9. Мыслит ли компьютер? Только ли вычисляет мыслитель?

Одной из активно развивающихся областей в философии последнего времени, включая философски релевантные работы, проводимые под другими рубриками, является философия сознания (mind), включая имеющие отношение к философии исследования по когнитивной науке, когнитивной психологии и когнитивной нейронауке. В некоторых направлениях наблюдателю приходится еще более расширить свой горизонт, поскольку когнитивную науку невозможно резко отграничить от компьютерной науки, особенно от исследований по искусственному интеллекту. Исследования во всех этих областях столь богаты и столь разнообразны, что трудно даже отделить разные исследовательские традиции друг от друга, не говоря уже о том, чтобы оценить их обширные результаты и будущие перспективы.

Полуисторический обзор с высоты птичьего полета мог бы, тем не менее, осветить методологические предпосылки, лежащие в основе этого направления развития. В далеком прошлом образцовым примером рационального мышления считался логический вывод. Возникновение новой "символической" логики в конце девятнадцатого столетия основывалось на идее, что правила такого вывода можно уловить чисто символическими (формальными, синтаксическими) средствами. Это привело к идее, что мы можем думать о всех человеческих когнитивных операциях в терминах манипулирования символами подходящей системы представления. Одним из воплощений этой идеи является использование таких понятий, как "язык мышления". Говоря исторически, именно эта идеология символической логики помогла вдохновить первоначальное развитие электронных компьютеров. Их всеобщее распространение и важность их роли в свою очередь содействовали представлению обо всех когнитивных операциях как манипуляциях с соответствующими символическими представлениями. А компьютеры действительно выполняют в электронных или механических терминах операции, которые раньше выполнялись только сознательными направленными действиями человеческого ума. Технология искусственного интеллекта - это попытка все шире и шире распространить сферу таких когнитивных операций, которые могут быть переданы компьютерам.

Если когнитивная наука является, таким образом, отпрыском символической логики, то что ее происхождение говорит нам об ее перспективах? Что выяснили мы о природе логических рассуждений? Один из ответов подразумевается в самых базовых кодификациях практических выводов, кодифицируемых в логике первого порядка. В качестве такой кодификации мы можем рассмотреть так называемые табличные методы или методы дерева. Очевидный способ понять, что происходит при применении этих методов - это представить себе попытку вывести G из F не путем ряда переходов от одного высказывания к другому, а как мысленный эксперимент - попытку посмотреть, можно ли построить такой сценарий, в котором F истинно, а G - нет. Эта конструкция может иметь место на бумаге, или в компьютере, или в свободном воображении. Есть множество данных, говорящих о том, что наше спонтанное логическое рассуждение происходит путем именно таких воображаемых мысленных экспериментов, в основном независимо от каких-либо конкретных символических представлений строящихся сценариев. Другими словами, фактическое логическое рассуждение не может быть полностью представлено чисто символическими средствами. Такие ограничения чисто синтаксических методов действительно присутствуют в результатах Гёделевского типа, упомянутых ранее в этом обзоре. Можно, например, представить все истины элементарной арифметики как логические следствия соответствующих логических аксиом, но невозможно так запрограммировать компьютер, чтобы он последовательно, одно за другим, вывел все эти следствия.

Указать на это - не значит критиковать компьютерную науку или когнитивную науку или умалять их общетеоретическое значение. Но это означает, что существуют философски весьма значимые ограничения некоторых типов исследования. Многое из того, что называют когнитивной наукой, на практике состоит в компьютерном моделировании различных когнитивных процессов. От таких исследований нельзя ждать, что они полностью воздадут должное могучим возможностям человеческого мышления.

Таким образом, философам, работающим в этой области, бросается вызов - исследовать ограничения парадигмы мышления как символического процесса и, быть может, на-

стр. 15

учиться рассматривать в новом свете все предприятие когнитивной науки. Это задача философская, поскольку ограничения, о которых идет речь (в той мере, в какой мы можем называть их ограничениями), - концептуальные.

Эту проблемную ситуацию можно охарактеризовать следующим образом: кто-нибудь может возразить на сказанное выше, указав, что в принципе построение моделей (сценариев) всегда может производиться символически. Это было бы верно, но тогда возник бы важный вопрос о правилах, которыми должна руководствоваться такая интерпретация. Логическое рассуждение, как и вообще использование языка - целенаправленное предприятие и как таковое может быть концептуализовано в терминах теории игр. Но в любой игре (в теоретическом смысле этого слова) можно различать определяющие правила, специфицирующие, какие "ходы" можно делать в данной игре, и стратегические правила, или принципы, облегчающие достижение целей "игроков". Правила, управляющие мысленным экспериментом логика, неизбежно стратегические, и не могут быть сведены к определяющим правилам никакой другой игры. Это философски ключевой признак концептуальной ситуации. Для того, чтобы философское исследование могло выявить подлинное значение современной когнитивной науки, философы должны усвоить разницу между определяющими и стратегическими правилами.

Это различие проливает свет и на другие вопросы. Философы и нефилософы задавались вопросом, является ли человеческий разум (или, возможно, скорее, может ли он быть смоделирован) цифровым компьютером. В популярной форме этот вопрос звучит как "может ли компьютер мыслить?" Если мыслить значит следовать определяющим правилам, ответ тривиально утвердительный. Но совершенно другой вопрос, в какой мере можно считать, что компьютеры способны овладеть стратегическими правилами, например, способностью самим формировать стратегии и изменять их в свете опыта. Например, частичный успех шахматных компьютеров в игре с гроссмейстерами - убедительный аргумент против превосходства их интеллекта. Их относительный успех связан с их невероятным быстродействием. В шахматных терминах, у компьютеров в миллионы раз больше времени на обдумывание, чем у игроков-людей. Тот факт, что несмотря на это преимущество они не так уж превосходят лучших шахматистов, показывает, что их стратегические способности минимальны.

Быть может, самый широко обсуждаемый вопрос современных философских исследований познавательных способностей касается природы сознания (consciousness) Я должен сознаться, что не вынес из этих дискуссий никакой удовлетворительной общей точки зрения. Я сильно подозреваю, что для любого определенного ответа нам придется подождать до прояснения некоторых из основных понятий, связанных с этой проблемой. Например, что имеет место в рефлексивном сознании? Какая-то обратная связь? А что такое обратная связь? Взаимозависимость двух переменных? Но такая взаимозависимость даже отдаленно не выражается никаким прямым образом ни логически, ни математически. А что такое возникновение, или эмерджентность? Здесь требуется серьезный дальнейший анализ.

Эти критические замечания не бросают тень и на когнитивную нейронауку, которая в настоящее время является, возможно, самой философски значимой областью науки. Выше было указано, что когнитивная нейронаука проливает новый свет на весь проект феноменологии. Сказанное там можно обобщить. В духе компьютерной задачи Дэвида Марра можно спросить о разных когнитивных системах, выполнению какой - в концептуальном смысле - задачи они служат? А это фактически ведет к вопросам, весьма интересным теоретически, и даже логически и философски. Например, различие, проводимое когнитивными нейроучеными между системой "что" и системой "где" в зрительном познании оказывается примером различия между двумя способами идентификации в логической семантике. Также весьма интересно было бы спросить, например, что, говоря концептуально, "не в порядке" с познанием аутистической личности. Подобные вопросы можно ставить и, будем надеяться, отвечать на них, не интересуясь тем, каково техническое обеспечение связанных с ними когнитивных операций.

В каком-то смысле то же самое можно сказать и о другой области философских исследований, привлекающей большое внимание, - философии языка. Во второй половине столетия имело место тесное сотрудничество между лингвистическими и философскими,

стр. 16

особенно логическими, исследованиями. Однако философская релевантность работы лингвистов умерялась часто используемой лингвистами стратегией подхода к семантическим явлениям через их синтаксические проявления. Это великолепная стратегия в пределах своих возможностей, но в конечном счете эти возможности серьезно ограничены.

Не будет чрезмерным упрощением предположить, что то самое малое самое, что произвели синтаксически ориентированные исследования, была синтаксически определенная форма, такая как "логическая форма" Хомского, которая, как утверждают, служит основой семантической интерпретации рассматриваемого языка. Даже если это было бы так, это все равно оставляло бы невыполненной большую часть работы семантической теории. Потому что интерпретация предложения не выполняется одним махом, но предполагает пошаговый процесс. Даже методологически языковые регулярности бывает легче уловить, формулируя их относительно той стадии процесса интерпретации, на которой они начинают играть роль. В итоге, генеративная лингвистика не сумела синтезировать синтаксис и семантику.

Я не хочу сказать, что не было приложено усилий или что на философском рынке нет обещающих идей, быть может в форме применения новых "озарений" в логике. Здесь прогресс в формальной семантике и даже в логике кажется весьма многообещающим. Например, на лингвистические дискуссии относительно синтаксиса и семантики отрицания был бы пролит новый свет, если бы оказалось, как можно предполагать, что в любом достаточно богатом выразительными средствами языке неявно (а может быть и явно) имеют место два логически различных понятия отрицания, не отличающиеся друг от друга синтаксически в большинстве человеческих языков.

Быть может, есть также и своя мораль в истории философии когнитивной науки (и философии языка), применимая к использованию формальных методов в философии вообще, примером чего может служить, использование семантики возможных миров или формальная эпистемология. Такие предприятия не являются самодостаточными и независимыми от проблем интерпретации и других более широких проблем. Подобные приложения должны основываться на прочном интерпретационном базисе, обычно с помощью реалистичной теории моделей. Например, некоторые из понятий в чисто формальных версиях семантики возможных миров не интерпретируемы в некоторых контекстах их употребления, например понятия "жесткого десигнатора" или "назад смотрящего оператора" (backward-looking operator). В качестве упражнения по истории философских идей я предполагал, что даже метафизические и другие философские взгляды таких выдающихся мыслителей, как Тарский, Гёдель или Крипке, можно иногда рассматривать как следствия или рационализации их идей в области технической логики, а не как вдохновленные их формальной работой.

Как в философской методологии, так и в теории языка немало путаницы и вреда порождалось обычно предвзятым способом отделения друг от друга семантики и прагматики. Ошибочно упускается из вида возможность того, что смысловые отношения, изучаемые в семантике, конституируются управляемыми правилами действиями людей (вместе с их интерпретациями), которые предположительно изучаются в прагматике. Витгенштейн подчеркнул эту часто упускаемое из вида обстоятельство своим понятием "языковой игры". К сожалению, в ряде случаев использования теоретико-игровых идей в теории языка упускается из вида семантическая значимость изучаемых игр.

В этом и во многих других направлениях есть много прекрасных возможностей для философских исследований. Однако, чтобы иметь возможность ими воспользоваться, философам может понадобиться принять более критический подход к основаниям различных теорий и традиций философских исследований.

ЛИТЕРАТУРА

Блуменберг 1981 - Blumenberg H. Die Lesbarkeit der Welt. Suhrkamp, 1981.

Куш 1989 - Kush M. Language as Calculus vs. Language as the Universal Medium. Springer, 1989.

Хинтикка 1997 - Hintikka J. Lingua Universalis vs. Calculus Ratiocinator. Springer, 1997.

стр. 17