Эразм Роттердамский из «Похвального слова глупости»

в) Люди, тщеславящиеся благородством своего происхождения

Как ни тороплюсь, я не могу, однако, обойти молчанием тех, которые хоть и не отличаются ничем от прохвоста, однако, кичатся благородством своего происхождения. Один ведет свой род от Энея, другой от Брута, третий от Артура. Повсюду выставляют они скульптурные живописные изображения своих предков, исчисляют прадедов и пращуров, вспоминают старинные фамильные прозвища, хотя сами недалеко ушли от бессловесных истуканов… Есть и такие дураки, которые готовы приравнять этих родовитых скотов к богам

г) Богословы

Что до богословов, то, быть может, лучше было бы обойти здесь молчанием, не трогать этого смрадного болота, не прикасаться к этому ядовитому растению. Люди этой породы весьма щекотливы и раздражительны. Того и гляди, набросятся на меня с сотней своих заключений и потребуют отречения от моих слов, а ежели я откажусь, вмиг объявят меня еретичкой. Они ведь привыкли стращать своими громами всякого, кого не возлюбят… По своему произволу они толкуют и объясняют сокровеннейшие тайны. Им известно, по какому плану создан и устроен мир, по каким каналам порча первородного греха распространяется на позднее потомство... Вот и другие вопросы, достойные знаменитых и великих богословов. Они немедленно оживляются, едва речь зайдет о чем-нибудь в этом роде. В какой именно миг совершилось Божественное рождение? Является ли сыновство Христа однократным или многократным? Возможно ли предположить и доказать, будто Бог-отец возненавидел сына? Может ли Бог превратиться в женщину, дьявола, осла, тыкву или камень? Если бы он действительно превратился в тыкву, могла ли бы эта тыква проповедовать, творить чудеса, быть распятою? Что случилось бы, если бы святой Петр отслужил бы обедню в то время, когда тело Христово висело на кресте? Можно ли сказать, что Христос еще оставался тогда человеком? Позволительно ли есть и пить после воскресенья? Ибо эти господа заранее хотят обеспечить себя от голода и жажды на том свете. Одна из их истин гласит, что зарезать тысячу человек не столь тяжкое преступление, как починить бедному башмак в воскресенье, и что лучше допустить гибель мира со всеми его потрохами, нежели произнести малейшую ложь. Все эти архидурацкие тонкости делаются еще глупее благодаря множеству направлений, существующих среди схоластиков, так что легче выбраться из лабиринта, чем из сетей реалистов, номиналистов, фомистов, альбертистов, оккамистов, скотистов и пр., ибо я называю здесь не все их секты, а только главные.

г) Германские князья и их придворные

Теперь вообразите себе - такими ведь иногда они и оказываются в действительности - человека, совершенно невежественного в законах, к общественным интересам не только равнодушного, но чуть что не враждебного, поглощенного исключительно своими личными выгодами, целиком отдавшегося удовольствиям, ненавистника всякой науки, свободы и правды, всего менее думающего о благе государства и все измеряющего своим произволом и личной выгодой. Наденьте на этого человека… золотую цепь - символ гармоничного сочетания всех добродетелей, потом возложите на него усыпанную драгоценными каменьями корону - видимое напоминание о том, что ее носитель должен быть впереди всех своим геройством и всякими доблестями. Дайте ему также скипетр - символ справедливости и душевной прямоты. Оденьте его, наконец, в порфиру - символ особой любви к государству. Если бы теперь князь вздумал бы сопоставить эти символические знаки своего достоинства со своей жизнью, то право же, думаю, ему стало бы стыдно своего собственного одеяния: он не на шутку почувствовал бы в душе тревогу, как бы какой насмешник не поднял бы на смех весь этот торжественный убор. Нужно ли говорить о придворных? Я не знаю ничего продажнее, подлее, бессовестнее и гнуснее этих тварей, которые, однако, хотят, чтобы на них смотрели как на первейших из людей. В одном лишь отношении они безусловно скромны: они довольствуются тем, что украшают свою особу золотом, драгоценными камнями, пурпуром и прочими внешними знаками добродетели и мудрости, осуществлять же все эти прекрасные вещи великодушно предоставляют другим. Они с избытком счастливы тем, что могут запросто разговаривать с государем, что могут сказать удачный комплимент и кстати ввернуть в свою речь почтительные титулы «светлости», «высочества», «превосходительства». К тому же они так умеют раздушиться и с таким тактом говорить самую изысканную лесть! Спит наш вельможа до полудня. Наемный поп ожидает его пробуждения, чтобы тут же, пока тот еще потягивается в постели, пробормотать утреннюю молитву. С постели - к столу завтракать. Едва кончили завтракать - обедать. Потом - игра в кости, в шашки, битье об заклад, скоморохи, потехи, шутовство. Одна или две закуски в промежутке. А затем - опять стол: ужин, за которым следуют обильные возлияния. В такой беззаботной и беспечной жизни проходят часы за часами, дни за днями, месяцы за месяцами, годы за годами, века за веками. Для меня [богини глупости] настоящее наслаждение - любоваться торжествующим самодовольством этих людей