всем с неумолимо-ясною последовательностью до конца и до края»¹⁹⁸.

В стремлении к совершенному идеалу, к абсолюту русский народ проявляет себя не как искатель счастья и материального благополучия, но, по определению Вяч. Иванова, как искатель «вселенской правды». С исканием абсолюта сопряжены и такие, подчеркиваемые всеми протагонистами Русской идеи, национальные черты, как готовность идти на жертвы и мученичество, радикализм и нигилизм. «Душа, инстинктивно алчущая безусловного… доводит свою склонность к обесценению до унижения человеческого лица и принижения еще за миг столь гордой и безудержной личности, до недоверия ко всему, на чем напечатлелось в человеке божественное, — во имя ли Бога или во имя ничье, — до всех самоубийственных влечений охмелевшей души, до всех видов теоретического и практического нигилизма»¹⁹⁹.

Русскую идею характеризует устремленность к совместному образу действий, совместному достижению общей цели. Эту черту называли по-разному: «всенародностью», «хоровым началом» (Вяч. Иванов), «коммюнотарностью» (Н. Бердяев), «коллективизмом», но чаще всего (А. Хомяков, С. Трубецкой и другие) — «соборностью». «Соборность, — поясняет Бердяев, — противоположна и католической авторитарности, и протестантскому индивидуализму, она означает коммюнотарность, не знающую внешнего над собой авторитета, но не знающую и индивидуалистического уединения и замкнутости»²⁰⁰. Соборность есть, таким образом, социоцентризм, как антитеза индивидоцентризма и индивидуализма. Она не исключает свободы, но изначальным, автономным субъектом этой свободы выступает социум, т.е. целое, а не индивид как его часть.

Забегая вперед, скажу, что российское «хоровое начало» радикальным образом отличается от американского индивидуализма — различие, предопределяющее многое и в судьбах американской и близких к ней европейских культур (в частности, классического либерализма) на российской земле, и в непосредственных отношениях — не только политических — между США и Россией, и в перцептивной оптике, характерной для народов, а значит и для властей двух стран.

Русская идея ориентирует на непосредственное, чуждое формализма, в том числе правового, восприятие реальности и соответствующую поведенческую реакцию на окружающий мир, — о чем с особой настойчивостью говорил Иван Ильин. «Русская идея, — утверждал он, — есть идея сердца. Идея созерцающего сердца. Сердца, созерцающего свободно и предметно; и передающего свое видение воле для действия, и мысли для осознания и слова». Русская идея, оговаривается философ, не отвергает ни мысли, ни формы, ни организации, но она рассматривает их как «вторичные», выращиваемые «из сердца, из созерцания, из свободы и совести». А это предполагает, подчеркивает И. Ильин, самобытный, отличный от западного, подход не только к науке искусству, образованию, но и к государственному строительству. Последнее должно осуществляться таким образом, чтобы в государственном строе, существующем в России, нашли воплощение «новая справедливость и настоящее русское братство»²⁰¹.

Русская идея исходит из представления, что русские обладают развитым «инстинктом общечеловечности» и потому способны примирить в своем творчестве крайности, присущие другим народам. А в итоге — повести их за собой причем без какого-либо принуждения и тем более без применения насилия. «И кто знает, господа иноземцы, — возвещал Достоевский, — может быть, России именно предназначено ждать, пока вы кончите; тем временем проникнуться вашей идеей, понять ваши идеалы, цели, характер стремлений ваших; согласить ваши идеи, возвысить их до общечеловеческого значения и, наконец, свободной духом, свободной от всяких посторонних, сословных и почвенных интересов, двинуться в новую, широкую, еще неведомую в истории деятельность, начав с того, чем вы кончите, и увлечь вас всех за собою»²⁰².

Так или примерно так выглядит ядро Русской идеи в ее традиционной интерпретации²⁰³. Никаких политических планов и стратегических установок, никаких социальных и экономических проектов и задач, никакой официальной или полуофициальной идеологии — только общие принципы бытия России в мире, общие представления о ее миссии и судьбе, общие характеристики и черты народа, живущего на российской земле.

Что же это за феномен? Быть может, наши философы, богословы и литераторы описывали под именем Русской идеи то, что другие называли «национальным характером» и «национальной психологией»? Или то, что ныне именуют «менталитетом» («ментальностью»)? Очевидно, что в Русской идее имеются элементы и первого, и второго, и третьего. Но в целом она не может быть сведена ни к одному из названных феноменов. По сути своей она есть не что иное, как современный общенациональный социально-политический миф. И это роднит Русскую идею с Американской мечтой, которая имеет ту же мифологическую природу.

Миф — вымысел. Но вымысел особого рода. Рождаемый коллективным творчеством на основе коллективного опыта, он являет собой своеобразный идеализированный, эмоционально окрашенный слепок с реальности. Миф не предлагает рациональных объяснений описываемого им мира. Он строится на вере и апеллирует к вере, выступая тем самым как антипод научного знания.

Рационалистическая традиция прошлого связывала существование мифов с историческим детством человечества. Однако последующий ход социальной эволюции, и в частности функционирование современного массового общества, показали, что на всех стадиях своего развития человечество испытывает неизбывную потребность не только в научном знании, но и в социальной мифологии, элементы которой составляют существенный ингредиент обыденного сознания и важнейший элемент идеосферы²⁰⁴.

Миф берет на себя функции, которые не может выполнить наука, но в которых человек всегда испытывал и будет испытывать потребность и которые лишь частично выполняются религией и искусством. Миф формирует у членов той или иной общности представление об их общей исторической судьбе; сплачивает вокруг общих ценностей и целей — подлинных или мнимых; способствует социальной и (на более поздних ступенях) национально-государственной самоидентификации этой общности. Миф задает смысл существованию данного народа среди других народов земли и оправдывает его пребывание в этом мире. При этом миф оказывает огромное — как правило, амбивалентное — влияние на формирование и развитие общества, на какой бы стадии развития оно ни находилось.

Отражая глубинные, устоявшиеся свойства психологии социума, социальные мифы, особенно общенациональные, сами обладают повышенной устойчивостью и живучестью. Традиционная Русская идея — не исключение. Пережив крушение Российской империи и Октябрьскую революцию, она продолжала существовать в советском обществе вплоть до его распада, лишь видоизменив свои формы и растворившись в советской культуре, советском общественном сознании и советской официальной идеологии. Последние ориентировали государство и народ на выполнение «исторической миссии» построения социалистического и коммунистического общества как воплощения «светлого будущего человечества». Они пели гимны «советскому человеку» и «советскому народу» как передовому отряду борцов за это будущее. Они пропагандировали коллективизм как высшую социальную ценность и высшую гражданскую добродетель. Они ставили целью построение самого справедливого общества на земле, глобальное распространение которого знаменовало бы фактически «конец истории» (признаки которого привиделись Фрэнсису Фукуяме десять лет назад)^*.

А как обстоит дело сегодня? Не имеющая ощутимой поддержки со стороны православия, как то было в дореволюционной России, лишенная опоры в виде официальной идеологии, как это было в Советском Союзе, не подпитываемая внутренней и внешней политикой государства, что имело место при всех политических режимах, Русская идея, казалось бы, должна была погибнуть вместе со всей советской идеосферой. Однако этого не произошло. И не могло произойти. Общенациональный социальный миф, складывавшийся веками, обладает — не грех повторить — высокой степенью устойчивости, и даже лишенный внутренней подпитки, он способен в течение длительного времени сохраняться в латентном состоянии на уровне социальных архетипов, оказывая при этом не всегда заметное, но, тем не менее, ощутимое влияние на все стороны жизни общества. Именно так обстоит дело в современной России.

Однако и мифы меняются со временем. Причем процесс их трансформации (как способ выживания) оказывается сопряженным с крутыми переменами в жизни народов, породивших эти мифы. Резонно предположить, что и процессы, переживаемые в последние десятилетия Россией, найдут отражение в Русской идее. Так не попытаться ли направить этот процесс в желаемое русло — в частности, путем интеграции в эту идею определенных элементов Американской мечты, как и предлагают некоторые отечественные реформаторы?