Вдвойнѣ противъ Государевыхъ крестьянъ тяжело было положенiе Юрьевскихъ монастырскихъ крестьянъ

подъ жестокимъ управленiемъ «приказчиковъ» и при взносѣ двойныхъ оброковъ на монастырскую и Государеву казну. Въ монастырскихъ книгахъ помѣщаются слѣдующiе налоги: «подушная подать, кабальный хлѣбъ, рублевый оброкъ, пятина, помольныя, свиточныя, куничныя, выводныя и свадебныя деньги». Въ «денежныя книги» писали: оброчныя, бобыльскiя, за годовыхъ работниковъ, за косцовъ, прикащиковъ, съ водяныхъ мельницъ, урковыхъ деревень, за конюшенные припасы, за кровельный тесъ. Въ «хлѣбныхъ вѣдомостяхъ» указываются сборы натурою: а) хлѣбъ: рожь, овесъ, ячмень, конопля, горохъ: б) столовые припасы: соленые грибы, малина, смородина, брусника, черника, сухiе грибы; здѣсь же о сборахъ холста и прядева.

Неисправное внесенiе всѣхъ этихъ налоговъ было обычнымъ явленiемъ и зависѣло отъ побѣговъ крестьянъ и перiодическихъ неурожаевъ, вызывавшихъ общую скудность, вслѣдствiе чего крестьяне вымаливали у монастыря «обожданiя» уплаты податей, жаловались, что платежныхъ средствъ у нихъ «самое умаленiе», грозившее имъ порой, по необходимости «съ отчаянiемъ животишки свои бросить и съ Богомъ уйти». Монастырское начальство или откладывало или прекладывало недоимки съ денегъ на натуру или, къ великой радости крестьянъ, заставляло отработать недоимки и въ рѣдкихъ случаяхъ просто умалчивало о нихъ.

При взглядѣ на вотчины, какъ данныя только «для кормленiя», всѣ, за исключенiемъ экономической, стороны жизни монастырскихъ крестьянъ, само собой отдалялись на второй планъ и порой какъ бы совсѣмъ выходили изъ круга заботъ монастыря, а если и подвергались регламентацiи монастырскаго начальства, то опять таки соотвѣтственно большей или меньшей близости ихъ къ экономическому стоянiю вотчинъ. Для надзора за вотчиннымъ хозяйствомъ въ каждомъ погостѣ, а иногда и по волостямъ находился назначенный отъ монастыря управитель или приказчикъ изъ свѣтскихъ или монашествующихъ лицъ. Такiе — свѣтскiе — приказчики жили напр., въ Негижмѣ, какъ видно изъ собственноручной подписи одного изъ нихъ на пожертвованной въ Георгiевскую церковь

С. 315

богослужебной книгѣ. Негижма, судя по сравнительной величинѣ взносовъ (таможенный сборъ, напр., былъ здѣсь двойной по сравненiю съ Пудогой — 2 р. съ полтиной) являлась самой людной и доходной изъ Олонецкихъ вотчинъ Юрьева монастыря.

Приказчики изъ монаховъ, если они постоянно пребывали на мѣстѣ назначенiя, носили названiя «посельскихъ монаховъ», а если временно, то смотря по роду назначенiя назывались «пятинными монахами — для сбора пятиннаго оброка», «конюшенными», ѣздившими для надзора за монастырскими пастбищами и проч. Всѣ эти лица во избѣжанiе превышенiя власти и «своеволiя» должны были руководиться инструкцiей по которой приказчикъ д. былъ избирать десятскихъ и сотскихъ и брать съ крестьянъ подписку не держать бѣглыхъ драгунъ, матросовъ, раскольниковъ, разбирать споры «по сущей правдѣ», отнюдь не давать отдѣлять безъ указу прочь на другiе дворы и земли сыновей, братьевъ, племянниковъ, зятевей и шурьяковъ, дабы оные отъ этого не могли приходить въ каковую нищету и недостатки, отчего бы къ побѣгу способа не было». Отдавать дочерей въ замужество или вдовъ за второго и третьяго мужа въ своихъ вотчинахъ крестьяне могутъ безъ выводныхъ писемъ, но съ уплатой 50 к. куничныхъ денегъ за бракъ, а «въ постороннiя вотчины безъ данныхъ отъ монастыря отпускныхъ писемъ и не получа выводныхъ денегъ, не отпущать, а самимъ имъ крестьянамъ безъ выводныхъ писемъ тоже отнюдь не брать, а кѣмъ такiя выводныя письма получены будутъ, оныя всѣ прислать для содержанiя въ монастырь неудержно». По § 9 приказчикъ въ монастырскiе лѣса и угодья постороннихъ промышленниковъ отнюдь никого не долженъ впущать, да и самимъ монастырскимъ крестьянамъ для поставки тѣмъ промышленникамъ лѣсу на подрядъ не давать и денегъ за то брать не допущать; подъ жестокимъ наказанiемъ, онъ д. былъ слѣдить, не лежатъ ли въ праздности или не владѣетъ ли кто безданно монастырскими землями.

Содержанiе прикащика во время бытности его въ вотчинѣ составлялъ слѣдующiй, «взимаемый со крестьянъ, прикащицкiй трактаментъ: денегъ по рублю по 60 к., да за овечью шерсть по 2 по 4 коп. съ выти, да въѣзжаго и отъѣзжаго со всякаго двора по 6 коп., съ бобылей бобыльщины — по 5 к. съ человѣка, ржи и овса въ старую мѣру и подводъ для себя, а для розсылокъ въ ходоки — одного человѣка. Обезпеченный содержанiемъ приказчикъ д. былъ обидъ напрасныхъ не чинить и взятковъ не брать». Но

С. 316

памятовали ли наказъ этотъ Заонежскiе приказчики, жившiе на кормленiи за 700 верстъ отъ монастыря и имѣвшiе въ инструкцiи такой грозный §: всѣ наряды монастырскiе брать съ крестьянъ «безостановочно и бездоимочно», ибо убытки взыщутся съ собственнаго твоего кошта съ немалымъ истязанiемъ? Приведенный параграфъ особенно заставлялъ приказчиковъ заботиться о пополненiи монастырскихъ житницъ, у которыхъ д. были стоять сторожа и стеречь накрѣпко; для записи каждаго умолота хлѣба въ вотчинахъ существовали особыя умолотныя книги.

Недоимки вотчинъ, недохватки при вербовкѣ рекрутовъ влекли за собой строгiе монастырскiе указы приказчику, которые, хотя и прочитывались «при всемъ полномъ скопѣ крестьянъ», но «сверхъ чаянiя» нерѣдко приходились не по нраву мужикамъ», вызывали бурныя сцены возмущенiй и насилiй, что видно изъ архивныхъ монастырскихъ записей XVII и XVIII в. в.

Обыкновенно дѣло происходило такъ. — Прежде всего при созывѣ «на скопъ» для прочтенiя указа, крестьяне, по предварительному уговору, отговаривались исполнить требованiе, выставляя причиною неявки какое-либо домашнее дѣло или болѣзнь, а затѣмъ принуждаемые приказчикомъ и десятниками, хотя и собирались «для выслушиванiя» указа, но вскорѣ «горлачествомъ своимъ» принуждали прикащика прекратить чтенiе и приступить къ разъясненiю, что «указъ», дескать, къ ихъ же крестьянской пользѣ служитъ, или же взявъ въ руки полку, бить по спинамъ и головамъ смутьяновъ горлановъ, дабы впредь супротивничать и озорничать имъ было неповадно». Если и это оказывалось недостаточно для водворенiя порядка и возбужденiя должнаго вниманiя къ указу со стороны слушателей, то въ дѣло иногда употреблялось и военное оружiе, которое, вѣроятно на случай опасности, приказчики имѣли при себѣ. Одинъ приказчикъ въ началѣ XVIII в. употребилъ напр. въ дѣло «кортикъ» при отказѣ крестьянъ выдать «добромъ» оброки и рекрутовъ «полностью по указу». Но подобные энергичные способы «взиманiя» не всегда обходились благополучно и для самихъ приказчиковъ. Бывали случаи, крестьяне «съ рогатинами и винтовками выбѣгали къ мѣсту сборища» и тогда злополучному и неумѣлому «приказчику» приходилось плохо: его били жестоко, со всѣми ужасами дикой расправы, били до полумертвiя».

И вотъ затѣвалось «судное» дѣло. Побитый приказчикъ посылалъ рапортъ въ монастырь съ подробнымъ изложенiемъ «по чистой совѣсти (?) и безъ утайки» обстоятельствъ своей неудачной

С. 317

миссiи. Но что же могли сдѣлать хозяева монахи? Духовныя средства въ родѣ внушенiй и увѣщанiй они не всегда употребляли въ дѣло, хотя и совѣтовали иногда эти средства приказчикамъ и писали объ этомъ въ вотчины къ мѣстнымх священникамъ. Чаще же бывало такъ, что въ силу несудимыхъ грамотъ настоятели Юрьевскiе сами начинали слѣдствiе по дѣлу, отмѣчая своею рукой на рапортѣ приказчика: «послать немедленно нарочитаго человѣка и велѣть тыя деревни крестьянамъ виновныхъ выдать и, забравъ таковыхъ, пригнать въ монастырь, а какъ будутъ приведены — допрашивать». Показанiя по дѣлу каждаго свидѣтеля записывались особо и клонились, разумѣется, къ оправданiю себя и опроверженiю изложеннаго въ рапортѣ приказчика. Въ большинствѣ случаевъ и почти всегда подобныя «ссоры» кончались общимъ примиренiемъ, такъ какъ большею частью носили характеръ взаимныхъ обидъ. На основанiи каждаго «судоговоренiя» составлялось непремѣнно «дѣло», въ концѣ котораго архимандритъ—судья собственноручно дѣлалъ резолюцiю: «взять съ крестьянъ хлѣбъ» или — «доправить деньги» и т. под. безаппеляцiонныя рѣшенiя³³!

Кромѣ сбора оброковъ и рѣшенiя недоразумѣнiй между крестьянами у приказчика былъ еще цѣлый рядъ дѣлъ, для «безобиднаго» рѣшенiя которыхъ требовалась также довольно сложная процедура³⁴. Это такъ называемые «земельные споры», заурядные при отсутствiи правильной планировки мѣстностей и точнаго размежеванiя земель. Споры эти довольно скоро и почти всегда рѣшались «полюбовно» на мѣстѣ при участiи мѣстныхъ жителей изъ старожиловъ, какъ о томъ говоритъ и «отводная» на земли Вяжицкому и Юрьеву монастырямъ от 15 iюня 1505 г.¹⁾ Въ ней читаемъ: «се азъ Еѳимей Вяжицкаго м. старецъ да азъ слуга Юрьева м. Кузьма прошли есьмя межу (въ другихъ подобныхъ актахъ говорится о прохожденiи съ несенiемъ надъ головой земли и иконы) по любви промежи Сѣкозара и Рындозера отъ Шалы рѣки на Раймуевы нивы, Лычные горы, Кукоозерское Соломя, на Тетеревинной мохъ, на Шали рѣкѣ падунъ, на Ерихновы нивы, отъ Овдѣевой нивы прямо къ Шалѣ рѣкѣ промежу двухъ Лайбинъ. А вели Юрьевскiе старики межники (шестеро). А кто черезъ той розводъ черезъ межу перейдетъ, и ино на томъ 5 руб. Новгородскiя».

Въ рѣчи о вотчиномъ управленiи²⁾ авторъ «Исторiи Юрьева

С. 318

монастыря» рисуетъ въ общемъ не веселую картину жизни Юрьевскихъ вотчинныхъ людей, но въ то же время онъ находитъ неприложимыми къ нимъ слова I. Грознаго, сказанныя на Стоглавомъ соборѣ о монастырскихъ крестьянахъ вообще: «крестьяне монастырскіе алчутъ и жаждуютъ и не имѣютъ покоя и терпятъ всякія нужды». — «На основаніи подлинныхъ письменныхъ данныхъ, пишетъ іером. Валентинъ, можно сказать, что въ бѣдствіи, «въ оскуденіи» Юрьевскій крестьянинъ, не смотря на всю строгость указовъ о сборах въ пользу монастыря, смѣло шелъ въ монастырь и находилъ въ настоятеляхъ милостивыхъ, хотя и безъ поблажки защитниковъ и оборонителей отъ несправедливыхъ дѣйствій расходившихся не въ мѣру за глазами своего начальства слугъ монастырскихъ, находя въ своихъ настоятеляхъ истинныхъ отцовъ и благодѣтелей. Съ неподдѣльною искренностью обращались крестьяне къ нимъ въ своихъ нуждахъ и настоятели, — продолжаетъ характеристику отношеній іером. Валентинъ, — съ такой же искренней отзывчивостью приказывали «выдать» или «не брать» съ крестьянъ чего-либо, смотря по роду просьбы. Благодаря такимъ «сердечнымъ (?)», по выраженію самихъ крестьянъ, отношеніямъ самый характеръ управленія Юрьевскими вотчинами д. былъ естественно носить особый, нѣсколько своеобразный оттѣнокъ, далеко не похожій на характеръ свѣтскаго крѣпостничества.

________

Кромѣ большихъ поборовъ и несправедливаго — съ превышеніемъ власти отношенія ближайшаго чиноначалія тяжелымъ бѣдствіемъ для Юрьевскихъ и государевыхъ вотчинниковъ въ Пудогѣ были частыя нападенія враговъ. Съ самаго ранняго времени Пудожскій край не мало пострадалъ отъ грабежей удалыхъ Новгородскихъ ушкуйниковъ и дѣтей боярскихъ. Въ 1448 г., во время преслѣдованія Дм. Шемякою вел. кн. Василія Темнаго, «за Волокомъ Онего и Каргополѣ и Пудогу повоеваша и пограбиша шестники». Грабежи продолжались и XVI в. уже со стороны «свейскихъ нѣмецъ¹⁾ и завершились страшнымъ для всей Руси литовскимъ разореніемъ. Ужасы этого разоренія Пудога пережила уже послѣ освобожденія Москвы²⁾ вѣроятнѣе всего въ концѣ 1613 г. Воровскія

С. 319

шайки, состоявшія изъ литовцевъ, поляковъ, запорожцевъ и русскихъ измѣнниковъ, начали наводнять Вытегорскіе и Каргопольскіе предѣлы еще въ концѣ 1612 г. Въ октябрѣ и декабрѣ этого года ими сдѣлано было три приступа на Каргополь и произведены большія опустошенія въ окрестностяхъ, тогда же воры успѣли предать огню и мечу деревни Андомскаго погоста и Муромскій монастырь. Надвигалась гроза и на Пудогу. До сихъ поръ ее спасала отъ воровъ не сила ратная и не засѣки въ лѣсахъ, а только то, что «живутъ они въ дальномъ разстояніи, за большими перегонами, да дороги къ нимъ прошли плохіе: зашли все мхи да озера». Но разореніе сопредѣльныхъ съ Пудожскими Каргопольскихъ и Вытегорскихъ волостей и особенно Андомскаго погоста (всего въ 70 верстахъ), черезъ который прискакали въ Пудогу гонцы «съ Тифины», заставило Пудожанъ встрепенуться, подумать о дѣйствительныхъ средствахъ защиты, позаботиться о томъ, «кабы изневѣстно воры въ порѣчьяхъ (р. р. Водлы, Шалы, Колоды, Черной) людей не изъѣхали, крестьянъ не посѣкли, и животовъ не пограбили бы и дворовъ не пожгли». И вотъ, въ трудную минуту «старосты и цѣловальники и всѣ крестьяне Пудожскаго уѣзда челомъ бьютъ³⁾, взывая о помощи (раньше 27 окт. 1613 г.)⁴⁾ въ Каргополь къ господамъ князю Ив. Андр. Дашкову и Каргопольскаго уѣзда старостамъ и цѣловальникамъ и всѣмъ живущимъ людямъ». Извѣстивъ, со словъ «гонца Мордвинова съ казаки», что «Нѣмецкіе и Литовскіе люди стоятъ обостражасе въ острожкѣ на Вытегрѣ», что они были уже въ Андомѣ, Пудожане пишутъ: «было де воровъ 300 человѣкъ, а нынѣ де къ нимъ идутъ другая 300 человѣкъ… и вамъ бы господа, насъ ворамъ не подати; а стать бы вмѣстѣ на литовскихъ людей и засѣки, гдѣ пригоже, крѣпити, а воровъ бы въ порѣчья не пропустити; а отписки бы, господа, росписали по всѣмъ станомъ и по волостямъ и совѣтъ доброй межъ себя совѣтовали и гонцовъ скоро на подводахъ посылали и подводы бы, господа, съ гончиками давали не издержа». Но изъ Каргополя, который каждый день могъ ожидать повторенія вражескихъ приступовъ, трудно было ожидать просимой помощи; вѣроятно ея и не было послано и беззащитную Пудогу постигла участь сопредѣльныхъ погостовъ и волостей. Въ актахъ историческихъ

С. 320

нѣтъ описаній разоренія Пудожскаго края; о хозяйничаньѣ здѣсь воровъ говорятъ и то всколзь только «данныя Палеостровскому м. (отъ 31 марта 1623 г.) на ¾ мельничныхъ хоромишекъ и съ мельничною желѣзною снастью, что осталось на р. Рагнуксѣ отъ разоренія нѣмецкихъ и литовскихъ людей»¹⁾. Но если не письменные памятники, то память народная до сихъ поръ живо хранитъ сказанія о панахъ разбойникахъ, стершихъ съ лица земли не одинъ десятокъ деревень и въ Пудожскомъ краѣ. Отъ разбойниковъ‑воровъ прекратила напр., свое существованіе дер. Кершино (въ верховьѣ р. Черной), которая подъ названіемъ «Киршинъ омутъ» и посейчасъ остается отмѣченной на подробнѣйшей картѣ Россіи въ С.-Петербургской Импер. публ. библіотекѣ. Даже спустя 3‑4 года послѣ лихолѣтія, въ которые многіе изъ спасшихся отъ воровъ крестьянъ успѣли устроить себѣ хоть какое-либо жилье, въ одной Юрьевской вотчинѣ не досчитывалось все-таки 3 деревень, но зато прибыло 20 слишкомъ пустошей и оказалось 101 дворъ пустыхъ»! Страшному разоренію соотвѣтствовала и громадная численность воровъ. На Каргопольско-Пудожскіе предѣлы ихъ приходилось до 15.000. Объ этомъ можно заключить изъ того факта, что уже въ 1615 г. изъ у. у. Каргопольскаго и Бѣлозерскаго³⁵, по вызову Царя вступило въ походъ казаковъ отъ 30 до 40 тысячъ, хотя болѣе мелкія шайки продолжали свирѣпствовать и опустошать Каргопольскій край до 1620 г.²⁾

Послѣ Литовскаго разоренія жизнь Пудожскихъ крестьянъ довольно быстрыми шагами входила въ обычную колею и черезъ 15 лѣтъ число душъ и дворовъ въ монастырской и въ Государевой вотчинахъ удвоилось, какъ видно изъ сравненія переписей 1628 и 1616‑17 г. г. Въ 1628 г. Юрьевскихъ крестьянскихъ дворовъ числилось уже 267. Изъ этого числа въ 1665 г. убыло 22 двора, насельники которыхъ неизвѣстно въ какихъ видахъ выведены были въ Государевы заонежскіе Лопскіе погосты³⁾.

При Петрѣ Великомъ жители Пудожскаго края, наравнѣ съ жителями другихъ мѣстностей привлекались на общественныя работы какъ въ своемъ краѣ (на заводы), такъ и въ строившійся Петербургъ, одна изъ окраиныхъ улицъ котораго (на Выборгской сторонѣ) названа была Пудожской.

С. 321

Въ Царствованіе Екатерины II, въ 1764 г., совершилась секуляризація церковныхъ имѣній. Съ этого года прекратилась зависимость и порвалась многовѣковая связь между Юрьевскимъ монастыремъ и его бывшими вотчинными людьми въ Пудогѣ и въ другихъ мѣстностяхъ. Настоятелемъ Юрьева м. въ памятный годъ секуляризаціи имѣній былъ архимандритъ Iоанникій II-й.

X.