Н.А. Косолапов контуры нового миропорядка

Ц

ель последующего изложения — попытаться обрисовать контуры системы международных отношений, с которой мир вступит в XXI век и в которой России предстоит найти для себя место. Каждая из двух подтем «тянет» на объемистую монографию, поэтому данная статья — не прогноз, а скорее поиск опорных точек и положений для более углубленного анализа поднимаемых проблем в дальнейшем.

* * *

Система международных отношений, с которой мир проживет как минимум первое десятилетие XXI века, уже существует и в главных ее чертах на протяжении этого срока вряд ли успеет принципиально измениться. Начало ее становления приходится на рубеж 80-х и 90-х годов, когда с интервалами менее года друг за другом последовали перевороты в странах Восточной Европы, развал социалистического содружества, завершение холодной войны, суверенизация республик бывшего СССР и ликвидация СССР тремя союзными республиками — его номинальными основателями в 1922 г. Тем самым был положен конец как политическому существованию одной из сторон в холодной войне, так и, что гораздо более важно, главной державе-победительнице во Второй мировой войне и всем международно-политическим итогам и последствиям ее тогдашней победы. Перестали существовать не одна только конфронтационная система международных отношений 60–80-х годов: — детище холодной воины, гонки ракетно-ядерных вооружений, стратегического паритета, — но и ялтинско-потсдамская, теряющая смысл и невозможная без одного из центральных ее участников.

Было бы неверно отождествлять конфронтационную систему МО времен холодной войны только с противостоянием СССР и США или даже Запада и Востока в целом. На это противостояние, выполнявшее системообразующую функцию, были «навешены» производные от него компоненты, образовывавшие своего рода международно-политическую периферию биполярного мира: Движение неприсоединения и «третий мир» в целом; Китай, после разрыва с СССР ставший самостоятельным и все более весомым фактором мировой политики; региональные схемы сотрудничества и развития и — как их важная составная часть, — группа государств-«витрин» с быстро растущей экономикой; система локальных конфликтов, объединяемая общей зависимостью от состояния и динамики советско-американских отношений; отдельные региональные «центры силы», сумевшие набрать вес, пока СССР и США занимались взаимным соперничеством. Все это теперь либо повисает в воздухе, лишившись опоры вообще (Движение неприсоединения), либо вынуждено искать для себя новые источники политической и материальной опоры и подпитки (локальные конфликты, более не образующие никакой системы), либо, успев в 60–80-е гг. стать самодостаточным, так или иначе по-новому самоопределяется в формирующейся системе международных отношений.

Иными словами, как следствие распада СССР и соцсодружества, а с ними и всего послевоенного миропорядка, система международных отношений вынужденно переустраивается на во многом совершенно новых началах. При этом принципиальной трансформации подвергается система в целом. Но и всем ее компонентам предстоит вписаться в заново формирующееся мироустройство, хотя каждая из ее частей должна будет пройти через собственное приспособление к меняющимся мировым реалиям. Поэтому становление новой системы международных отношений — не одномоментный акт, но процесс, основные характер и тенденции которого уже определились, однако до его завершения еще весьма далеко.

Определившимися компонентами постсоветской (этот термин, на мой взгляд, точнее других отражает суть свершившихся перемен) системы международных отношений на конец 90-х годов являются:

• текущие смысл и содержание международных отношений;

• формационная и цивилизационная основы миропорядка;

• его политико-организационный тип;

• политико-идеологические основы нового мироустройства.

Есть, конечно, и другие определившиеся компоненты; но для нашего анализа они представляются существенно менее значимыми и потому здесь не рассматриваются.

Главная, центральная из всех происшедших в мире перемен, как представляется, — вовсе не прекращение конфронтации (ракетные и ядерные вооружения никуда не исчезли, напротив, расползаются по планете, и конфронтация может вспыхнуть в любой момент, хотя и в иной ее конфигурации) или холодной войны (она имела свои неплохие стороны, о которых ниже). Важнейшие смысл и содержание новой, постсоветской системы МО — в историческом конце противостояния внутри еврохристианской цивилизации и переходе к открытой фазе противостояния западной части этой цивилизации и остального мира.

Еще во времена античности, в заочном споре Аристотеля и Платона, в общественно-политической практике Афин, Спарты и Рима сложилась, обрела теоретическое выражение дихотомия «личность или общество». Приоритет тому или иному началу органично и неизбежно влек за собой массу выводов и последствий для мировосприятия и мирообъяснения, способов хозяйствования и администрирования, для этики, политики, культуры, религии — всех сфер и сторон жизни будущей западной цивилизации. В новое и новейшее время спор этот достиг своей вершины в столкновении либерализма и коммунизма, христианства и атеизма как идеологий, в расколе мира еврохристианской цивилизации на собственные «Восток» и «Запад».

Неверно изображать дело таким образом, будто с распадом СССР и советской системы произошли «крах коммунизма» и соответственно «победа либерализма». На самом деле и в цитадели либерализма — в США, и в среде современных коммунистов (КПК; даже КПРФ) в целом противостояние «или… или…» сменилось компромиссом «и.., и…» — т.е. пониманием необходимости поиска и воплощения путей и форм гармонизации общественного и индивидуалистического начал.

В жизни это выражается давно свершившимся принятием практики государственного регулирования, социальных программ на Западе и относительно недавним, но также свершившимся признанием частной собственности и рыночных методов коммунистами (особенно в Европе и в Китае). Конвергенция в сфере реального хозяйствования — факт и далеко зашедший процесс: «социально ориентированная рыночная экономика» стала общепризнанной концепцией и всеобщей мечтой на всех континентах земного шара, а экономика всем диктует законы и «технологии», зависящие от достигнутого уровня развития страны, а не от идеологических пристрастий или антипатий.

Былое противостояние в значительной степени преодолено и в сфере идеологии. Две ветви христианства — западная и восточная, католическая и православная, — не примирились окончательно, но и не враждуют с былыми ожесточением и страстью, не настраивают друг против друга паству и часто даже вступают в диалог. Перестал быть воинствующим атеизм, и даже коммунисты допускают ныне в свои ряды верующих; а социально-экономические положения некоторых папских энциклик малоотличимы от позиций социал-демократии. Естественно, глубокие различия между названными идеологическими системами остаются; однако они уже не служат более водоразделом, неумолимо раскалывавшим Европу и весь еврохристианский мир на враждующие и взаимно непримиримые группировки. То, что когда-то было в Европе политической нормой, стало теперь уделом фанатиков.

Идеологическое успокоение, конец политического и военного противостояния внутри еврохристианской цивилизации означают, что Запад и прежде всего США, вышедшие из противоборства внешне вроде победителями, отныне лишаются «внутреннего врага» в собственном доме и остаются один на один с прочим миром. При этом социальное и экономическое деление на «золотой миллиард» и далеко отстоящее от него большинство человечества практически почти совпадает с цивилизационным, этноконфессиональным, военно-политическим размежеванием современного мира на Запад (в широком смысле этого понятия) и остальные народы, цивилизации, страны. Граница между Центром и Периферией, постиндустриальным и существенно менее продвинутым мирами проходит по тому же водоразделу.

Все изложенное означает, что определились формационные и цивилизационные основы современного миропорядка. С формационной точки зрения это капитализм (частнособственническая формация; либеральная или же социально ориентированная рыночная экономика — все эти понятия означают по сути одно и то же). Цивилизационно это складывавшийся на протяжении двух тысяч, но особенно пятисот последних лет, мир белого человека, по менталитету, культуре, политическим и общественным ценностям, образу жизни — всему.

Это не хорошо и не плохо — просто таковы реалии современности. Можно утверждать, что на данный момент современный мир — вершина развития западной (еврохристианской) цивилизации и ее влияния: по уровню достижений, масштабам деятельности, по значимости ее для всей жизни человека на Планете — как в добром, позитивном, так и в отрицательном смыслах.

Помимо прочего, такое положение означает, с одной стороны, резкий рост (по крайней мере, на определенный период) ожиданий, что Запад захочет и сможет эффективно сотрудничать с остальными государствами в решении неподъемных глобальных проблем. В конце концов, именно Запад (еврохристианская цивилизация, капитализм) во всех смыслах создал современный мир; следовательно, именно он в первую голову несет ответственность за все несовершенства, проблемы, пороки этого мира. С другой стороны, Западу с течением времени будет все сложнее оправдывать и удерживать фактическую привилегированность своего положения, особенно если в решении глобальных проблем не произойдет заметных изменений к лучшему.

Причем если раньше накопление таких проблем с натяжкой, но можно было объяснять «угрозой мирового коммунизма» или «происками империализма», то ныне убедительного объяснения пока не видно.

Теоретически с этой вершины открываются три пути. Стремление удержать выгоды и привилегии собственного положения рано или поздно обернется крахом и утратой достигнутого (в какие сроки и в каких формах это может произойти, — отдельный вопрос). Искренняя готовность подтягивать остальное человечество к достигнутым на Западе хотя бы нижним стандартам уже наталкивается на сильнейшее сопротивление среды (дикости, патриархальных форм и т.п.) и — что гораздо серьезнее, — на явные пределы несущей способности Планеты и, не исключено, диктуемую ими необходимость глубокого пересмотра сложившихся на Западе типов потребления, образа жизни и общественного устройства. Наконец, возможно такое закрепление качественного эволюционного отрыва Запада от прочего мира, когда проблема даже весьма относительного выравнивания уровней развития и качества жизни двух групп государств отпадет сама собой: реалии и их динамика, с одной стороны, и развитие представлений человека — с другой, сделают самоочевидными неосуществимость такой задачи и бессмысленность ее постановки. Более вероятной представляется пока вторая траектория; но остальные рано сбрасывать со счета. Первый («удержать привилегии») и третий («качественный отрыв Запада») имеют в современном мире принципиально новую и в высшей степени специфическую материальную опору.

Главным итогом XX века и всего развития цивилизации за все время ее существования стало пришедшееся именно на XX столетие становление техносферы как искусственной среды жизнедеятельности человека. В ведущих промышленно развитых государствах население не имеет практической возможности вернуться в случае социальной катастрофы к до-индустриальному образу жизни, не рискуя при этом еще большим углублением потрясений, расширением их масштабов, физическим вымиранием огромных масс людей. Индустрия и все с ней связанное сегодня — не дополнение к традиционному хозяйству и не просто средство обеспечения комфорта. Сочетание современных науки и техники, производства с необходимыми для него и им диктуемыми инфраструктурами, урбанизацией, коммуникациями создает особую среду обитания и активности человека — настолько искусственную, что меняется сама экология этой среды и, под ее влиянием, всей Планеты. Однако очаги этой искусственной среды распределены по миру неравномерно, а потому техносфера сложилась не в масштабах Планеты, но лишь в местах максимальной их концентрации. Поэтому представляется правомерным определять Центр современного мира как зоны с максимально выраженной искусственностью среды обитания и жизнедеятельности в них человека, а Периферию — как районы, где техноструктура отсутствует полностью или лишь зарождается.

Техносфера предоставляет «золотому миллиарду» и элитам соответствующих стран огромные, многочисленные и разнообразные выгоды, главными из которых являются сами образ и качество жизни в этой части мира. Естественно желание удержать эти достижения, при необходимости силой. В случае усиления в международной жизни тенденций конфликтов, сепаратизма, хаоса может и, вероятно, будет усиливаться силовая компонента (военная, финансово-экономическая, иная) в отношении мирового Центра к мировой Периферии.

Рассуждая о третьем из обозначенных выше путей, мы вступаем в сферу философии мирового развития. Тем не менее представления современной науки крайне трудно (если вообще возможно) увязать с идеями и мечтаниями о том, что материальный прогресс цивилизации призван всего-навсего удовлетворять растущие потребительские запросы индивида. Развитие до сих пор носит стихийный характер; следовательно, его конечные результаты (а) незапрограммированы; (b) не могут ограничиваться целями нижних системных уровней, коль скоро есть высшие, более сложные; и (с) вписываются в систему «Человек-Планета-Вселенная», а не в одну лишь систему глобального развития и/или международных отношений. С этой точки зрения отрыв Запада в качестве развития, становление техносферы, медленное подчинение ей всей остальной деятельности человека на Планете, не исключено, объективно подготавливают человечество к наступлению того времени, когда невозобновляемые ресурсы Земли исчерпаются, и человечество с вершин обретенного технического могущества должно будет выплеснуть во Вселенную споры своей цивилизации в надежде, что они сумеют где-либо прижиться, или вернуться к примитивному образу жизни в биологической природе либо даже погибнуть. Таким образом, картина Ноева ковчега, спасающего основы будущей жизни, может обрести неожиданную во всех смыслах материализацию; борьба за право и привилегию оказаться представленными на Ноевом ковчеге — стать частью мировой политики уже через несколько десятилетий.

Политико-организационный тип постсоветской (ведущей отсчет с распада СССР) системы международных отношений можно в категориях современных социальных наук (в отличие от политических лозунгов момента) охарактеризовать как зародышево-авторитарный (бесспорное доминирование, но не господство Центра, в нем — Запада, а в нем — США), закамуфлированный под олигархический (G7/G8 или даже G15 — не суть важно). Это тип еще зарождающийся, не оформленный до конца, потому что ни США, ни даже Запад в целом не управляют всем ходом мировых экономики, политики, развития. Но это и тип уже зарождающийся, потому что объективное положение Запада в мире и США в пределах самого Запада, а также отношений по формуле Центр-Периферия предполагают известную их структурированность по вертикали, иерархичность, авторитарность. Происходящее в 90-е гг. усиление роли НАТО и все более откровенное стремление США и НАТО поставить Североатлантический союз выше международного права, ООН и ее Совета Безопасности также бесспорно указывают в направлении нарастающего авторитаризма. Закамуфлированный под олигархический, но не олигархический в чистом виде потому, что в группе G8 резко различаются вес и возможности США, с одной стороны, и всех прочих участников группы, с другой. Равенство же политических прав пяти постоянных членов Совета Безопасности ООН (иной возможный состав группы олигархов) все более компенсируется размыванием веса и роли СБ и ООН в целом по сравнению с G8 и НАТО.

Авторитарность постсоветской системы международных отношений зримо контрастирует с парадоксальным демократизмом предшествующей системы. В условиях советско-американской конфронтации и ядерного паритета на глобальном уровне мировой политики в течение примерно трех десятилетий существовала ситуация «стратегического пата», когда чаша весов не склонялась зримо ни в одну сторону. Этот пат дал возможность и политическую нишу развитию целого ряда процессов, объективно демократических по содержанию и направленности.

Ликвидация колониализма, появление в ООН десятков новых членов, заметно возросшие политические вес и роль стран «третьего мира» в ООН и международных отношениях, Движение неприсоединения, «группа 77», целая плеяда региональных организаций — все это стало возможно и получило политическое значение только в ситуации пата. Нередко США и/или СССР поддерживали соответствующие процессы, надеясь таким образом обеспечить себе дополнительные тактические, стратегические преимущества во взаимном соперничестве. Каковы бы ни были мотивы двух сверхдержав, объективным итогом их действий и созданного ими миропорядка стала глубокая демократизация мировой политики и международных отношений на протяжении 60-80-х гг. Если бы не эта демократизация и не мера достигнутой ею глубины, мирный самораспад одной из сторон в обстановке ядерной конфронтации СССР и США оказался бы невозможен.

С распадом СССР и становлением постсоветской системы МО сразу же интенсивно пошли процессы ограничения, усечения степени ранее достигнутой демократизации МО. Фактически зависла в воздухе (если не в вакууме) ОБСЕ. ООН столкнулась с финансовым кризисом и необходимостью поиска для себя новой роли в изменившемся мире. О претензиях НАТО и США уже сказано выше. Начавшаяся под занавес 90-х гг. полоса финансовых кризисов в странах-«витринах», даже независимо от причин этого кризиса, показала каждому государству «третьего мира» всю меру его реальной финансово-экономической зависимости. У нынешней волны де-демократизации МО есть множество объективных причин, что доказывает серьезность и долговременность этого явления. Не исключено, что мы сталкиваемся со своеобразным проявлением циклических колебаний мирового политического процесса между временными преобладаниями авторитарного и демократического начал (к этому аспекту проблемы мы еще вернемся немного ниже).

Техносфера тяготеет к формированию концентрических кругов ее обеспечения и в этом смысле объективно подкрепляет как наличие четко выраженного авторитарного начала в системе международных и межгосударственных отношений (МО/МГО), так и сочетание этого начала с демократическим. Стихийно складывающаяся организация мировой Периферии по отношению к Центру (собственно техносфера; страны — наиболее реальные претенденты на скорое вхождение в нее; страны, жизненно необходимые как источники энергоресурсов и сырья и/или как наиболее емкие рынки для ее функционирования; страны, функции которых в отношении техносферы могут исполняться другими; страны, безразличные для существования и жизнедеятельности техносферы) носит отчетливо выраженный иерархический характер. С другой стороны, всякое производство (как в узком, так и в широком смыслах этого понятия) по природе требует сочетания авторитарного и демократического начал, что и может быть основой цикличности развития мирового политического процесса.

Необходимы, однако, как минимум три оговорки: (i) в рамках авторитарной модели МО/МГО США — лидер центральной ее части, а не модели в целом, и будут оставаться в этом качестве до тех пор, пока их принимает в таком качестве сама центральная часть, т.е. 15-20 наиболее развитых стран мира; (ii) поддержание техносферы — непременное условие выживания мира в обстановке осложняющегося экологического, демографического и ресурсного положения; поэтому кризис места и роли США потребовал бы повышенного внимания к задачам сохранения техносферы и ее жизнеспособности; (iii) обеспечение техносферы энергией и функциональная надежность этого обеспечения — ключевая практическая и политическая проблема как техносферы, так и системы МО/МГО на всю обозримую перспективу.

Политико-идеологические основы постсоветской системы МО и формирующегося миропорядка определяются не мифической «победой над коммунизмом» (он остался в Китае, где живет каждый пятый человек на планете), но отсутствием в современном мире и западной его части реальной левой альтернативы. Западный, под его влиянием и остальной мир идеологически поклоняются социал-реформизму или либерализму, ценностям и идеалам Просвещения либо в той или иной степени дискутируют с ними, отрицают их. Практически же нынешний мир в техносферной его части ушел неимоверно далеко от времени и общества, давших жизнь как названным воззрениям, ценностям, так и их отрицанию. Там же, где техносферы сегодня нет и перспективы ее появления неопределенны, мир как бы «не дошел» еще до сознания и представлений европейских Реформации и Просвещения.

Идеологии всех партий всех частей политического спектра — от либералов до коммунистов, — выстроены на идеях и ценностях, рожденных эпохой Просвещения. Все основные из этих партий хотя бы раз испробовали себя во власти и как минимум в этом отношении являются партиями статус-кво. Нигде не возникло нового видения современного мира и, на этой базе — новых политических стратегий и программ решения его проблем. Это дает основания утверждать, что политический спектр современного мира (включая компартии) смещен в сторону консерватизма и реакции. Особенно патологический характер такое смещение, отсутствие нового целостного видения современности и ее проблем и, как следствие, дефицит подлинно левой альтернативы приняли в пореформенной России, все заметные политические партии которой по западным критериям должны быть отнесены в спектр от правоконсервативных до реакционных.

Начиная с рубежа 80-х гг., на роль интегративного видения современного мира и прежде всего отношений человека с природой де-факто выдвигается идеология устойчивого развития (sustainable development). Неосуществимая в буквальном смысле, ибо она не дает видимой альтернативы западному способу хозяйствования, съедающему Планету в прямом смысле слова, эта идеология резче разделяет между собой развитые промышленные страны (техносферу, Центр) и развивающиеся (Периферию): первые видят в устойчивом развитии способ ограничить нарастающие ожидания и требования «третьего мира»; вторые — способ закрепить Запад на обязательствах реально и существенно содействовать развитию стран и экономик менее благополучной части современного мира. Но в том и другом случаях идеология устойчивого развития не сформулировала пока ни цельного видения мира первой трети XXI в., ни путей движения к нему.

Отсутствие левой альтернативы обедняет спектр находящихся в политическом обороте идей, видимых путей решения современных внутристрановых и международных задач; делает все более вероятным длительный период скольжения по пути традиционных подходов и политического консерватизма, чреватый взрывоопасным накоплением нерешаемых проблем и противоречий, в том числе (если не в первую очередь) в системе МО. Вкупе с моноформационностью современного мира подобная политико-идеологическая его «однопартийность» может быть провозвестницей процессов, во многом аналогичных тем, что так хорошо знакомы россиянам по их личному и социальному опыту.

Между тем в мире наличествуют как минимум три важнейших отличия по сравнению даже с серединой XX столетия. Глобализация означает, что все страны (каждая в своей мере), хотят они того или нет, втягиваются в отношения и зависимости (экономические, экологические, технологические, иные) существенно более мощные, нежели сами государства, и тем самым встраиваются в структуру целостного взаимозависимого мира. Как следствие, если исторически внутренние потенциал и возможности государства выступали главным фактором положения данной страны в мире, то теперь все чаще и сильнее положение страны в иерархической структуре целостного мира определяет внутренние потенциал и возможности государств, и в особенности ведущих. Если раньше естественные преграды и территориальные масштабы страны могли служить достаточно весомым фактором ее безопасности, защищая от вторжений, то теперь страна может оказаться в жесточайшей экономической зависимости от внешних сил, не теряя при этом политической независимости и не подвергаясь военному вторжению.

Глобализация как явление не тождественна интернационализации — последняя существует с древнейших времен и означает вынесение во внешнюю, международную сферу явлений и процессов, бывших ранее сугубо внутренними. Глобализация возникла во второй половине XX в. и означает как минимум две вещи: (i) распространение некоторых явлений и процессов на весь земной шар; (ii) обретение отдельными субъектами мировых экономики и политики способности действовать в масштабах всего земного шара. Нет необходимости подчеркивать, что обе эти тенденции исходят из Центра и направлены к Периферии.

Международно-политические последствия глобализации включают, наряду со многими менее существенными:

— появление единственного государства (США), способного действовать глобально и имеющего глобальные интересы одновременно во всех важнейших сферах: в экономике, политике, военном деле, науке и технологиях. Ближайшие к США по уровню развития страны и группировки обладают глобальными способностями и интересами в одной-двух, но никак не во всех сферах. Тем самым в МО/МГО ставится проблема лидерства США и одновременно конкуренции за выход в область глобальных возможностей и закрепление в ней;

— с нарастанием объема связей и отношений глобального типа и уровня неизбежно обостряется проблема их регулирования. Причем для США эта проблема оборачивается такой гранью, как обеспечение способности США не просто влиять на те или иные стороны мировых экономики и политики (это они давно могут делать), но управлять направленностью и ходом именно глобального развития как наиболее для них важного. Для стран — потенциальных «олигархов» важнее всего было бы обеспечить относительно демократический характер такого управления. Для остальных государств первостепенной задачей становится ограничение эгоизма и произвола наиболее дееспособной части современного мира средствами, которые были бы совместимы с сохранением и развитием техносферы, поскольку без опоры на ее научные, информационные, технологические, материальные достижения и возможности решение проблем мира первой половины XXI в. цивилизованным образом окажется невозможно;

— дальнейшее развитие тенденций к глобализации поставит в принципиально новое положение, в том числе в системе МО, институт суверенного государства, и без того уже на протяжении нескольких десятилетий испытывающий нарастающие вызовы во внутренней и во внешней сферах. Не касаясь внутренних проблем (главная из которых сепаратизм), подчеркнем лишь, что появление транснациональных корпораций, миграция по миру огромных капиталов и спекулятивных средств уже давно создали для государства проблему его отношений с этими явлениями, не до конца решенную и поныне. Международные отношения последней трети XX в. перевели в практическую плоскость и проблему ограничения в необходимых случаях извне меры реального суверенитета государства. Глобализация идет здесь гораздо дальше: государство должно быть политико-правовыми средствами вписано в миропорядок и нести ответственность, в том числе материальную, за его серьезные нарушения. Не исключено, что и платить своего рода налоги на поддержание такого миропорядка.

Выводы из последнего имеют весьма далеко идущий характер. В МО исторически господствовали межгосударственные отношения (МГО), в результате чего даже сами МО стали отождествляться с МГО, и «модель» системы таких МО приняла отчетливо выраженный двухмерный (плоскостной) характер: МО представлялись полем силовых связей и взаимодействий одинаковых по их природе единиц. Такое видение МО разделяют школы геополитики и «политического реализма». Однако во второй половине XX в. впервые возникает имеющая объективную природу иерархия государств по комплексу качественных признаков их развития, что уже означает придание былой плоскости третьего измерения. Затем явление глобализации перемещает на высшие этажи иерархии государств самые значимые процессы мирового развития, не только закрепляя этим становление третьего измерения системы ТИО, но и придавая ему (силой и значимостью идущих на этом уровне процессов) системообразующую роль. Эти качества проявились еще в системе «холодной войны»; но с распадом СССР они становятся ключевыми для формирования нового, будущего миропорядка.

Тем самым, во-первых, положено практическое начало процессу становления внутриглобальных отношений как отношений внутренних или по природе их более близких внутренним, чем международным, хотя во многом вырастающих из последних. Во-вторых, в системе внутриглобальных отношений межгосударственные отношения сохраняют (или даже увеличивают) свои объемы, место, значение; но перестают быть международными, становясь специфической частью внутренних (разумеется, это пока наметившаяся тенденция, а не свершившийся факт). И в-третьих, становление внутриглобальных отношений не пойдет прямолинейно хотя бы потому, что государства начнут все сильнее сопротивляться девальвации их суверенитета. Силы же, заинтересованные в укреплении глобалистского начала, будут, скорее всего, искать опоры во внутригосударственных сепаратизмах, а также в тех государствах, которые будут испытывать острую нужду во внешней поддержке своих правящих режимов, не имеющих необходимой им поддержки и опоры внутри.

В итоге международно-политическая глобализация будет, скорее, всего развиваться в сложной взаимосвязи с процессами локальных суверенизаций, равнодействующей чего станет, вероятно, укрепление тенденций к регионализации в отношениях между малыми и/или средними государствами; внутри крупных многонаселенных и многонациональных государств; а также между малыми и/или средними государствами и регионами крупных государств. При этом социальная опора глобализации в современном мире имеет отчетливо западные происхождение и формы; все прочие окрашены в локальные цвета. Она западо-центрична по происхождению всех важнейших ее компонентов (знания, средства, технологии, структуры и т.п.) и американоцентрична по роли в ней экономики, национальной валюты и военной силы США.

На какие сроки может прийтись политически активная стадия подобной трансформации постсоветской системы МО и, следовательно, когда разумно ожидать появления устойчивых признаков миропорядка, наследующего нынешней, явно переходной системе?

По-видимому, ближайшие 10–15 лет (условно до 2010–2012 гг.) просто слишком короткий срок, чтобы в мире успели произойти новые радикальные сдвиги (гипотетически даже распад КНР не дал бы в эти годы миросистемного эффекта, сравнимого с тем, которым отозвалась ликвидация СССР). Нынешний постсоветский миропорядок будет в ряде его аспектов эволюционировать, но в основном и главном останется, видимо, узнаваем. Альтернатива капитализму, его идеям и ценностям пока даже не просматривается. Как бы ни ограничивался объективно суверенитет государства, альтернативы ему как институту также не видно. Никакие культура или сочетание культур не смогут заменить собой даже за десятилетия то, что западная цивилизация наработала за две с лишним тысячи лет. Ни одна страна или группа государств не сумеют приобрести потенциалы, по всем основным направлениям и комплексно (а не по одному и в изоляции от иных) соизмеримые с потенциалом США. В самих США тенденции постимперской энтропии (если и когда они проявятся) не успеют развиться в такой степени, чтобы поставить под угрозу и тем более изменить в значимо худшую сторону относительные вес и позиции США в мире.

Однако система МО/МГО будет в этот период эволюционировать. Наиболее вероятным направлением такой эволюции представляется реагирование отдельных компонентов и системы в целом на то, что с течением времени будет все более восприниматься как консервация статус-кво в мире, выгодная лишь успевшим преуспеть. Особую роль в стимулировании таких процессов может сыграть глобальный кризис, аналогичный кризису 1929–1932 гг., вероятность которого растет, судя по всему, не по дням, а по часам.

В более отдаленной перспективе (явные признаки и тенденции — за пределами 2015 г.; достаточно далеко продвинувшиеся явления и процессы — за пределами 2025 г.) постсоветская система МО неизбежно должна будет измениться просто в силу законов развития, но также и по причинам, отчасти зримым уже сейчас. Это:

• объективная невозможность для США неопределенно долгое время сохранять в неприкосновенности первооснову своего лидерства в мире — роль доллара в мировой экономике;

• завершение эпохи «мира белого человека», когда основные социально-исторические изменения были связаны со сменой формаций, и начало долгого, видимо, этапа, когда центр тяжести исторических перемен смещается в цивилизационную сферу (не вытесняя вовсе, но дополняя формационные факторы);

• выживание экологически целостного мира требует созидания его политической целостности, что изменит систему МО (в противном случае природа найдет массу способов отбросить назад зарвавшегося человека и его неадекватные образы жизни и хозяйствования);

• сопротивление становлению такой целостности «аукнется» резким торможением мирового развития, что тоже изменит систему МО (но в другом направлении и с иным качеством);

• дальнейшее закрепление и развитие техносферы потребует повышения надежности ее функциональных подсистем, а поскольку таковыми оказываются целые государства, то также приведет в том числе к изменению систем МО/МГО.

Если высказанное выше в общем и целом верно, то критическим оказывается отрезок примерно с 2012 до 2025 гг.: на эти полтора десятилетия придется, по-видимому, разворот постсоветской системы МО от прошлого к будущему (подобно тому, как ялтинско-потсдамская система развернулась на рубеже 60-х гг. от политического засилья итогов Второй мировой войны к началу ракетно-ядерной конфронтации и всему тому, что определяло далее ее эволюцию до конца 80-х гг.).

Можно выделить несколько групп противоречий, способных иметь центральное значение для эволюции МО/МГО в первые два десятилетия XXI в. Это, в первую очередь, все сильнее заявляющее о себе противоречие между США, с одной стороны, и теми наиболее динамично растущими странами и группировками государств, что могут претендовать на качественно новый вес в составе группы стран-олигархов или вхождение в нее. До какого предела потерпят США такой рост; каким образом и какими средствами станут они устанавливать его количественные и, главное, качественные рамки; какие государства, как и в какие сроки смогут вырываться за эти пределы?

Растущее значение будет приобретать разрыв между потребностями управления сферой МО, особенно на глобальном уровне, и дефицитом средств такого управления (включая дефицит готовности принять его). В создаваемый дефицитом вакуум, особенно в ситуации обострения противоречий внутри олигархической группировки ведущих государств, может устремиться стихия, знающая один регулятор — силу. «Столкновение цивилизаций» потребовало бы предварительно какого-то их организационного оформления, создание которого меняло бы положение института государства в системе МО и во внутристрановой сфере и, вероятнее всего, натолкнулось бы на явное и скрытое сопротивление большинства государств, сломить которое можно было бы только ставкой на наиболее фанатичные силы этноконфессионализма (религиозные, национал-патриотические и/или как-то сочетающие религиозную ортодоксию с национализмом).

Разрыв между беднейшими и наиболее богатыми странами сам по себе вряд ли станет угрозой для любого будущего миропорядка. Он, однако, может сыграть роль порохового погреба в случае, если противоречия между государствами-«олигархами» побудят отдельные из последних пойти на более широкое использование в борьбе с конкурентами средств и методов манипулирования некоторыми процессами мирового развития.

На всю обозримую перспективу процессы мирового развития, эволюции МО и МГО будут оставаться по их природе и протеканию преимущественно стихийными (отход от стихийности требует наличия соответствующих знаний и практических возможностей, чего в данных сферах нет). Поэтому прогнозирование их эволюции на базе моделей прагматически-рационального типа будет, скорее всего, недостаточным и должно быть дополнено оценкой факторов иррационального порядка, а также прогнозами эволюции сознания и мышления; основных линий развития человеческой психики; центральных направлений и течений политико-идеологических процессов (такие прогнозы выполнимы в принципе уже на сегодняшнем уровне знаний).

Глубочайшие перемены, произошедшие на протяжении XX столетия в образе жизни и хозяйствования наиболее развитой части планеты, не могут не отразиться на политической организации мира. Накапливаясь по ходу века, эти перемены и их значение очень долго отодвигались на задний план, затмевались действительно крупными или только казавшимися таковыми событиями, явлениями и процессами международной жизни: мировыми, локальными, гражданскими войнами, национально-освободительными движениями, идеологической борьбой, ракетно-ядерной конфронтацией, иллюзиями социально-политического, конфессионального, технократического порядков.

Ликвидация СССР, вызвавшие ее и вызванные ею перемены в мире враз осыпали эти истлевающие одежды мировой политики, сшитые по моде далекого исторического прошлого. На авансцену международной жизни выходят действительные проблемы современного мира:

• его относительная (и абсолютная?) перенаселенность, усугубляемая неравномерным распределением населения по странам, регионам и центрам техноэкономического развития планеты;

• непропорционально быстрое увеличение в общем населении планеты доли социальных категорий, по объективным причинам менее всего способных интегрироваться в техносферу;

• необходимость осознания целостности техносферы, значения ее для сохранения жизни на планете, поддержания ее нормального функционирования, а для этого — надежной энергообеспеченности;

• необходимость определения и установления нового баланса между человеком, техносферой и естественной средой, что требует объединения этих компонентов в рамках общей системы управления; все более острая потребность изменения образов жизни и хозяйствования на планете, которое позволило бы отодвинуть дальше угрозу исчерпания жизненно важных невозобновляемых ресурсов.

Эти проблемы можно затушевывать идеологическими догмами и политическим лицемерием. Но неспособность человека и государств хотя бы начать осознанно решать их по существу неизбежно приведет в действие стихийные механизмы саморегуляции мирового развития, которые в складывающихся условиях объективно должны будут снизить — и существенно, — антропогенную нагрузку на Планету, а значит, резко и надолго затормозить темпы и изменить качество мирового развития. Если такие механизмы окажутся «включены», их масштабы и содержание проявятся также ближе к концу первой четверти XXI в., добавив свое влияние в формирование следующего миропорядка.

За пределами 2025 г. игнорировать проблемы народонаселения, глобальной организованной преступности, экологии, регулирования мировой экономики и, вероятно, многие иные станет невозможно. Это потребует развития глобального политического процесса, который уже не сможет опираться на роль и возможности одних лишь США, и который объективно объектом и предметом регулирования будет иметь институт государства в его взаимосвязи с системами международных и внутриглобальных отношений. «Трехмерность» международной жизни станет самоочевидной, необходимость для государства вписываться в глобально-социальные отношения — императивной. Статус (а с ним и возможности) государства в мировом сообществе будут, вероятно, производны от места страны в системе жизнеобеспечения техносферы, от типа и содержания выполняемых по отношению к ней функций.

Возможные под влиянием перечисленных факторов траектории изменения постсоветской системы МО/МГО включают как минимум две принципиально разные модели и набор вариантов в каждой из них.

«Двухмерная» модель: при сохранении былого, преимущественно межгосударственного содержания международных отношений дальнейшая эволюция нынешней постсоветской системы МО может пойти по пути:

(a) ее трансформации в более жесткую авторитарную и отказа даже от показной олигархичности. Это могло бы сигнализировать о начале фазы, предшествующей подрыву экономического здоровья США, а тем самым их места и роли в мировых экономике и политике;

(b) эволюции в сторону большей олигархичности при расширении числа государств-олигархов до 10–12 и росте вероятности появления серьезных трений и разногласий между самими олигархами;

(с) постепенной демократизации системы МО, если и когда в политической борьбе с другими государствами-«олигархами» США как первые среди равных почувствуют необходимость все более опираться на ведущие развивающиеся государства.

«Трехмерная» модель: при постепенном усилении тенденции к трансформации части МО во внутриглобальные отношения целостного и взаимосвязанного мира с вычленением в них политических МГО как специфической области, эволюция постсоветской системы МО может избрать иные содержание и направленность:

(d) резкая и достаточно продолжительная «анархизация» МО в целом и/или отдельных региональных их подсистем в случае быстрого («обвального», посткризисного) распада лидирующей роли США в современной или слегка трансформированной системе МО/МГО;

(е) становление (с опорой на вес, роль и возможности США и НАТО) абсолютно необходимых самим США и Западу в целом механизмов глобального регулирования, обладающих достаточно высокой степенью надежности обеспечения желаемых результатов, а потому способных де-факто ограничивать при необходимости суверенитет практически всех иных участников систем МО/МГО;

(f) расширение сфер международной жизни и системы МО таким образом, что МГО, не теряя своего значения, будут постепенно все более оттесняться с того монопольного положения, которое они до сих пор занимали, образуя объект и предмет регулирования системы внутриглобальных отношений.

Авторитарная, моноформационная система МО, с которой Планета входит в XXI век, в долговременной — за пределами 12–15 лет — перспективе не может измениться. Проблема не в том, состоятся ли такие изменения; но в сроках их начала; в формах, которые они примут; и — специально для России — в заблаговременном выборе стратегии национального развития: приспосабливаться ли к тому миру, что есть сегодня, будет завтра и был вчера, т.е. к миру прошлого; или же строить стратегию национального развития и линию ее международного обеспечения в расчете на мир будущего, который еще только рождается из взаимодействия традиционных тенденций международной жизни с новыми, в том числе потенциально новыми и исключительно важными по их потенциальным последствиям. В том и другом подходах есть свои преимущества, опасности и риски.

* * *

В отечественных рассуждениях о грядущем месте России в мире четко обозначились и доминируют на протяжении всех 90-х гг. две крайности, которые можно обозначить «Россия — великая держава» и «Россия — гиблая страна». Сторонники первой полагают, что из смутного времени перестройки и либеральных реформ Россия выйдет возрожденной и упрочит свое положение великой державы или даже сверхдержавы в мире. Дай-то Бог; однако ни одна из объективных тенденций мирового и отечественного развития не указывает пока в этом направлении, а погоня за «великодержавностью» как таковой способна сделать окончательно и необратимо неконкурентоспособными в мире российские экономику, общество и государство.

Адепты второй, крайне пессимистически оценивая внутренние состояние и направленность развития страны, исходят из того, что никому в мире Россия и ее ресурсы не нужны, все ниши в мировой экономике заняты⁴⁴, а потому будущее страны — в средней части «третьего мира», не выше. Но природные богатства России рано или поздно будут востребованы мировой экономикой вследствие общего истощения невозобновляемых ресурсов планеты. Принципиально важно, однако, произойдет ли это в условиях, когда государство и страна будут нужны собственным народу и его элитам, а не только внешнему миру; или когда отчуждение между обществом и государством, народом и элитами зайдет настолько далеко, что в грязи на дороге будут валяться не только российская власть, но и территория с ее ресурсами. Между тем элиты России вели себя в XX в. так, будто были и остаются уверены в своей способности существовать и благоденствовать без страны и народа.

У проблемы востребованности российских ресурсов внешним миром есть и еще одна грань: сейчас, после тридцати с лишним лет жизни на нефтедоллары, уже бесспорно, что любое проедание национальных ресурсов, будь то нефти, газа или чего угодно еще, само по себе способно обречь страну только на прозябание, нарастающее отставание и зависимость от внешнего мира, и ни на что иное. Достойное место в мире, в чем бы оно ни выражалось, может быть результатом лишь созидательных усилий. Не случайно Центр современного мира образуют промышленно развитые страны, а не те, кто получает хорошие доходы от энергоэкспорта. К тому же зависимость техносферы от импорта энергоресурсов вынудит ее взять под более жесткий контроль страны-экспортеры.

Крайности минимально вероятны именно потому, что обозначают пределы диапазона возможных состояний системы, явления, процесса. Нам не известны исследования, авторы которых взяли бы на себя нелегкий (и политически неблагодарный) труд проанализировать «серую зону» между названными крайностями. Между тем именно в ней будет, скорее всего, располагаться реальная траектория развития России и ее роли и места в мировой системе.

Априори можно утверждать, что весомость России в мире XXI в. определится социальной и экономической эффективностью внутренних трансформаций, а знак ее весомости (плюс или минус) — наличием и содержанием моральной компоненты этих преобразований. Отдача от будущего места России в мире также во многом, если не в главном определится внутренним подходом: будет ли Россия, как прежде, приносить свои человеческие и материальные ресурсы на алтарь завоевания, удержания некоего умозрительного «места в мире» (как бы и чем оно ни определялось), или же вопреки своей исторической наследственности постарается извлечь максимум пользы из своего фактического положения в мире, каким оно сложится, для нужд и целей национального развития. Не место красит… и страну тоже, но страна — место. Можно ли считать «недостойным» место в мире тех государств, которые, не обладая особым статусом, ядерным или просто внушительным обычным потенциалом, этап за этапом упорно поднимаются по лестнице социально-экономического роста, развития?

Постановка задачи «поиска места в мире» поднимает целый ряд неизбежных вопросов. Нужно ли искомое место в неких конкретных, осознаваемых целях (и каких именно), или же как самоцель, своего рода национальный политико-психологический комплекс? (Заметим, что на этот вопрос не отвечает в России никто из адвокатов такого поиска.) В любом случае, какими критериями оценивается искомое место; по каким признакам можно судить о мере продвижения к нему, его достижении (сегодня РФ формально великая держава, постоянный член Совета Безопасности ООН, экономический лидер СНГ; но ясно, что адвокатам поиска всего этого недостаточно)? Наконец, какой России и в каком мире? Совершенно очевидно, что при прочих равных условиях (объемы ВВП, экономическая и политическая стабильность, размеры военного потенциала, пр.) социально-политическое качество России как общества и государства определит отношение к ней мира: будет ли Россия демократией или деспотией, какими окажутся в ней положение человека, уровень и качество его жизни и т.д. Очевидно и то, что отношение внешнего мира к России будет определяться во многом характером самого этого мира: будет ли он построен на силе или утверждении международного права, станут в нем доминировать тенденции интеграции и сотрудничества или, напротив, сепаратизма и конфликта, и т.д.

Иными словами, поиск места в мире, не подкрепленный весьма конкретными и практическими, объективно измеримыми указаниями на то, о чем именно идет речь и насколько реально достичь желаемого, — такой поиск опасно смахивает на новую идеологизацию внешней и внутренней политики, угрожает снова сделать страну и общество, усилия и благополучие народа, национальную безопасность России заложниками идеологических химер и ничем не обоснованных амбиций.

Альтернатива такому положению — вписывание России (путем сочетания внутренних реформ, укрепления государства, дальновидной и прагматической внешней политики) во внутриглобальные отношения и мировую экономику исключительно в целях национального развития. При таком и только таком подходе применимы объективные критерии желаемого и фактического места страны в мире, меры продвижения к нему, цены прогресса в целом, его отдельных компонентов и стадий. Объективное состояние России к концу XX в. и особенно его эволюция на протяжении 90-х гг. стимулируют пока скорее новые утешительные иллюзии, лихорадочную смену приступов величия и самобичевания, нежели прагматический подход к проблеме места и роли страны в мире. Не вдаваясь в количественные и иные оценки этого состояния, отметим лишь, что от оппозиции до правительства все политические силы и все эксперты едины в констатации наличия в стране глубокого и затяжного системного кризиса, существенного ослабления ее обороноспособности и вытекающих отсюда тревожных перспектив, усугубляемых опасным ростом внешней задолженности, нагнетанием социальных проблем и сокращением населения страны. Но было бы неверно оценивать лишь внешнюю сторону сложившегося в РФ положения, опуская содержание происходящих процессов.

В современной системе МО России номинально принадлежит место великой державы (по итогам Второй мировой войны, все менее актуальным, и по признаку обладания ядерным оружием), а также символическое место (но не реальное право голоса) в G8. Однако по всем объективным параметрам (кроме объемов накопленного ядерного оружия) Россия — развивающаяся страна, притом даже не входящая в группу наиболее развитых из развивающихся. На протяжении 90-х годов она все более закрепляется в этом своем качестве. По существу, только сохранение на всю обозримую перспективу ядерного оружия и/или способность заменить или дополнить его реально применимыми средствами угрозы сравнимого или более высокого качества могут удержать за Россией даже нынешние номинальные места в системе МО.

Характер и общую направленность внутреннего развития РФ можно считать объективно определившимися, но субъективно еще не осознанными и даже отрицаемыми. «Точка возврата» во внутренних преобразованиях пройдена: в России нет и на обозримую перспективу не просматривается социальных сил, хотя бы теоретически способных развернуть страну назад или, напротив, двинуть ее качественно по-новому вперед. В то же время: (а) характер преобразований не определяется потому, что такое определение никак не вписывалось бы в текущие интересы элиты и режима. Ни одному из используемых ярлыков фактическое развитие не соответствует (хотя несет в себе частные признаки каждого); (б) необратимость перемен по сравнению с советским прошлым не означает безальтернативности дальнейшего развития: в рамках свершившихся преобразований возможны разные траектории предстоящей эволюции; (в) в отсутствие определения развития и социальных сил, заинтересованных и способных называть вещи своими именами, развитие в обозримой перспективе обречено и дальше носить преимущественно стихийный характер.

В России происходят не реформы (это лишь политический ярлык, равно дезориентирующий аналитиков, публицистов и практиков), но глубокая качественная трансформация. Определяющими ее сущность и направленность признаками являются следующие:

— произошло спровоцированное элитой и в интересах элиты отстранение партии-церкви от власти и становление светского государства. Процесс этот принял форму ликвидации СССР;

— сохранение и даже укрепление безусловного доминирования коллективной собственности как формационной основы и господства государства над обществом как политико-правовой основы устройства самого государства, экономики и политики;

— происходит выдвижение на господствующие позиции класса госбюрократии и формирование своего рода «коллективистского псевдодемократического неофеодализма»;

— переходный характер нынешних порядка и режима, диктуемый отсутствием психологической и даже правовой легитимности у уже свершенной приватизации, высокой вероятностью очередного передела собственности и одновременно необходимостью избежать его срыва в неконтролируемые стихийно-силовые формы в масштабах страны.

В совокупности все это означает скорее мутацию и эволюцию системы коллективистской собственности, чем исторический возврат России в формацию частнособственническую. Частная собственность вернулась в Россию как явление; но по ее положению и масштабам она пока еще очень далека от того, чтобы всерьез и на длительные сроки определять что-либо в экономике, обществе, государстве. Кризис августа 1998 г. показал предельную уязвимость крупнейших частных состояний в отношениях с государством.

Объективное состояние страны диктует комплекс первостепенных долговременных задач на стыке внутреннего развития России и ее взаимодействий с внешним миром, слабо зависящий от того, какие политические силы будут находиться у власти в РФ в тот или иной период. Основные из этих задач — сохранение страны; удержание эффективного контроля над ее территорией, ресурсами, экономикой; преодоление сопротивления тех внешних сил, что не заинтересованы в становлении сильной и влиятельной в мире России и активно противодействуют ее возрождению.

Процессы, запущенные ставкой на ликвидацию бывшего Союза, не исчерпают себя, пока не завершатся расчленением самой РФ или не будут абортированы политически. Поэтому задача сохранения страны предполагает удержание целостности государства территориально, но еще более содержательно: формула «суверенитет в суверенитете» может привести к положению, когда в международно-правовом смысле территориальная целостность РФ будет соблюдена; но содержательно страна окажется фактически поделенной на замкнутые, отгороженные друг от друга экономическими и таможенными барьерами анклавы.

Задача контроля над территорией, ресурсами, экономикой имеет два аспекта: внутренний и внешний. Во внутреннем отношении это проблема дееспособности и эффективности федеральной власти на всей территории РФ, тесно связанная с задачей сохранения страны. Следует заметить, однако, что фактический контроль над ресурсами, экономикой и территорией не обязательно должен носить формальный государственный характер, и что во многих случаях контроль неформальный способен оказаться намного действенней. Во внешнем плане это предотвращение установления контроля иностранных государств и финансово-экономических группировок над российскими территорией, ресурсами и экономикой через механизмы международных финансово-экономических отношений или иными путями.

Преодоление сопротивления внешних сил, не заинтересованных в становлении сильной и влиятельной в мире России, — задача, роль и значение которой могут легко быть прослежены на опыте большинства развивающихся стран. Включение средней по экономическим масштабам страны (а Россия именно такова) в мировую экономику неизбежно происходит через противоборство двух групп интересов в самой этой стране: компрадорских и национальных. Первые связаны главным образом с внешними капиталами и интересами; победа компрадоров всегда и везде заканчивается разграблением страны и перечеркивает перспективы ее качественного развития. Победа же национальных интересов чаще всего ведет к различным формам протекционизма, самоизоляции и тоже консервирует отставание. Оптимальная линия восходящего развития страны требует тонкого политического и финансового балансирования на стыке интересов национальных и глобальных, и потому она всегда результат большого искусства.

Применительно к России как ядерной державе с теоретически огромными практическими возможностями есть еще одна, значительно более важная грань проблемы в ее отношениях с Центром мировых экономики и политики: это военно-стратегическая и политическая нагруженность процесса интеграции постсоветской России в мировое хозяйство. Поскольку СССР прекратил существование самостоятельно, а не вследствие нанесенного ему извне поражения, объективно для Запада, и прежде всего для США, на первом месте стоят задачи их собственной безопасности (т.е. демонтажа бывшего советского, ныне российского ядерного потенциала и гарантии против возрождения СССР, особенно в неокоммунистической форме, равно как и гарантии военно-экономической слабости России на случай прихода к власти в ней любых экстремистских сил). Такое поведение Запада не признак его враждебности к России, но проявление нормального стремления перестраховаться против любых мыслимых, тем более реальных угроз. Этот военно-политический пейзаж дополняют проблемы вхождения новой России в мировую экономику. По понятным причинам Запад заинтересован в открытии российского рынка для своих капиталов, технологий, товаров и услуг в гораздо большей степени, нежели в открытии собственных, и без того высококонкурентных рынков для России. Открытие российского рынка предполагает его организацию на нормальных для современного мира принципах, а ради этого — поддержку политических перемен внутри России. Выход же России на мировые рынки объективно означает, что она пытается втиснуться в мировую экономику и социальную стратификацию государств и элит, все «ниши» в которых уже давно сформировались, плотно заселены и добротно оборудованы обитателями для обороны от аутсайдеров.

Само собой разумеется, что Россия наталкивается при этом на широкое и вязкое противодействие на всех уровнях. И это тоже нормально для системы конкурентных рыночных отношений. С учетом изложенного, позиция Запада по отношению к России в 90-е гг. именно такова, какой она логически и должна быть: помощь (политическая, материальная, иная) России в уходе от советского наследия (места и роли КПСС; от самого СССР, от централизованной плановой экономики; от ядерной и обычной военной мощи); помощь в предотвращении опасных социальных дестабилизаций, способных вернуть к власти силы прошлого; помощь и поддержка в открытии российского рынка мировому (но не наоборот). И не более. За все остальное российским государству, бизнесу, элитам предстоит очень долгая и напряженная политическая и экономическая борьба. Запад упрекнуть здесь не в чем: все это тоже нормально для современного мирового рыночного хозяйства.

Думается, дилемма России не в том, останется ли она великой державой, преуспеет в очередной модернизации на пути догоняющего развития, вытянет в лотерее Истории долгожданный счастливый билет — или потерпит во всем этом неудачу. Опыт России доказывает, что задачи великодержавности можно и легче выполнять не для народа, а за его счет. Центральная и самая серьезная дилемма России — то, что в целостный глобализирующийся мир, где правят экономика и финансы, она входит, внутренне не готовая к конкуренции на тех уровнях и в тех сферах, что определяют местоположение государств в иерархии современных мировых экономики, политики, развития. При этом не готовая в самой опасной для нее сфере: в качестве ее социальной и политической элит, в степени их (не) компетентности, в их политической и корпоративной разобщенности, в трагическом господстве здесь перераспределителей над производителями и, как следствие, — в почти полном отсутствии внутриэлитных интересов и мышления стратегических (во времени и содержании) масштабов. В РФ на протяжении всех 90-х гг. безоговорочно доминируют интересы не просто компрадорские, но откровенных временщиков, не задумывающихся более чем на два-три месяца вперед.

В рамках «двухмерной модели» (т.е. геополитического, военно-силового, «политреалистического» видения) будущего мира у России в любом случае и при любом политико-идеологическом повороте ее внутреннего развития нет никаких перспектив: она слишком слаба в экономическом и военном отношении, слишком велики «ножницы» между ее неформальным и официальным статусами, слишком малы шансы на изменение таких ее относительных положения и веса в пределах 10–15 лет (т.е. ранее 2012–2015 гг.). В мире голой силы уважать РФ не за что и считаться с ней нет никаких оснований. Политики и эксперты, фанатически навязывающие нынешней РФ геополитическое видение мира, оказывают ей худшую из медвежьих услуг. Пожалуй, единственной надеждой России в рамках такой модели было бы упование на то, что США и Запад в конечном счете развалятся изнутри, и тогда относительный вес России в Евразии и мире сможет вновь возрасти, ее положение — укрепиться.

В рамках «трехмерной модели» Россия пока политически и, что важнее, функционально находится за пределами техносферы, а потому ее стратегическая задача — из системы обслуживания техносферы (где Россия с ее энергосырьевым экспортом объективно находится в настоящее время, и где ее хотели бы закрепить, но без ядерного оружия и без способности создавать технологии будущего) перейти со временем в саму техносферу. Естественно, поначалу на статус и роли не самого первого плана — но все же войти в техносферу, не остаться за ее пределами. Стартовые позиции для этого у России пока еще есть. Возможность занять и удержать такое место будет определяться не только отношением США и Запада, но и способностью самой России устойчиво и надежно выполнять какие-то важные для техносферы реальные (не символические) функции, совместимые с интересами ее собственного восходящего развития и способствующие последнему и национальной безопасности страны.

Альтернатив такому курсу в принципе существует три: остаться на роли сырьевого придатка, смирившись с неизбежными при этом потерями статуса великой державы, номинального места в СБ ООН и в других «олигархических» форумах, стратегического потенциала; стать в жесткую идеологическую, националистическую, любую иную оппозицию техносфере, не предпринимая против нее безнадежных и бессмысленных практических действий. Подобная автаркия закрепила бы Россию на худшей траектории аккумулируемого отставания. Можно в принципе сделать главный упор на нечто свое вне техносферы (например, научно-технологическое и экономическое лидерство РФ в СНГ). Такой сценарий более всего отвечал бы известной поговорке, что лучше быть первым на деревне, чем вторым в мире. Хотя позиции России в современной системе МО/МГО уязвимы и сохраняют потенциал дальнейшего ослабления, интересы внутреннего развития делают Россию, безусловно, не заинтересованной в подрыве международной стабильности, сломе нынешней системы МО/МГО, утрате США их статуса мирового лидера. Представляется, долговременным интересам России и целям ее развития более всего отвечала бы плавная эволюция современной системы МО/МГО в сторону ее демократизации, поступательного разворота к служению интересам «среднего» слоя государств, занимающих согласно социально-экономической статистике ООН примерно 20–70-е места в мире.

Представляется, что оптимальный путь развития России при одновременном сохранении и упрочении ее позиций в будущей системе международно-политических отношений потребовал бы значительного внешнего участия в этом развитии, причем такого, когда внешние инвесторы оказывались бы завязаны на успех внутреннего развития России, а сотрудничество с ними одновременно открывало бы России возможности включения в необходимые для нее международные и транснациональные институты, каналы и механизмы сотрудничества. Значительным резервом такого пути развития могло бы также стать поощрение массовой иммиграции при условии ее оседания в районах развития и эффективного контроля над ее масштабами и составом.

* * *

Сразу по завершении Второй мировой войны и вплоть до рубежа 70-х гг. СССР занимал гипертрофированное место в системе МО/МГО. Оно было обязано своим происхождением и оправдывалось подлинно исключительной ролью СССР в победе над гитлеровской Германией, идеологической претензией КПСС-СССР на лидерство в альтернативной «прогрессивной» части мира, а также созданием ядерного оружия и выходом на паритет в этой области с США.

Однако чем дальше отходил мир от конца Второй мировой войны, тем менее актуальными становились ее политические итоги в сравнении с новыми международными и иными реалиями. Вторжение СССР в Чехословакию в 1968 г. стало публичным, верно прочитанным на Западе доказательством неспособности советской системы к внутреннему реформированию, а идеологический и военный конфликт с Китаем поставил СССР в ситуацию потенциальной войны на два фронта. Ядерный паритет с США, достигнутый ценой напряжения всех ресурсов СССР, создал ситуацию стратегического пата и неоспоримо высветил неспособность советской экономики удерживать паритет неопределенно долгое время. Год от года становилось все очевиднее — претензии СССР на роль второй сверхдержавы мало чем, кроме преходящего ядерного паритета, могут быть подтверждены. В этих обстоятельствах невозможно было ожидать от консервативных лидеров ведущих стран Запада иного подхода к внутреннему развитию СССР и России в 80-е и 90-е гг., чем тот, который был ими фактически продемонстрирован.

Рассматриваемые на долговременной шкале времени, процессы внутренней трансформации России и эволюции ее места в мире в 90-е гг., при всей их психологической и реальной болезненности, — не более чем приведение статуса страны в мире в соответствие с ее же действительными достижениями и возможностями во всем комплексе сфер жизнедеятельности современных общества, государства. Процесс малоприятный, но в основе его закономерный, здоровый прежде всего для самой же России. Что касается будущего, оно в значительной мере в руках самих россиян, их социальной и политической элит.

Сегодня есть все основания полагать, что мир XXI века будет местом необычайно жесткой конкуренции на всех уровнях — людей, институтов, государств. Конкуренции, в которой победа может достаться сильным, — и тогда мир окажется на десятилетия отброшен в варварство. Но она может повстречаться и с умелыми, думающими, дерзающими — место в таком мире будут обеспечивать экономическая дееспособность, готовность к инновациям во всех сферах жизни, инициативность в постановке и решении проблем. К сожалению, Россию ни по каким параметрам нельзя сегодня считать сильной. Однако и на другом направлении она пока не проявила реальной конкурентоспособности. Логично предположить, что мир XXI века готовит ей немало испытаний и трудных поворотов судьбы.

Примечания: