Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Стоимость полной версии книги 120,00р. (на 03.04.2014).

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картойами или другим удобным Вам способом.

1 Протест против декадентского символизма выразился в создании особого течения в литературе рубежа веков, получившего название «унанимизм» (unanimisme, от лат. unanimus – единодушный). Группа молодых писателей объединилась вокруг издательства «Аббатство» на основе преобразования не только литературы, но и общественной жизни. В качестве философской основы они выбрали идеи Анри Бергсона и социологию Эмиля Дюркгейма, в которой выделили мысль о коллективных представлениях, объединяющих людей.

2 Их переписка стала одним из источников литературной характеристики эпохи. См.: Correspondance. Une amitie francaise. (Correspondance entre Ch. Péguy et R. Rolland) / Presentee par A. Saffrey. P.: Albin Michel, 1955. Роллан написал о Пеги двухтомное сочинение. См.: Rolland R. Péguy; Т. 1‑2. Р., 1944.

3 Seippel P. Un poete framjais tombe au champ dhonneur: Charles Péguy. P.: Payot, 1915; Suares A. Péguy. P.: Emile‑Paul Freres, Ed., 1915; Halevy D. Charles Péguy et les Cahiers de la Quinzaine. P., 1919; Idem. Péguy et les Cahiers de la Quinzaine. P.: Grasset, 1941; Péguy M. La vocation de Charles Péguy. P.: Ed. du siecle, 1926; Idem. Le destin de Charles Péguy. P.: Librairie academique Perrin, 1941; Archambault P. Charles Péguy. Images d'une vie hero'ique. Saint‑Amand, 1946; Chabanon A. La poetique de Péguy. P.: Laffont, 1947; Guyon B. Eart de Péguy. P.: Ed. Labergerie, 1948; Idem. Péguy. P.: Hatier, 1960; Guyot Ch. Péguy pamphletaire. Neuchatel: Ed. de la Baconniere, 1950; Joannet R. Vie et mort de Péguy. P.: Flammarion, 1950; Goldie R. Vers un hero'isme integral. Dans la lignee de Péguy. P.: Amitie Ch. Péguy, 1951; Grasset B. Evangile de ledition selon Péguy. P.: A. Bonne, 1955; Barbier J. Le vocabulaire, la syntaxe et le style des poemes reguliers de Charles Péguy. P.: Ed. Berger‑Levrault, 1957; Onimus J. Péguy et le Mystere de lliistoire. P.: Cahiers de l'Amitie Charles Péguy, 1958; Idem. La route de Charles Péguy. P.: Plon, 1962; Delaporte J. Connaissancede Péguy: T. 1‑2. P.: Ed. Plon, 1959; Nelson R.J. Péguy poete du sacre. Essai sur la poetique de Péguy. P.: Cahiers de l'Amitie Charles Péguy, 1960; Louette H. Péguy lecteur de Dante. P.: Cahiers de l'Amitie Charles Péguy, 1968; Bonenfant J. Eimagination du mouvement dans l'oeuvre de Péguy. Montreal, 1969; Viard J. Philosophie de l'art litteraire et socialisme selon Péguy. P.: Ed. Klincksieck, 1969; Secretain R. Péguy, soldat de la Verite. P.: Perrin, 1972; Peyre A. Péguy sans cocarde. P.: C.Jose M‑M, 1973; BastaireJ. Péguy tel qu'on l'ignore. P.: Gallimard, 1973; Idem. Prier a Chartres avec Péguy. P.: Desclee de Brouwer, 1993; Idem. Péguy contre Petain. P.: Ed. Salvator, 2000; Winling R. Péguy et l'Allemagne. Lille, P.: H. Champion, 1975; Idem. Péguy et Renan. P.: H. Champion, 1975; Fraisse S. Péguy et le Moyen Age. P.: H. Champion, 1978; Idem. Péguy. P.: Ed.du Seuil, 1979; Guillemin FL Charles Péguy. P.: Ed.du Seuil, 1981; Quoniam Th. Péguy et les chemins de la grace. P.: Tequi, 1987; Dadoun R. Eros de Péguy: la guerre, lecriture, la duree. P.: Presses universitaires de France, 1988; Tardieu M. Charles Péguy: biographie. P.: F. Bourin, 1993; Burac R. Charles Péguy: la revolution et la grace. P.: Laffont, 1994; Leplay M. Charles Péguy. P.: Desclee de Brouwer, 1998; Finkielkraut A. Le mecontemporain: Péguy, lecteur du monde moderne. P.: Gallimard, 1999; Collignon B. Pourquoi ont‑ils tue Péguy? Latresne: Ed. le Bord de l'eau, 2005; Grosos Ph. Péguy philosophe. Chatou: Ed. de la Transparence, 2005; Hidaki J. Péguy et Pascal. Clermont‑Ferrand: Presses universitaires, 2005; etc.

1 Péguy Ch. (Euvres completes: Т. 1‑20. P., 1915‑1955.

2 Péguy Ch. (Euvres poetiques completes. P.: Gallimard, 1975.

3 Péguy Ch. (Euvres en prose completes: T. 1‑3. P.: Gallimard, 1987‑1992.

4 Отрывок из труда P. Роллана «Пеги» был опубликовон в собрании сочинений Р. Роллана: Роллам Р. Собр. соч.: В 14 т. М„ 1958ю С, 635‑705).

5 Были и резко отрицательные отзывы (напр., статья Е. Гунста «Пеги» в «Литературной энциклопедии», где писатель в духе идеологии 30‑х годов назывался националистом, шовинистом, милитаристом и т. д.).

6 Пеги Ш. Наша юность. Мистерия о милосердии Жанны д`Арк / Вступит. ст. Т. С. Таймановой. СПб.: Наука, 2001; Пеги Ш. Избранное: Проза. Мистерии. Поэзия / Составители Д. Рондони, Т. В. Викторова, Н. А. Струве. М.: Русский путь, 2006.

7 Прежде всего монография: Тайманова Т. С. Пеги: философия истории и литература. СПб.: СПбГУ, 2006; а также статьи и диссертация, защищенная в Санкт‑Петербурге.

8 Пеги Ш. Фрагменты из эссе «Предрассветной порой». Вступительное слово о Ш. Пеги П. Б. Карташева // Культура в современном мире. Информационный сб. М.: Гос. б‑ка СССР, 1990. Выш 3. С, 113‑139.

9 Карташев П. Б. Христоцентричность Шарля Пеги // Знание. Понимание. Умение. 2007. № 1. С. 95‑99; Его же. Шарль Пеги о смысле и задачах науки о литературе и литературной критики // Вестник Тамбовского Государственного Университета. Серия: Гуманитарные науки. 2007. Вып. 4/48; Его же. Пласты реальности и культуры в эссеистике Шарля Пеги // Тезаурусный анализ мировой культуры: Сб. науч. трудов. Вып. 3. М.: Изд. Моск. гум. ун‑та, 2006. С. 73‑87. (То же в Интернете: www.mosgu.ru); Его же. Шарль Пеги – певец и защитник отечества // Тезаурусный анализ мировой культуры: Сб. науч. трудов. Вып. 10. М.: Изд. Моск. гум. ун‑та, 2007. С. 59‑68. (То же в Интернете: www.mosgu.ru); Его же. Динамика и покой странствия в поэме Ш. Пеги «Ева» // XVII Пуришевские чтения: «Путешествовать – значит жить». (X. К. Андерсен). Концепт странствия в мировой литературе: Сб. материалов международной конференции. М.: МПГУ, 2005. С. 92‑93; Его же. Статья Шарля Пеги «Недавние произведения Золя» как опыт идейно‑философской критики // Научные труды аспирантов и докторантов: Сб. науч. трудов. Вып. 41. М.: Изд. Моск. гум. ун‑та, 2005. С. 92‑101. (То же в Интернете: www.mosgu.ru); и др.

1 Бердяев Н. Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого. Париж. YMCA‑PRESS, 1952 //http://www.trinitas.ru/rus/doc/0016/00‑lb/00160102.htm

1 То есть библиотеки Высшей Педагогической школы, в которой Пеги учился, но которая, по его мнению, к 1905 г. превратилась вместе с Сорбонной в средоточие культурно‑исторического, позитивистского направления в гуманитарных исследованиях.

2 Péguy Ch. (Euvres en prose completes. P., 1988. Т. II. P. 375‑376.

3 Основателем «Тетрадей», главным редактором, собирателем средств, составителем и постоянным автором, в числе многих известных литераторов и общественных деятелей, Шарль Пеги являлся с 1900 г. до своей гибели в 1914 г.

4 Charles Péguy, lecrivain et le politique / Textes edites par Romain Vaissermann. P.. 2004.

1 Из поэмы «Вручение долины Бос Шартрской Божией Матери». (Здесь и далее, если переводчик не указан, перевод автора.)

1 Марсель Г. Метафизический дневник. СПб., 2005. С. 5.

2 Федотов Г. П. Религиозный путь Пеги // Путь. 1927. № 6. С, 126‑129.

1 Аверинцев С. С. Две тысячи лет с Вергилием // С. С. Аверинцев. Образ античности. СПб., 2004. С, 208‑212.

2 Пеги Ш. Фундаментальные истины. L.: Overseas Interchange Ltd., 1992.

3 Карташев П. Б. Вступительное слово о Шарле Пеги. Эссе «Предрассветной порой» (фрагменты) // Культура в современном мире. Информационный сборник НИО Информкультура. М.: Государственная библиотека СССР, 1990. Вып. 3. С, 113‑139.

4 Пеги Ш. Наша юность. Мистерия о милосердии Жанны д'Арк. СПб.: Наука, 2001.

5 Тайманова Т. С. Шарль Пеги: философия истории и литература. СПб.: СПбГУ, 2006.

6 Французская поэзия XIX‑XX веков: Сборник / Сост. С. Великовский. М.: Прогресс, 1982.

7 Пеги Ш. Избранное: Проза. Мистерии, Поэзия. М.: Русский путь, 2006.

1 Péguy Ch. (Euvres en prose completes. P., 1988. T. II. P. 648.

1 Religare (лат.) – связывать.

1 Péguy Ch. (Euvres en prose completes. P., 1988. T. II. P. 654.

1 Ibid. Р. 656.

2 Ср. в Послании апостола Павла к Римлянам (1, 20): «Невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы…».

1 Сократ, обращаясь к Теэтету, хвалит его внимание, пытливость, любознательность и еще то свойство, органически связанное с уже названными, что лежит в основании творческого поиска: «Ведь удивляться присуще прежде всего философу. Это именно начало философии, а не что другое…». Платон. Теэтет. М.; Л. 1936. С, 41.

2 «… И теперь и прежде удивление побуждает людей философствовать, причем вначале они удивлялись тому, что непосредственно вызывало недоумение, а затем, мало‑помалу продвигаясь таким образом далее, они задавались вопросом о более значительном…». Аристотель. Сочинения: В 4 т. М., 1976. Т. I. С, 69.

3 Луков Вл. А. Эдмон Ростан. Самара, 2003. С. 3.

4 Péguy Ch. (Euvres en prose completes. P., 1992. Т. III. P. 597.

5 В эссе «Смех» (1900), там, где речь идет о сущности искусства, Анри Бергсон пишет, что талантливой душе художника свойственно видеть «все вещи в их первозданной чистоте». Художнику в минуты вдохновения ничего не нужно от мира, он созерцает его бескорыстно. Согласно Бергсону, искусство обладает более прямым и глубоким, чем утилитарный, практический, взглядом на реальность. Подлинная, незамаскированная реальность раскрывается в искусстве благодаря особому состоянию души художника. Это особое состояние можно назвать идеальным, идеализированным представлением о вещах. Идеализируя, мы непосредственно соприкасаемся с реальностью.

Обыкновенно, как замечает Бергсон, мы наблюдаем не сами вещи и явления, но «читаем этикетки». Влияние языка лишь усиливает нашу практическую предрасположенность к освоению действительности. Это потому, что слова обобщают, «указывают на родовые, совокупные признаки» индивидуальностей и разновидностей. Когда мы испытываем чувства любви или ненависти, когда мы веселы или печальны, наше ли собственное чувство возникает в нашем сознании в сопровождении бесчисленного множества мерцающих оттенков и глуховатых, сокровенных перекличек, которые превращали бы его в совершенно свое, личное? Если бы так, нам бы всем быть писателями, поэтами, музыкантами. Увы, мы замечаем лишь поверхность душевных состояний. От чувств, от встречных лиц нам остается общий вид, который раз и навсегда отпечатлелся в речи, потому что в целом речь себе равна, и она звучит в привычном мире для всех людей. Мы живем среди общих мест и обиходных символов. Но то тут, то там, в массе существующих по привычке людей рождаются души, несколько отрешенные от жизни. Эта отрешенность есть своего рода невинность, чистота созерцания, слышания, мышления. «Если бы отрешенность была полной, если бы душа более не погружалась в деятельность ни одной из своих способностей восприятия, то такая душа принадлежала бы художнику, какого еще мир не видел…». К сожалению, не рождается всеодаренных людей; чаще лишь «с одного боку приподнимается завеса. Небо с какой‑то одной стороны забывает привязать восприятие к потребности». Кто любит цвет или форму ради них самих, тот способен преподнести их зрителю неповторимо, минуя стереотипы и предрассудки, «посредничающие между глазом и действительностью». В этой уникальности и осуществляется самая большая претензия искусства, заключающаяся в «раскрытии природы» (Bergson Н. (Euvres. Р., 1959. Р. 460‑461).

Пеги в разговоре со своим другом Жозефом Лотом в сентябре 1912 г., в разгар нападок на А. Бергсона со стороны католических теологов, философов‑томистов, но также представителей светских философских школ и течений, среди которых были и друзья Пеги (Ж. Бенда, Ж. Маритен), объясняя себе и собеседнику одну из причин рационалистической критики Бергсона, заметил с оттенком явного упрека в адрес своего бывшего учителя: «Бергсон не хочет, чтобы говорили, что он поэт, он старается показать, что его философия есть именно философия и даже философия преподавателя философии. Какое малодушие!» (Péguy Ch. Lettres et enretiens. P., 1954. P. 139).

Нельзя не согласиться с мнением Пеги о том, что многие тексты Бергсона написаны образным и гибким языком, замечательно приспособленным к задаче адекватного отображения скользящих, проницательных интуиций философа. В глазах Пеги, как мы можем утверждать на основании его многочисленных эстетических суждений и оценок, поэтичность, красота в философии не только не говорят о ее слабости, некомпетентности и экзальтированности, но свидетельствуют об особом проникновении в существо исследуемой проблемы, выступают залогом долговечности и прочности созданного в истории мысли. И это касается творчества вообще: красивых математических формул, мостов и конструкций зданий, семейных отношений и собственно искусства. Здесь изначальная воздушность, едва уловимая гармония прекрасного замысла могут претворяться в последующую устойчивость и непреходящую, как сказал бы Пеги, новизну. В качестве примера поэтичности и красоты философского стиля Бергсона, высоко оцененного Пеги, позволим себе привести следующий отрывок из эссе «Смех»: «Если бы реальность стучалась прямо в наши чувства и сознание, если бы мы могли немедленно вступать в общение с миром внешним и нашим внутренним, я полагаю, в искусстве отпала бы нужда, вернее, мы бы все искусству принадлежали, потому что сердцем трепетали бы в ответ на каждое движение природы. Глаза в союзе с памятью высвечивали бы в пространстве и задерживали во времени неповторимые картины. Наш взгляд схватывал бы на лету скульптурное великолепие античного мрамора в телесных очертаниях беспечной незнакомки. Нам слышна была бы доносящаяся из глубины души мелодия, иногда жалующаяся, порой веселая, всегда самобытная музыка внутренней жизни. Все это вокруг нас и в нас, но звуки и краски размыты, смутны, далеки. Между природой и нашим сознанием колеблется тяжелая завеса, которая истончается, делается сквозящей для художника, для чуткого поэта» (Bergson Н. (Euvres. Р., 1959. Р. 458‑459).

1 Эту же строку из того же «Послания» почти точно перевел Пушкин в 36‑й строфе 5‑й главы «Евгения Онегина», но в другом ключе и контексте – добродушной самоиронии:

…И кстати я замечу в скобках,

Что речь веду в моих строфах

Я столь же часто о пирах,

О разных кушаньях и пробках,

Как ты, божественный Омир,

Ты, тридцати веков кумир!

1 Péguy Ch. (Euvres en prose completes. P., 1992. Т. III. P. 615.

1 Péguy Ch. (Euvres en prose completes. P., 1992. Т. III. P. 624.

2 Ibid. Рассуждения Пеги напоминают теоретико‑литературные построения Вильгельма Дильтея (1833‑1911), стоящего у истоков т. н. «духовно‑исторической школы» в литературоведении. Дильтей, проводя мысленные параллели между жизнью человеческой личности и существованием общественных институтов, отмечал уникальное сочетание в одном субъекте или объекте различных влияний и воздействий, что, в свою очередь, говорило философу о неповторимом своеобразии эпох и систем в истории культуры, о «духе» отдельной эпохи – о духе античности, духе средневековья, классицизма, романтизма. Дильтею же принадлежат и идеи необходимости для историка культуры «вживания», «вчувствования» в свой предмет, без чего немыслимо понимание исследователем чужого мира. Подобные мысли, а именно о вхождении внутрь произведения, об «инкорпорировании» в него, об осознании авторского замысла в его формально‑содержательном единстве встречаются и у Пеги, в частности в его эссе «Виктор‑Мари, граф Гюго», литературно‑критическом по преимуществу. Имело ли место непосредственное влияние Дильтея на Пеги или на преподавателей и студентов Эколь Нормаль в 90‑е годы XIX века и позже, когда немецкий ученый был уже достаточно известен у себя на родине? Скорее всего нет. Ни имени Дильтея, ни ссылок на немецких литературоведов той эпохи в текстах Пеги не обнаруживается.

1 Péguy Ch. (Euvres en prose completes. P., 1992. Т. III. P. 625.

2 Религия от латинского religare – связывать, соединять.

1 Ср. у Апостола Павла его строки в Послании к Евреям о вере и о древних святых, которые не без христиан «достигли совершенства» (Евр. 11, 40).

2 Péguy Ch. (Euvres en prose completes. P., 1992. Т. III. P. 668.

1 Ibid. Р. 640.

2 Péguy Ch. (Euvres en prose completes. P., 1992. Т. III. P. 704.

3 Ср.: «Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих» (Мф. 20, 28).

2 Ibid. P. 655.

1 Паскаль Б. Мысли. М., 1974. С. 171 (Библиотека всемирной литературы, т. 358).

2 Там же. С, 179.

3 Péguy Ch. (Euvres en prose completes. P., 1992. Т. III. P. 684. Любопытно, что эти мысли не ускользнули от внимания С.И. Фуделя, русского духовного писателя, взявшего на себя мужественную миссию просвещения своих расцерковленных современников в 60–70‑е годы ХХ века. В своей книге «Наследство Достоевского» (1963) Фудель приводит «слова французского поэта и философа Шарля Пеги (1873–1914), взятые в качестве эпиграфа к роману Грэма Грина «Суть дела» (1948)». Вот эти слова: «Никто не понимает христианства, как грешник, никто, разве что святой». Фудель С. И. Собрание сочинений: В 3 т. М., 2005. Т. III. Наследство Достоевского. С. 11, 157.

1 В «походе» против «современного мира» и «интеллектуальной партии» Пеги в иных вопросах рассуждал, на наш взгляд, экзальтированно и пристрастно, но как всегда честно. Он обвинял в бедах секуляризма современную ему интеллигенцию и как будто не учитывал, что многие импульсы для своей деятельности интеллигенция воспринимала из достижений и завоеваний Великой французской революции, искренне принимаемой Пеги, и что идеология Франции на протяжении всего XIX века (а также, кстати, XX‑го и до наших дней) говорила о себе лозунгами, формулами, образами, но уже прирученными, благопристойными, кровавой революционной бури конца XVIII века. Впрочем, бунтарскому, импульсивному Пеги не претил, вероятно, тот факт, что над Францией его дней реял образ знамени, озвученный национальным гимном, знамени, с которого образно капала кровь братоубийственной войны. Пеги был из народа, его революция оставалась для него символом свободы. Как интуитивист он должен был бы отказаться от «готовой идеи» о том, что революция есть благо и допустить, что она, по крайней мере одновременно, есть и зло, а как еще и христианин он должен был бы склониться в пользу второго допущения, так как революционный террор не образно, а реально «оросил» нивы Франции кровью. От революции Пеги не отрекался и не предполагал, безусловно, что воюет с ее логическим и неизбежным развитием.

2 На эту черту или совокупность родственных черт, ярко характеризующих Пеги с нравственно‑психологической стороны, указывал С. С. Аверинцев в той своей статье о Вергилии, что упомянута нами во вступлении. Аверинцев, подчеркнем снова, пишет о благоговении, pietas Пеги, готового принести все свои силы и саму жизнь в жертву верности «отеческому» и надежде на обновление святости, мужества, чести в грядущем. Аверинцев видит Пеги «высокопарным, бестактным, не попадающим в тон», искренним, вечным мальчиком, которому ироничность, фривольность и раскованность, как, наверное, и циничная опытность, чужды органически. При встрече с ними он краснеет или от стыда, или от гнева: целомудренное сердце не терпит какой‑либо двойственности, зато «расширяется от больших слов», от светлых чувств. В интонациях чудной вергилиевой серьезности, не разрушенной опытом и не отравленной иронией, русскому ученому слышится слегка мальчишеский, юношеский тембр, находящий отголосок в сердцах «вечных отроков» – Шиллера и Гельдерлина, Виктора Гюго и Шарля Пеги. Аверинцев С. С. Две тысячи лет с Вергилием // С. С. Аверинцев. Образ античности. СПб., 2004. С. 208‑212.

1 Péguy Ch. (Euvres en prose completes. P., 1992. Т. III. P. 1228.

2 Ibid.

3 Ibid.

4 Здесь Пеги передает католическую концепцию, согласно которой человеческой душе присущи три состояния: противоестественное, преступное, адово; естественное, нормальное, земное; и сверхъестественное, благодатное, на земле уже вводящее в радость спасения. Православие же настаивает на том, что именно благодатное состояние должно быть, но не есть, для человека естественным. А наше нынешнее состояние неестественно, искривлено, так как человек постоянно отступает от благодати своими неправдами и грехами. В католицизме акцент делается на том мнении, что состояние человека на земле уже неплохо, что от человека не требуется стремления к коренному и полному изменению самого себя, словно он рождается уже чего‑то достигшим, а благодать только увеличивает его счастье, подает ему его сверху.

1 Péguy Ch. (Euvres en prose completes. P., 1992. Т. III. P. 1222.

2 При этом Пеги не чуждался допустимых бранных выражений и мог при необходимости яростно сражаться с современниками в честных печатных боях.

1 Между тем в Ватикане его таковым совсем не считали. После «запрета», наложенного в 1914 г. на три основные книги Бергсона, в соответствующих комиссиях при «Святейшем Престоле» рассматривался вопрос и о правоверии Пеги, которого также могли ожидать санкции или предупреждения, и не только как защитника интуитивизма, но и как «увлекающегося и эксцентричного» мыслителя (письмо аббата Булена Жозефу Лотту), смущающего непродуманностью и доморощенностью своих речей многих трезвомыслящих католиков.

2 Péguy Ch. (Euvres en prose completes. P., 1992. Т. III. P. 1285.

3 Ibid. P. 1291.

1 В литературоведении, например, в книге немецкого ученого Э. Р. Курциуса «Европейская литература и латинское средневековье», это стереотипное мышление и его выражение в привычных для писателя и читателя образах, формулах, аргументах называется «топосом», то есть «общим местом». Пеги многократно, в особую заслугу Бергсону ставя неприятие и попытку трансформации клишированных, застывших представлений широкого потребления – всего того, что составляет топику массовой культуры, меркантильной печати, быта, – обвинял в предпочтении готовых шаблонов и стереотипов и современные ему гуманитарные науки; учитывающую, каталогизирующую, «дефинирующую» Сорбонну. В гуманитарии XX века внятно и постоянно ставится проблема выявления и разоблачения штампов – от борьбы с пошлостью до коренного пересмотра научной аксиоматики. И Пеги вслед за Бергсоном оказывается в начале этой специфической саморефлексии науки нашего времени.

2 Péguy Ch. (Euvres en prose completes. P., 1992. Т. III. P. 1254, 1255.

1 Ibid.

2 Ibid. P. 1445.

3 Пеги привлек к себе внимание – мы писали об этом во вступлении – известного русского религиозного философа и историка Георгия Федотова, опубликовавшего о нем статью (рецензию на книгу братьев Таро «Наш дорогой Пеги») в одном из самых значительных журналов русской парижской эмиграции «Путь». В названии статьи тоже речь о пути – «Религиозный путь Пеги» – и его Федотов определяет как «путь морального напряжения, уясняющего постепенно свою религиозную природу». Статья представляет собой ряд глубоких размышлений над этапами религиозных исканий Пеги. Федотову важно понять, «как веровал» в конце концов Пеги, кто он был – нетрадиционный, бунтующий, протестующий католик, которому протестантом мешало стать почти все, что любила с детских лет его душа?

Он любил средневековую Францию и современную простую жизнь виноградарей и пахарей, Жанну д'Арк, священный сумрак Собора Богоматери в Шартре. Пеги паломничал не к сводам и шпилям Собора, он шествовал по древней, срединной и коренной Франции к Божией Матери, на молитвы которой сынов‑не надеялся, которую благоговейно почитал. А не любил он, пугался состояния успокоенности, не принимал «чувства твердой почвы, для него противоположное состоянию благодати» (Федотов). Пеги, заявивший, что «католики несносны в своей мистической успокоенности», немало обвинений и горьких упреков адресовал духовенству Церкви, в частности в «Диалоге истории…». Но именно к этой Церкви, а не к иной, Пеги все же считал себя принадлежащим.

Клирики, по его мнению, виноваты даже в самом страшном: на них возлагается ответственность за «дехристианизацию» христианнейшей когда‑то Франции. Они пригрелись в своем неразмышляющем благополучии, они привыкли… Они, как полагает Пеги, считают, что правильное состояние и мироощущение христианина есть состояние незыблемого мира: в разуме и посредством мысли – в окружающей действительности. Для Пеги же сущность духовной жизни заключена в несговорчивом беспокойстве (см. в начале данной главы о «вечной обеспокоенности» как аналоге совести в эссе «Предрассветной порой»).

Федотов замечает, что непрекращающийся бунт Пеги, как и вся его творческая и общественная жизнь, от группирования бескорыстных идеалистов вокруг чисто социалистического журнала – «Тетрадей», до героической гибели в сентябре 1914‑го, есть история «невидимой внутренней работы благодати в мятежной, но по природе христианской душе». Восстание Пеги против окончательности, успокоенности, нравственного окаменения является выражением, по Федотову, «мистического бергсонианства». В мировоззрении Пеги христианская вера и специально мысли о Церкви испытывают сильное влияние интуитивистской рефлексии. Федотов знаменательно выделяет слова Пеги о привыкании к священному как о внутреннем умирании. «Хуже всего, – цитирует Федотов Пеги по книге Таро, – это не злая, не извращенная душа, а душа, готовая окостениться. На душу в состоянии привычки благодать не действует.

Она стекает по ней, как вода по маслянистой ткани». Федотов Г. П. Религиозный путь Пеги // Путь. 1927. № 6. Январь. С. 126–129.

1 Lagarde A., Michard L. XX‑e` siécle. Textes et Littérature. P., 1982. P. 142.

2 Péguy Ch. (Euvres en prose completes. P., 1992. Т. III. P. 729.

3 Ibid.

1 Ср. Второзаконие 30, 19‑20: «Жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое, любил Господа Бога твоего, слушал глас Его и прилеплялся к Нему; ибо в этом жизнь твоя и долгота дней твоих…».

2 Péguy Ch. (Euvres en prose completes. P., 1992. Т. III. P. 765.

1 Chabanon A. La poetique de Charles Péguy. P., 1947. P. 34.