2. Истина, парадоксы и интуиция

Одним из симптомов изменившегося отношения к миссии философии является тот, что традиционные "философские проблемы" рассматриваются не как вопросы, на которые нужно ответить, а как темы, вдохновляющие на их представление, подобно исполнению классических музыкальных композиций. Особенно четкий пример этого дают традиционные (и более новые) логико-философские парадоксы, такие как парадоксы лжеца или кучи, парадокс Мура "X, и я не верю, что X", парадоксы бесконечности или парадокс высказываний о будущих возможных (не необходимых и не невозможных) событиях. Есть достаточно оснований осознавать и ценить такие парадоксы: они важны исторически, и они могут служить наилучшим способом вводить изучающих предмет в относящуюся к ним проблематику. Но тот факт, что для большинства традиционных парадоксов существуют определенные решения, означает, что представление их как предметов для серьезного исследования граничит со смехотворным.

Специфический симптом рассматриваемого синдрома - судьба понятия истины в философской дискуссии. Некоторые так называемые теории истины стремятся отделаться от истины, заменив ее такими понятиями, как "утверждаемость" или "когерентность". Вместо того, чтобы понимать философскую деятельность как поиск истины, некоторые философы превращают ее в некоторый вид культурного дискурса ради дискурса. Судьба "понятия истины" симптоматична и в других отношениях, как мы увидим дальше.

стр. 5

Еще одним симптомом этого пораженческого взгляда на задачу философского исследования является преобладание представления о философии как экспликации наших идей, понятий и "интуиции". Такая экспликация, несомненно, является частью задач философского анализа, но это даже не самоокупающееся предприятие. Просто выразить себя более ясно не есть экспликация. Для последней нам нужен более объемный и проливающий свет концептуальный каркас, в который мы могли бы перевести наши идеи. Самообман - предполагать, что такой подходящий каркас уже существует где-то в туманных глубинах наших умов. А построение такого каркаса уже не дело одной только экспликации.

Излюбленный метод сторонников философии как экспликации состоит обычно в ссылках на интуицию. И в более общем плане такие ссылки служат скрепами в практике аргументации большинства аналитических философов. К сожалению, у этой практики есть серьезный недостаток. Принятие, зачастую молчаливое, представления о философии как экспликации привело философов к неправильному пониманию эпистемологического статуса интуиции. Интуицию правильней всего понимать не как источник истин или подкрепляющих ее свидетельств, а как законный источник многообещающих, но обычно пробных усмотрений, не слишком отличающихся от пирсовской "способности угадывать правильно". К сожалению, такие догадки имеют удостоверяющую силу, только если мыслитель, о котором идет речь, имеет независимые основания полагать, что интуиция способна давать подлинную информацию. Прежние философы, опиравшиеся на интуицию (открыто или по существу) в типическом случае имели какие-то основания так думать. Аристотель верил в фактическое осуществление форм в сознании, рационалисты верили во врожденные идеи, Кант доказывал, что формы чувственного восприятия наложены на все наши интуиции, а Дж. Э. Мур верил в прямой ("интуитивный") доступ разума к осознаваемым объектам. Увы, современные мыслители не могут представить никакой подобной поддержки своим интуициям, за исключением картезианского лингвиста Ноама Хомского. Поэтому их обращения к интуиции не могут иметь никакой подтверждающей силы. Со всякой подобной практикой использования интуиции надо покончить, потому что она серьезно подрывает возможность философскому исследованию давать интересные результаты, не говоря уже о достоверных. Однако лишь недавно в философских дискуссиях были поставлены серьезные вопросы о доверии к интуиции.

Недавно одна группа философов отвергла практику обращения к своим собственным интуициям, отстаивая вместо нее (под названием "экспериментальной философии") эмпирическое исследование человеческих интуиции вообще. Эта исследовательская стратегия не нова. Ее предвосхитил и практиковал Арне Несс еще в 1930-х гг. Это шаг в нужном направлении, но он не отменяет общих возражений против апеллирования к интуиции.

Практика обращения к интуиции опасна также и потому, что может приводить к самонадеянной иллюзии, будто философы имеют привилегированный доступ к важным истинам. Одна из форм этой иллюзии - вера в существование особой метафизической необходимости, которую можно обнаружить с помощью интуиции. Другая, связанная с первой, форма - вера в то, что мы можем достичь метафизических истин, исследуя постулируемые возможные миры. Эмпирически ориентированные мыслители имели привычку высмеивать метафизиков германского типа, которые любили находить великие истины "в глубине своего сознания ("in der Tiefe seines Bewusstseins"). Некоторые недавние продвижения в рамках аналитической философии напрашиваются на подобные насмешки.

Теория истины также представляет собой предметный урок на тему еще одной вызывающей беспокойство тенденции в мире философских исследований. Она состоит в раздроблении усилий философов, не столько на разные "школы" в обычном смысле, сколько на группы по интересам, отчужденные друг от друга. Недавние дискуссии по поводу так называемых "теорий истины" исходят из предположения, что в философски релевантном смысле истина эксплицитно неопределима. Это предположение восходит к основополагающей монографии Альфреда Тарского 1935 г. об истине. Но хотя результат Тарского о такой невозможности технически корректен, он исходит из слишком узкого понимания ло-

стр. 6

гики и потому не имеет ни малейшего отношения к возможности определить истину для целей философии. Однако участники рассматриваемых дискуссий, похоже, то ли пребывали в блаженном неведении новейших результатов, то ли (скорее) отказывались дозволить истине об истине тревожить их кружковые занятия.